Текст книги "Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)"

Автор книги: Григорий Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 46 страниц)

Герасимов получил от Азефа подробное описание примет Карла и приблизительное указание на тот район Финляндии, где

он живет¹⁷²⁴. Разумеется, Азеф по своему статусу в ЦК должен был знать гораздо больше, в том числе и точное место пребывания Трауберга. Но Азеф из осторожности не стал сообщать начальнику охранки ничего более конкретного.

Между тем в Териоках осенью 1907 г. жил знаменитый журналист В. Л. Бурцев, к тому времени уже подозревавший Азефа в связях с полицией. Он очень сблизился с Траубергом.

Они говорили друг с другом чрезвычайно откровенно, как выразился Бурцев – «интимно», «по душам». Согласились поддерживать друг друга всем, чем можно. Вначале журналист, у которого в тот момент имелись определенные средства, помогал Карлу материально и доставал для него ценную информацию – о полицейских агентах, процессе над Рогозинниковой и т.п. Затем Трауберг, поняв всю важность сообщений Бурцева, объявил, что отряд решил выдавать ему – уже оставшемуся почти без денег – каждый месяц 100 или 200 рублей на его «расследования»¹⁷²⁵.

Двое новых друзей часто обсуждали политический террор и, в частности, причины успеха или провала тех или иных террористических актов. Трауберг объяснял все неудачи ошибками организации, перехваченными письмами, предательством арестованных, а иногда и болтовней людей из высших партийных структур. Журналист же говорил о провокации в центре ПСР. И однажды он решился поведать руководителю ЛБО свои подозрения насчет Азефа¹⁷²⁶.

Сразу скажем, что содержание бесед Бурцева и Карла об Азефе известно лишь по двум документам, исходящим от самого журналиста, – его показаниям в эсеровской Судебно-следственной комиссии по делу Азефа от 25 мая 1910 г. и воспоминаниям, написанным в 1923 г. Чернов еще в 1910 г. ставил под сомнение рассказ Бурцева¹⁷²⁷. Мы тоже не уверены в полной достоверности всех свидетельств «охотника за провокаторами». Некоторые его воспоминания по теме «Трауберг – Азеф» вызывают серьезные

вопросы. Кроме того, версии Бурцева 1910 и 1923 гг. в ряде моментов расходятся и между собой.

Итак, Бурцев спросил Трауберга, может ли он сообщить ему нечто, о чем тот никому не скажет. Глава ЛБО дал такое обещание и впоследствии сдержал его. Бурцев заявил, что, по его мнению, в ЦК есть провокатор, и это Азеф¹⁷²⁸.

Согласно версии 1923 г., Карл, не желая обидеть журналиста резким словом, мягко возразил, что это «предположение недопустимо», и оборвал разговор. Через неделю, на следующем свидании, когда Бурцев опять затронул эту тему, Трауберг не только колебался, но даже стал допускать возможность его правоты. А спустя еще неделю Трауберг уже говорил, что почти не сомневается в догадках Бурцева и сам примет меры для расследования подозрений относительно Азефа. Руководитель отряда также известил журналиста о том, что имеется указание на Азефа как полицейского агента в некоем послании из Саратова¹⁷²⁹.

Речь здесь шла о следующем. Осенью 1907 г. эсерка М. И. Милашевская прислала в ЦК ПСР письмо, в котором со слов мелкого чиновника Саратовского охранного отделения Астафьева¹⁷³⁰ сообщались сведения о пребывании в Саратове в августе 1905 г. Филипповского – важнейшего сотрудника полиции в рядах эсеров¹⁷³¹. Время нахождения в городе и описание внешности агента безоговорочно указывали на Азефа. Однако вера членов ЦК в его революционную честность, а также полицейский источник информации привели к тому, что это послание осталось без последствий¹⁷³².

По версии 1910 г. о саратовском письме Карл упомянул в первом же разговоре. При этом, услышав об Азефе, он немного вздрогнул и высказался так: «Это ужасная вещь, это страшная вещь»¹⁷³³. На одной из последующих встреч глава ЛБО уже допускал, что Бурцев прав, но при этом напомнил ему о роли Азефа в прошлой боевой деятельности ПСР. Журналист ответил, что знает обо

всём, однако у него тоже есть своп основания подозревать Азефа. После этого Карл обещал Бурцеву, что «уединит» отряд таким образом, чтобы Азеф не имел никакого отношения к делам ЛБО и не мог следить за его деятельностью¹⁷³⁴.

