Текст книги "Амур широкий"

Автор книги: Григорий Ходжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 36 страниц)

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Контора правления колхоза «Рыбак-охотник» стала вторым домом Холгитона. Утром он заявлялся раньше всех, садился на свое место под телефоном и закуривал. За ним появлялся Пиапон, затем один за другим – колхозники.

– Отец Нипо, как твоя игрушка, не звенела? – спрашивали Холгитона.

– Рано еще, – серьезно отвечал старик.

– Ничего не рано. Звони, узнавай, какой пароход идет с низовья.

Пароходами снизу интересовались многие родители, дети которых учились в Николаевске-на-Амуре, в педучилище. Летом они возвращались в родные стойбища, привозили юношеский задор, веселье, новые игры. С их легкой руки в Нярги и молодые взрослые приобщились к городкам, волейболу и футболу. На берегу протоки, на травяном поле гоняли мяч, здесь же натянули волейбольную сетку.

– Отец Нипо, дом доктора как, строится? – спрашивали Холгитона.

Пообещал старик следить за строительством медпункта, и кто-то назвал его бригадиром, вот с тех пор и стали к нему приставать с этим вопросом.

Холгитон и на самом деле часто приходил к плотникам, будто отвечал за строительство, и, выкурив с ними трубку, шел к будущей электростанции – так именовался небольшой домик, где должны были установить движок, динамо-машину и щит с рубильниками.

– Все хочу своими глазами видеть, – говорил он, – все хочу понять своей глупой головой. Жизнь-то какая наступила, что ни день – новость.

Приходили утром колхозники в контору не за указаниями и не с просьбами, хотя такие тоже находились, а послушать новости. Читал газету Иван-зайчонок, пропагандист, ликвидатор неграмотности, комсомольский вожак. Газеты приходили с недельным запозданием, но это не уменьшало интереса к ним – новости всегда новости, даже если и не первой свежести.

Няргинцы внимательно следили за событиями на далекой, неизвестной испанской земле. Привыкли они отмечать на карте Пиапона те места, где происходили какие-нибудь события. Нр на карте Пиапона не было Испании, тогда принесли школьный глобус, Испания выглядела на нем с ноготь большого пальца – ничего не разглядишь. Зато события, происходящие в нашей стране, были у всех как на ладони.

– Хорошо ты сделал, отец Миры, что купил эту умную карту, – в который раз расхваливал Пиапона Холгитон. – Будто сидишь на небе и сверху на землю смотришь.

Однажды Иван прочитал сообщение о беспосадочном перелете «АНТ-25». Этот перелет экипажа Чкалова взбудоражил няргинцев.

– К нам прилетели! К нам! – закричали они.

– Это же совсем недалеко, вот остров Удд!

Иван с помощью Кирки и студентов Николаевского педучилища прослеживали по карте маршрут «АНТ-25».

– Эх! Как хорошо, что дети наши выучились! – восклицал Оненка, похлопывая по плечу Ойту. – Все они знают, все понимают, что ни спросишь…

– Помните «Челюскина»? – комментировал Иван. – Так вот они пролетели через мыс Челюскин. Девять тысяч триста семьдесят четыре километра пролетели за пятьдесят шесть часов…

– Все время летели?

– Все время. Сказано же, беспосадочный.

– В Хабаровск они, может, через Нярги пролетят?

В Хабаровск «АНТ-25» пролетел через Комсомольск, где выбросил вымпел, и никто из няргинцев не видел самолета и не слышал даже его гула.

– Наверно, над Болонью пролетел, – гадали они.

– Нет, скорее над Джуеном.

Завидовали няргинцы болонцам и джуенцам, которые, как они полагали, видели самолет Чкалова. Больше всех завидовал Иван-зайчонок, и не болонцам, а тем, кто находился рядом с героическим экипажем. Иван часто встречался на Амуре с моряками канонерских лодок, мониторов. Как восхищался он, глядя на них! Как он хотел быть похожим на них!

«Моряки – это люди особые, – думал он, – куда мне до них, мне бы в красноармейцы».

Молодой охотник давно мечтал о военной службе. Что натолкнуло его на мысль служить в Красной Армии – встреча ли с красноармейцами, кинофильмы или газетные статьи, – он не сказал бы определенно. Когда он учился на курсах в Найхине, то подружился там с молодым учителем Акимом Самаром. Допоздна прогуливались друзья по уснувшему Найхину, садились на берегу тихой протоки в лодку и продолжали бесконечный разговор. Прочитали они вместе первые нанайские книжки «Бедный человек Гара», потом «Как Бага пошел учиться».

– По-нанайски написано, – мечтательно говорил Аким, – и хорошо написано. Нанай написал.

Иван слышал грусть в словах Акима, но не знал о его думах.

– Ты ведь редактируешь школьный журнал, там дети пишут тоже по-нанайски.