Что в обоих этих вариантах представляется странным?

Во-первых, о послании Милашевской было извещено меньше половины членов тогдашнего ЦК ПСР – трое из семи¹⁷³⁵. И вдруг об этом каким-то чудом узнает глава ЛБО. Сообщить о письме ему мог разве что Гершуни, но тот до самой смерти 4 (17) марта 1908 г. в Цюрихе полностью доверял Азефу¹⁷³⁶ и вряд ли стал бы распространяться о документе, могущем повредить его репутации. Хотя, конечно же, нельзя полностью исключить, что кто-то всё же разболтал Траубергу об этом послании.

Во-вторых, не вполне согласуется с утверждениями Бурцева поведение Трауберга после неожиданного ареста, который должен был только усилить его подозрения, если они присутствовали в такой степени, как заявлял Бурцев. Согласно воспоминаниям члена ЦК ПСР А. А. Аргунова, встречавшегося в том же 1908 г. с участником процесса над Траубергом адвокатом П. Н. Переверзевым, Трауберг во время одного из свиданий со своим защитником С. П. Елисеевым «делился впечатлениями по поводу провала отряда и высказал подозрение, что около центра, может быть, есть провокация», однако «не настаивал на этом и не указывал лица; напротив, он слал всем свой братский „привет“»¹⁷³⁷. Что глава ЛБО, находясь в заключении, не выдвигал никаких обвинений в адрес Азефа, подтверждает также Чернов; да и сам Бурцев, давая показания в 1910 г., был поставлен в тупик, когда его внимание обратили на этот факт¹⁷³⁸. Единственное свидетельство, согласно которому арестованный Трауберг назвал имя Азефа как провокатора,

принадлежит Л. А. Леонтьевой¹⁷³⁹, но оно не заслуживает доверия: это явная аберрация памяти под впечатлением от позднейшего разоблачения Азефа. Мы еще остановимся на этом вопросе в связи с аналогичными утверждениями Леонтьевой касательно Лидии Стуре.

Подведем итоги. У нас два возможных объяснения всех этих неувязок.

Первое – Бурцев, быть может лишь чуть-чуть преувеличивая, в целом говорит правду, и тогда остается предположить, что Карл, даже оказавшись в тюрьме, всё же не решился без достаточных доказательств обвинять в измене одного из лидеров ПСР.

Второе – Бурцев очень сильно преувеличил лояльность Трауберга к бурцевским предположениям насчет Азефа и, возможно, кое-что прямо присочинил, а потом убедил себя в том, что всё так и было на самом деле.

Вторая версия кажется нам более вероятной.

Арест А. Д. Трауберга

Сложно до конца установить обстоятельства, при которых петербургская охранка смогла выйти на Трауберга. Сам Герасимов по каким-то своим соображениям (видимо, оберегая Азефа и опасаясь очередной утечки информации в руки Бурцева) сообщал в полицейских донесениях не вполне достоверные факты. И даже по прошествии множества лет, в начале 1930-х гг., он не стал раскрывать многих деталей.

В материалах полиции¹⁷⁴⁰ и в составленном на их основании обвинительном акте по делу главы ЛБО¹⁷⁴¹ воспроизводится версия Герасимова, что в ноябре 1907 г. столичное охранное отделение получило данные о проживании Карла на даче Боргоэна в Келломяках. Помимо этого, излагается история слежки за Марией Павловной Ивановой – матерью членов отряда Елены и Николая

Ивановых, первая из которых наряду с Шенберг жила в одном доме с Траубергом. Не входя, по-видимому, в ЛБО, Мария Иванова оказывала услуги отряду. Собственно, она и сняла в сентябре на свое имя дачу Боргоэна, а затем неоднократно ездила туда к дочери, привозя в Келломяки одежду и еду. С начала ноября филеры петербургской охранки внимательно следили за каждым шагом пожилой женщины и зафиксировали несколько ее приездов на дачу, а также встреч с дочерью и неким мужчиной, т.е. Траубергом¹⁷⁴².

В действительности Герасимов не мог ни от кого узнать точный адрес проживания руководителя ЛБО. Азеф не дал ему таких сведений, а Масокин про дачу Боргоэна не знал и поведал лишь то, что Распутина и Леонид один раз сошли с поезда именно в Келломяках¹⁷⁴³. К тому же все свои откровенные и полуоткровенные показания Масокин давал уже после ареста Карла – 26-28 ноября 1907 г. и 27 февраля – 2 марта 1908 г.

В своих воспоминаниях Герасимов пишет, что Азеф помог ему проследить Трауберга¹⁷⁴⁴. И всё. Более подробно излагает эту историю Николаевский – разумеется, со слов самого бывшего начальника столичной политической полиции.

Вся агентура была мобилизована для поимки Трауберга. Все получаемые сведения сопоставлялись с теми, что передал Азеф три свидании с Герасимовым. Благодаря Азефу петербургская охранка знала, кого искать, и отчасти – где. На всех станциях Финляндской железной дороги велось усиленное наблюдение. Но выйти на место жительства главы ЛБО удалось достаточно случайно – один из сравнительно мелких агентов в военной организации ПСР указал на человека, связанного с отрядом (надо полагать – на Марию Иванову). Через нее и выследили жилище Карла¹⁷⁴⁵.

Герасимов решил задержать всех лиц, проживавших на даче Боргоэна. Но русская полиция в то время не имела права без

согласия местных властей производить аресты и обыски на территории автономной и конституционной Финляндии. Столыпин лично помог Герасимову, санкционировав его действия¹⁷⁴⁶.

Согласно официальным документам, ранним утром 22 ноября 1907 г. полковник В. П. Уранов с помощниками, приехав на дачу Боргоэна в Келломяки, нашли все двери запертыми. Пришлось взломать их, потому что жильцы не желали открывать ворота. Пока Уранов возился со взломом, обитатели дачи суетливо бросали разные предметы в отхожее место. Оттуда потом извлекли: рукописный план Государственного Совета, револьверы, патроны к ним, обширную переписку, множество фотографий членов ЛБО, оболочку для бомбы. В доме были также найдены отчет о процессе над Рогозинниковой и различная эсеровская литература¹⁷⁴⁷.

Схваченные на даче мужчина и две женщины отказались назвать себя. Кто они такие – в момент задержания известно не было¹⁷⁴⁸. Однако уже 3 декабря 1907 г. в докладе столичного охранного отделения Столыпину называлось революционное прозвище задержанного мужчины – Карл¹⁷⁴⁹. Несколько позже следствие выяснило, что его подлинное имя – Альберт Трауберг. Личности женщин – Шенберг (проживавшей по своему настоящему паспорту) и Елены Ивановой – тоже удалось довольно быстро установить¹⁷⁵⁰.

Николаевский со слов Герасимова приводит такую сцену. Азеф при очередной встрече с начальником охранки заметил, посмеиваясь: «Вы все ищете Карла, а ведь он уже давно у вас в руках. Это его вы захватили в Келломяках»¹⁷⁵¹.

Кроме того, 22 ноября в Петербурге были арестованы член ЛБО Николай Иванов и его мать¹⁷⁵².

А 24 ноября жандармы приехали на еще одну дачу в Келломяках – видимо, тоже выслеженную посредством наблюдения за Марией Ивановой или теми, с кем она общалась в поселке, – но проживавшие там мужчина и женщина еще 22 ноября покинули свой дом¹⁷⁵³.

Письмо Шенберг к Эдуарду Траубергу, написанное в конце 1909 или январе 1910 г., существенно дополняет, а отчасти и опровергает официальные данные: «Полиция к нам ворвалась рано утром через кухню. Наверное, двери открыла старуха дворни[чи]-ха, или они это сделали подобранным ключом. Всё это происходило моментально, так что мы даже не успели подумать о сопротивлении. На К[арла] сейчас [же] наложили наручники. Ульянов (тут явная ошибка; правильно – Уранов. – Г. К.) <...> сказал Карлу: „Не ищите галстука, это совсем излишне; мы Вам дадим скоро хороший галстук. Напрасно скрываете свою фамилию – знаем всё... Дадим и хороший Государственный Совет, и всё...“»