– То дети, а это настоящие книжки. Настоящие. Был я в типографии, впервые увидел, как газеты печатают. Дух захватывает. Ведь так печатали и эти книжки.

Через несколько дней Аким Самар показал Ивану газету «Учебный путь», в которой была напечатана его заметка.

– Сам написал? – недоверчиво спросил Иван.

– Сам, – выдохнул Аким, – боялся сильно, потом махнул рукой, написал и отнес в газету. Напечатали.

– Ну вот, напечатали тебя. По-настоящему напечатали.

– Иван, писать я хочу! Грудь распирает, голова от мыслей кружится, писать хочу.

– А я в Красную Армию хочу, – вдруг выпалил Иван.

– Наши мечты должны сбыться, Иван! Мы живем в такое время, советская власть идет нам навстречу, чтобы наши мечты сбывались. Только и от нас самих многое зависит. Я будут писать. Буду учиться еще и буду писать.

Аким Самар начал писать статьи в газету, стихи, песни, собирал у стариков сказы и легенды. Он осуществлял свою мечту.

– А мне как быть, что делать? – растерянно спрашивал Иван.

– Учиться, прежде всего учиться, – отвечал Аким.

Учиться. Иван мог, как его сверстники, поступить в Николаевское педучилище, но учительская работа его не прельщала, он все еще надеялся на что-то, хотя ему сотни раз твердили, что нанай не берут в армию и не возьмут. Когда Яков Самар возглавил райком комсомола и потребовал от сельских комсомольцев усилить военную работу среди молодежи, Иван воспрянул, с азартом начал учиться сам военному делу и других обучать. Организовал кружки ПВХО, ворошиловских стрелков, советовался с Яковом, бывал на военной подготовке, встречался там с командирами Красной Армии. Юноши-няргинцы серьезно занимались военным делом, на груди у многих красовались по два, а то и по три значка. Секретарь райкома комсомола был доволен Иваном, хвалил, ставил его в пример другим.

– Яков, зачем все это, нас все равно не берут в армию? – спрашивал Иван.

– А если японцы нападут, как люди будут защищаться, если сейчас их не научить? Это не лишнее, Иван, ты делаешь очень нужнее дело. Учти еще одно. Твой дед ходил в партизаны, воевал. Может, и тебе придется в партизаны идти. Время тревожное, Иван, фашизм на земле силы наращивает, японцы собираются захватить нашу землю до Урала. Мы должны быть всегда наготове, мы должны научиться держать в руках винтовку…

Иван учил молодежь держать винтовку в руках, организовал женскую группу, женщины тоже учились пользоваться оружием и противогазами. …Героический экипаж «АНТ-25» вновь разбередил душу Ивана. Нет, Иван не мечтал о полетах, он понимал, что летать не сможет, потому что боялся высоты, он просто видел себя в форме красноармейца, с боевой винтовкой, охраняющим самолет Чкалова.

– Дед, я поеду в военкомат, – сказал он Пиапону. – Всех забирают в армию, почитай газету. Я хочу красноармейцем стать. Ты был партизаном, ты за советскую власть воевал, а я хочу ее защищать.

– Вояка, – добродушно улыбнулся Пиапон.

– Дед, ты только не смейся… Я поеду.

Через день Иван приехал в Троицкое, явился к военкому.

– А, наш первый помощник, – улыбнулся военком. – Готовишь воинов?

– Я хочу красноармейцем стать, – заявил Иван.

– Опять за свое?

– Опять.

– Так вот, я на русском языке тебе объяснял: нанайцев в армию не берут. Почему не берут?

– Потому что их очень мало на земле, – подхватил Иван.

– Вот, вот, помнишь. Так вот, случись война, и они погибнут на войне. Кто в ответе? Зачем советская власть спасла вас от полного вымирания? Чтобы на войне погибли? Her, советская власть спасла вас от полного вымирания и она же сохранит вас. Вот так, молодой товарищ.

– Нет, не так! Вы новую Конституцию знаете?

Военком наморщил лоб, брови его поднялись.

– Причем тут Конституция? Мы говорим…

Иван выскочил из военкомата и направился в райком партии. К Глотову его не пропустили.

– Я по очень серьезному делу, Конституции дело касается. Мне надо обязательно товарища Глотова, – объяснял он.

Через полчаса закончилось какое-то заседание, и Глотов пригласил Ивана.

– Ну, здравствуй, здравствуй, внук Пиапона, – проговорил Павел Григорьевич, пожимая руку молодого охотника.

– Иван я.

– Помню, Иван.

– Я пришел сказать насчет Конституции.

– Интересно. Выкладывай…

Иван вскочил и заговорил возбужденно:

– В Красную Армию хочу я, а меня не берут. Почему так? Неправильно это! Статья сто тридцать вторая. Всеобщая воинская повинность является законом. Воинская служба в Рабоче-Крестьянской Красной Армии представляет почетную обязанность граждан СССР. Правильно?