Всех троих задержанных, пишет Шенберг, привезли в тюрьму при Петербургском охранном отделении. Там Трауберга посадили «в особое помещение, специально приготовленное из досок в большой дежурной комнате». Мы уже писали, что один из сыщиков потом говорил Шенберг об избиении Трауберга. На суде гражданская жена спросила Трауберга об этом. Он печально покачал головой и произнес: «Оставим лучше этот вопрос; почему говорить, почему портить настроение и огорчать жизнь другим?»¹⁷⁵⁴

Если Шенберг ничего не перепутала, то это означает, что столичные жандармы по меньшей мере предполагали, кого они задерживают. Это тем более вероятно, что Азеф сообщил Герасимову приметы Трауберга. Ну а насчет Совета Уранов, конечно, сболтнул лишнее, однако никаких последствий для Азефа эта фраза не имела. В эсеровской и околоэсеровской среде возобладало мнение, что аресты 22 ноября – следствие показаний Масокина¹⁷⁵⁶.

Чиновники Петербургского охранного отделения в разговорах с подследственными эсерами всячески поддерживали эту точку зрения¹⁷⁵⁷.

Еще один важный и многозначительный штрих к случившемуся добавляет Зубелевич. Она пишет: «Когда Карла, арестованного, везли из Куоккалы в Выборг (Зубелевич тут явно путает: очевидно, из Келломяк в Петербург. – Г. К), на вокзале он увидал уцелевших товарищей. Украдкой от жандармов он сделал товарищам гримасу и улыбнулся, как будто хотел сказать: „Ага! Вы целы, значит, дело не погибнет!“»¹⁷⁵⁸

И действительно, история ЛБО с задержанием Трауберга далеко не закончилась.

Часть 4

Агония и гибель отряда, суды над его членами и их казни (декабрь 1907 – май 1908 г.)

4.1. Всеволод Лебединцев

Арест Трауберга 22 ноября 1907 г. в Келломяках произвел на членов ЛБО огромное впечатление. Когда Фельдману, уже сидевшему в Трубецком бастионе Петропавловской крепости, в начале декабря 1907 г. показали на допросе фотографию Карла в кандалах, он был близок к обмороку¹⁷⁵⁹. Возвратившись в камеру, Фельдман бросился на койку, укрылся халатом и, по его словам, «всю ночь рыдал, как ребенок, у которого отняли мать»¹⁷⁶⁰.

Эдуард, брат Трауберга, сразу после его задержания обсуждал с четырьмя боевиками несколько проектов освобождения руководителя ЛБО, но ни один из них, как он вспоминал, «не мог быть приведен в исполнение». Что же касается дальнейшей судьбы отряда, то посредник между ним и ЦК ПСР эсер В. В. Леонович сообщает: ЦК первоначально склонялся к его роспуску, и лишь настойчивое стремление боевиков продолжить свою деятельность заставило партийное руководство отказаться от этой мысли¹⁷⁶¹.

Лебединцев 7 декабря писал супругам Юделевским: «Плохи дела наши; был момент, когда всё было близко от полного распада. Избегнуть этого удалось, и теперь, поскрипывая, едем дальше»¹⁷⁶².

Наиболее подробно всю эту историю рассказывает Чернов. В конце ноября 1907 г. в Гельсингфорсе состоялось совещание с участием членов ЦК ПСР и пяти человек из ЛБО. Чернов не говорит, кто, помимо него самого, присутствовал от ЦК, а применительно к отряду называет А. М. Распутину, Л. С. Синегуба, двух девушек (вероятно, Е. Н. Лебедева и Л. А. Стуре) и еще некоего мужчину. Лебединцев на этом собрании отсутствовал: ему в тот момент по конспиративным соображениям неудобно было приезжать из Петербурга в Гельсингфорс. ЦК предложил считать ЛБО прекратившим существование, полагая, что у него осталось слишком мало сил, чтобы продолжать свою деятельность.

Члены отряда возражали против роспуска. Они выдвинули следующие аргументы. Во-первых, есть люди, которые намечены кандидатами в ЛБО и в случае надобности ими можно пополнить организацию. Во-вторых, самая сильная сторона отряда – безусловное знание друг друга и полное взаимное доверие, поэтому нарушать свою цельность, уходя в другие структуры, боевики не хотят. В-третьих, продолжить начатые предприятия им в письме завещали Трауберг и другие арестованные товарищи, с которыми имелись какие-то сношения^{1 (по-видимому, еще в Финляндии – до привоза их в Петербург). И, в-четвертых, был еще один довод, чрезвычайно характерный для ЛБО. Его озвучила Распутина, которая, судя по всему, выступила главным оратором от боевого коллектива. Наступает реакция, и в этой ситуации нельзя прекращать террор. Пусть планы боевиков не удастся осуществить и все они погибнут, но тем самым власти будет сказано: «Вы можете победить, но только через наши трупы».}

Чернов и другие члены ЦК поняли, что таким людям нельзя запретить заниматься их делом: «Если бы мы даже пошли на конфликт с ними и поставили бы им наше авторитарное „не позволяю“, то они всё равно пошли бы»¹⁷⁶³. В результате ЦК дал согласие ЛБО на продолжение его деятельности¹⁷⁶⁴.

Теперь относительно нового главы отряда. Нет никаких свидетельств, что ЦК ПСР формально назначил Лебединцева руководителем ЛБО. Для этого он должен был бы встретиться с Азефом как ответственным за боевое дело, а также с Черновым и еще кем-нибудь из видных чекистов (Гершуни в тот период уже отошел от активной работы – примерно в первой половине ноября он смертельно заболел и уехал из Финляндии в Швейцарию¹⁷⁶⁵). Однако ни с кем из эсеровских вождей Лебединцев не виделся, и более того – свидания членов ЦК ПСР происходили тогда со всеми боевиками ЛБО, кроме него¹⁷⁶⁶.

Между тем множество хорошо осведомленных людей – В. Л. Бурцев, В. Н. Фигнер, супруги Юделевские, Я. А. Зильберштейн, Б. И. Николаевский, А. И. Спиридович – единодушно пишут, что именно Лебединцев возглавил отряд вместо Карла¹⁷⁶⁷. Как же примирить отсутствие официальной – партийно-бюрократической – процедуры назначения Лебединцева и такое единодушие источников, говорящих о его лидерстве в ЛБО?

Думается, что объяснить это противоречие можно лишь одним: Лебединцев был выдвинут на место главы отряда неформально, т. е. самими его членами.

***

Каким образом человек, вступивший в ЛБО только в августе 1907 г. и почти неизвестный в революционной среде, с невероятной быстротой становится главой важнейшей эсеровской боевой структуры?¹⁷⁶⁸

Всеволод Владимирович Лебединцев родился в Одессе 5 июля 1881 г.¹⁷⁶⁹ Его отец – Владимир Арсеньевич (1850-1908)¹⁷⁷⁰ – сын известного на юге России священника, многолетнего протоиерея Одесского кафедрального собора Арсения Гавриловича Лебединцева (1818-1898), мемуариста, автора

писем и дневника^{1, описывающих события 1854-1855 гг. в осажденном Севастополе. Братья деда – Пётр (1819-1896) и Феофан (1828-1888) также были незаурядными людьми. Пётр Лебединцев – настоятель Софийского кафедрального собора в Киеве, церковный историк, археолог и публицист, основатель и редактор «Киевских епархиальных ведомостей»2. А Феофан Лебединцев был историком, богословом, профессором Киевской духовной академии, основателем и первым редактором исторического журнала «Киевская старина», автором воспоминаний о Т. Г. Шевченко3.}

Сам Владимир Арсеньевич получил юридическое образование и делал успешную карьеру в судебном ведомстве. К моменту рождения Всеволода он уже был членом Одесского окружного суда. А к 1899 г. Владимир Арсеньевич занимал должность члена Одесской судебной палаты и имел чин действительного статского советника^{4, что давало право на потомственное дворянство.}

Мать Всеволода – Надежда Александровна (урожд. Тернавцева) (1862 или 1864-1932) тоже происходила из известной семьи⁵. Ее брат Валентин Александрович (1866-1940) – знаменитый религиозный деятель. Выдающейся женщиной была бабушка Всеволода по матери – Юлия Павловна Перозио (1826-1911) – представительница древнего итальянского рода⁶, дочь биржевого маклера и домовладельца Паоло Перозио, переселившегося в начале XIX в. из окрестностей Генуи в Одессу. Она была прекрасным педагогом, преподавала математику и другие точные науки в гимназиях Одессы и Мариуполя⁷.

О нем: Титов Ф. П. Г. Лебединцев.

О нем: Лабынцев Ю., Щавинская Л. Феофан Лебединцев – основатель «Киевской старины». См. также статью о нем в «Русском биографическом словаре» (Б. Г. Лебединцев Феофан Гаврилович. С. 114-115).

ДАОО. Ф. 45. Оп. 5. Д. 7486. Л. 3, 6.

Федякова А. А. Персоналии к биографии Тернавцева, от А до М.

Ему посвящен сайт: http://familiaperosio.com.ar

Федякова А.А. Родословная // http://ternavcev.ucoz.ru/publ/1_rodoslovnaja/1-1-0-1

У Всеволода также имелась младшая сестра – Ольга (по мужу – Ивио) (1891-1961).

Владимир Арсеньевич очень любил сына – впоследствии он не сможет пережить его гибель и умрет вскоре после получения рокового известия¹⁷⁷¹. Однако воспитанием Всеволода он занимался мало. Лебединцев рос под исключительным влиянием своей матери, приобщившей его к литературе, искусству, музыке и придавшей ему, по выражению Зильберштейна, «черты почти женской мягкости и романтической экзальтации»¹⁷⁷².

Надежда Александровна в послании к Бурцеву от 29 апреля 1917 г. так вспоминала о сыне: «...Силы черпал он в атмосфере звуков, красоты и общества людей европейски воспитанных, развитых, глубоко презирая пошлость, мещанство, грубость и грязь»¹⁷⁷³.

А сам Лебединцев в письме к матери от 31 мая 1907 г. признается: «...Своим здоровьем, образованием и, наконец, самое главное – воспитанием и развитием я обязан прежде всего тебе, тем часам (и их было так много!), которые ты проводила со мной, когда мы плакали с тобой вместе над „Золотой рыбкой“. И на чердаке, и в подвале, куда бы меня судьба ни забросила, всегда я буду вспоминать об этом времени, и эти воспоминания всегда будут лучшими [в] моей жизни»¹⁷⁷⁴.

До11 лет Лебединцев учился дома, затем поступил в Одесскую Ришельевскую гимназию, которую окончил в 1899 г.¹⁷⁷⁵

В гимназию он пришел уже во многом сложившимся человеком. Благодаря одному из домашних учителей, шведу Холм-сену, мальчик во время частых прогулок в окрестностях Одессы научился любить и понимать природу. С детства пристрастился к музыке и часами просиживал за пианино, хорошо освоив исполнительское искусство¹⁷⁷⁶. Обожал оперу¹⁷⁷⁷; одним из его любимых композитором был Вагнер¹⁷⁷⁸.

Со временем Лебединцев увлекся изучением иностранных языков, свободно говорил на французском, итальянском,

немецком, английском и испанском. Знал наизусть множество стихотворений на разных языках¹⁷⁷⁹, хорошо разбирался в живописи¹⁷⁸⁰.

Супруги Юделевские, познакомившиеся с Лебединцевым весной 1907 г., в некрологе давали ему такую характеристику: «Это был человек блестяще образованный как в области литературно-художественной, так и в сфере точной науки. <...> Искусство и положительное знание были его страстью»¹⁷⁸¹.

Среди увлечений Лебединцева немалое место занимала география. Все стены его комнаты были завешаны географическими картами. Мальчик с детства проявлял огромный интерес к далеким странам и, наделенный богатым воображением, запоем читал описания разных странствий, в особенности романы Жюля Верна. Возможно, всё это привило ему любовь к путешествиям, которая отличала его в дальнейшем¹⁷⁸².

Однако главной страстью Лебединцева сделалась астрономия. Он полушутя заявлял, что эта наука «была моя первая любовь». В юмористических тонах он рассказывал, как еще в детстве, тайком от родителей, с гувернанткой отправлялся за город наблюдать какое-то интересное небесное явление. С детских лет у него дома хранилась игрушечная «астрономия на шарнирах», а накануне поступления в гимназию ему, к его восторгу, подарили настоящий телескоп¹⁷⁸³.

Знаменитый в будущем еврейский писатель и публицист Владимир Жаботинский с пятого гимназического класса учился вместе с Лебединцевым. В конце их первого совместного года обучения, весной 1896 г., оба за различные провинности были по окончании уроков оставлены на пару часов в пустой комнате. Подростки разговорились. Лебединцев удивил Жаботинского своей начитанностью «по-русски и по-французски», хвалил А. Франса и расспрашивал собеседника о Ницше. А затем между ними произошел такой диалог:

«– Есть ли у вас программа для жизни? – спросил он.

– Нету, а у вас?

– Я люблю три вещи: астрономию, музыку и женщин. Этим и буду жить до тридцати лет.

– А после?

Он поднес руку к виску, словно спуская курок, и прибавил: „чик“»¹⁷⁸⁴.

Дальнейшая судьба Лебединцева показала, что эти слова совсем не были простым ребячеством.

* * *

Лебединцев не был образцовым гимназистом. Управляющий гимназией в июне 1899 г. давал ему такую характеристику: «При хороших способностях не всегда относился к учению с должным усердием и потому обнаруживал только посредственные успехи. К тому же, благодаря открытому и веселому нраву, нередко оказывался шаловливым даже в старших классах. Несмотря, однако, на вытекающие отсюда недостатки поведения, Лебединцев всегда считался учеником безупречным в отношении послушания и почтительности к старшим, а потому, как юноша из хорошей семьи, может быть аттестован, по образу мыслей и направлению, вполне одобрительно»¹⁷⁸⁵.

Зильберштейн пишет, что 1890-е гг. в Ришельевской гимназии были временем «казенного классицизма». Начальство мучило учеников «долбежкой греческих спряжений и латинских текстов», а они спасались с помощью шпаргалок, делавшихся на манжетах и даже на ногтях. Преподаватели в большинстве

своем были сухими чиновниками и чеховскими «людьми в футляре». А гимназисты в основном занимались ребяческими играми и пустой болтовней. Подобная атмосфера могла лишь оттолкнуть романтически настроенного подростка.

Свою жажду знаний Лебединцев удовлетворял внешкольными занятиями и усиленным чтением. Во время школьных перемен он часто прятался от учителей, чтобы почитать какую-нибудь интересную книгу или обсудить астрономические вопросы со своим другом Л. В. Окуличем (впоследствии – известным астрономом, работавшим в Пулковской обсерватории).

В гимназические годы Лебединцеву удалось каким-то образом познакомиться со знаменитым ученым Ф. А. Бредихиным – возможно, тот приезжал в Одессу. Общение с ним помогло Лебединцеву основательно приобщиться к научным основам астрономии и расширить свои знания.

Помимо Окулича, Лебединцев дружил еще с двумя гимназистами – Жаботинским и В. Н. Рихтером. Жаботинский нравился ему деятельным умом и возвышенным характером. Лебединцев делился с ним своими планами, надеждами и сомнениями¹⁷⁸⁶.

Среди главных тем, которые они обсуждали, были: небесная – астрономия и земная – Италия. Сидя ночью на бульваре напротив городской Думы, друзья смотрели на небо. В эти минуты, вспоминал Жаботинский, Лебединцев, «отмечая пальцем Орион и Лиру», волновал ему душу «космическими небылицами науки звездочетов»¹⁷⁸⁷. А при других свиданиях они говорили об Италии. Лебединцев под впечатлением от рассказов своей бабушки-итальянки буквально грезил страной Данте и Гарибальди. Зильберштейн утверждает, что именно под его влиянием Жаботинский изучил итальянский язык и уехал учиться в Рим.

Воздействие Рихтера на Лебединцева было особенно сильным. Умный, культурный и образованный юноша с большой инициативой и ярко выраженной общественной жилкой, Рихтер создал гимназический литературный кружок, куда входили и Лебединцев, и Жаботинский. В кружке обсуждались наиболее интересные произведения русских и иностранных писателей¹⁷⁸⁸. Кроме

того, Рихтер уже в 1898 г. считал себя социалистом^{1. Именно через него Лебединцев заразился оппозиционными настроениями и впоследствии сделал свой выбор в пользу революции1789}.

Ближе к концу гимназии Лебединцев начинает отказываться от некоторых жизненных благ. Роскоши в его доме никогда не было, но имелись изящные вещи¹⁷⁹⁰. И вдруг, по словам Жаботинского, красивая мебель стала исчезать из его комнаты: «Осталась суровая келья: железная кровать, стол явно кухонного назначения, стулья из той же мастерской, самодельные полки с книгами по астрономии и на табурете куча нотных тетрадей».

Между друзьями состоялся следующий разговор:

«– Ты, что, Всева, опростился, в толстовцы пошел? <...>

Толстовство он опровергал тем, что тут же закуривал трубку. А опрощение объяснял совсем по-неожиданному:

– Я очень избалован, не могу жить без комфорта.

– ?!

– Комфорт заключается в том, чтобы ничего лишнего не путалось под ногами...»¹⁷⁹¹

В июне 1899 г. Лебединцев окончил гимназию. Как и написал ее управляющий, его аттестат был посредственным: две «пятерки» – по математической географии и французскому языку, четыре «четверки» – по Закону Божьему, русскому языку, математике, физике и шесть «троек» – в том числе по истории и даже по географии¹⁷⁹². Гимназическое обучение явно не было любимым делом этого яркого и талантливого человека.

* * *

В августе 1899 г. Лебединцев поступает в Новороссийский университет в Одессе. Первые полгода он учится на юридическом факультете, а потом переводится на физико-математический. Здесь он полностью отдается астрономии и пишет работу «Сравнение способов определения яркости небесных светил». Согласно

Зильберштейну, за это исследование, представленное на некий конкурс под девизом «En faisat on apprend» («Делая, узнаёшь»), Лебединцев получил золотую медаль.

Летом 1901 г. Лебединцев впервые едет за границу в желанную им с детства Италию^{1. Деньги на поездку заработал сам – уроками. К путешествию подготовился на редкость основательно: изучил расписание поездов и пароходов, выяснил, какие скидки полагаются студентам, наметил, что нужно смотреть в каждом городе. В некоторых случаях решил передвигаться пешком – для экономии средств. В нескольких городах по этой же причине принял решение остановиться в городских ночлежках или гостиницах, похожих на трущобы.}

Письмо Лебединцева к матери, отправленное из Рима 17 (30) июня, полно энтузиазма. Он сообщает, что, переменив три квартиры, наконец устроился дешево и в хорошем месте, близ моста Св. Ангела; рассказывает о посещении службы в соборе Св. Петра; сообщает, что в посольстве ему должны дать карточки для бесплатного посещения всех музеев. Согласно этому письму, накануне, 16 (29) июня, он встретился в Риме с Жаботинским: «теперь очень приятно проводить время»¹⁷⁹³.

Жаботинский, живший в Риме с осени 1898 г., выступил в роли экскурсовода, показал другу «старый Рим». Зильберштейн писал: «...Они вместе бродили среди обломков классической старины, спускались в катакомбы, посещали музеи и картинные галереи, быстро утоляли свой голод в грязных трактирах и снова бродили с той же жаждой всё видеть, всё знать»¹⁷⁹⁴.

Затем Лебединцев уехал в Неаполь. Оттуда Жаботинский получил следующую депешу: «Познакомился с итальянскими студентами. Нелепые люди, каждый день чистят сапоги, а штаны расстилают по ночам под матрасом, для складки»¹⁷⁹⁵.

Дальше поездка продолжилась. Представление о ее характере и стремительных темпах дает послание Лебединцева к матери от 24 июля (6 августа) из Ломбардии: «...Сегодня, вероятно, лучший день моего путешествия. Ехал по озеру [Лаго-Маджоре]; осмотрел два чудных городка и еду сейчас по озеру в Luino, там переночую и завтра утром выйду пешком в Lugano, где буду вечером.

^{1 Зильберштейн Я.} В. В. Лебединцев. С. 149.

Дальше пешком в Сото и Милан. Пиши мне в Verona fermo posta, где я буду до 4 авг[уста], а если не успеешь, то в Venezia»¹⁷⁹⁶.

Ближе к возвращению в Одессу, по сведениям Жаботинского, «вид уже был у него такой, что на пароходе из Галаца добрая попадья, которой он поднял зонтик, умилившись его юношеской миловидностью, непременно хотела дать ему на чай»¹⁷⁹⁷.