– Да ты назубок знаешь Конституцию! Молодец!

– Пропагандист я, сотни раз это повторял людям. В Конституции сказано одно, а на деле получается другое. Почему меня не берут в Красную Армию? Что я, не гражданин СССР?

– Гражданин, гражданин.

– Статья сто тридцать третья. Защита отечества есть священный долг каждого гражданина СССР. Если я гражданин СССР, то почему не пускают меня защищать отечество? За советскую власть дед воевал, а меня защищать ее не пускают.

«Какая молодежь растет! – восхищенно подумал Павел Григорьевич. – И за такое короткое время так выросла. Не зря мы, старики, потрудились».

– Все верно, Иван. Ты садись, садись. Успокойся.

– Хорошо вам так говорить, да еще повторять про равноправие, что все равны в правах. Где тут равны? Русских берут в Красную Армию, а я нанай – и не берут.

– Ну, брат, подкузьмил! – засмеялся Павел Григорьевич. – Да ты настоящий полемист. Ну, молодец, обрадовал старика. Садись, Иван, садись. Ты, думаешь, один в армию рвешься? Не один ты, вас много. Спроси Якова Самара, спроси военкома, подтвердят они. И не одни нанайцы обижаются, другие национальности тоже считают за большую честь служить в Красной Армии. Но ты один явился с обидой на Конституцию. Молодец! А может быть, тебя на партийную учебу отправить?

– Нет, в Красную Армию хочу.

– В Институте народов Севера на отделении партийного строительства готовят партийных работников. Кстати, на днях уехал туда поэт Аким Самар.

– Аким Самар?

– Да, он. Что, знаком?

– Друзья мы.

– Может, тогда вслед за ним поедешь?

– Нет. Он мечтал учиться, писать, а я думал красноармейцем стать, а если выучусь, то и командиром.

– Хорошо. Думаю, будешь ты служить в армии. Если не в этом году призовут тебя, то в следующем, потому что законы теперь пересматриваются. Пиши заявление и оставь при военкомате.

– Спасибо, товарищ Глотов, – обрадовался Иван.

– А в армии, если пошлют учиться, учись на политработника.

– Хорошо, товарищ секретарь.

Павел Григорьевич, глядя вслед Ивану, проговорил:

– Достойный внук достойного деда.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Редко теперь встречались старые друзья. Митрофан почти не заезжал в Нярги, Пиаион в Малмыже бывал проездом. Чаще говорили они только по телефону.

– Телефон виноват, – смеялся Пиапон при встрече. – Раньше как бывало? Захотел я тебе слово сказать, садился в оморочку и ехал. А теперь? Снял трубку, але, але – и ты тут рядом, только лица твоего не видно.

– Не хитри, зазнался ты, – отшучивался Митрофан. – Колхоз твой передовой в районе, тебя хвалят, мол, добыл рыбы больше всех, село новое построил, вот ты и не хочешь теперь знаться со мной. Что Митрофан, у него отстающий колхоз, в хвосте плетется…

– Вот, Митропан! Ну, Митропан! Да кто нынче за одно притонение пятьсот центнеров рыбы взял? Не твои разве рыбаки? Разве не о тебе в газете писали?

– Ладно уж, писали, писали. Как у тебя дела-то идут? Как наши помогают?

– Очень хорошо! От души работают, хорошие плотники. Если бы не они, мы не смогли бы так скоро новое село построить. К осени почти все в новых домах будут жить, на столбах белые чашечки появились, провода натягивают, свет к зиме будет.

– Размахнулся ты, зависть берет.

– Ты тоже ставь столбы, тяни провода.

– Что толку от этого? В этом году мы не сможем свет провести, сил нет, денег маловато.

Митрофан закрыл на ключ выдвижной ящик стола и поднялся. Пиапон молча наблюдал за ним – постарел Митрофан, движения рук медлительны, волосы совсем поредели, побелели. Поднялся тяжело, в ногах захрустели суставы.

– На оморочке приехал? – спросил Митрофан, закрывая на замок дверь конторы.

– На чем еще ездить? – удивился Пиапон.

– Катер есть.

– На катере работать надо, для дела нам его дали.

– А твой зять Пячика по своим делам на катере разъезжает.

– Плохо это, мотор не бережет, людей не бережет, горючее зря тратит. Плохо. В колхозе все беречь надо, иначе как он разбогатеет?

Митрофан, улыбаясь, слушал друга.

– Особенно людей надо беречь, для них надо все делать, тогда будет хорошо, – продолжал Пиапон.

Надежда, как всегда, радостно встретила Пиапона, начала с упреков, мол, совсем, забыл он дорогу в Малмыж и в ее дом, потом посадила мужчин за стол, подала наваристый борщ.

– Сейчас опять по-нанайски будете лопотать, – ворчала она. – Теперь у вас колхозных дел по горло, есть о чем поговорить. А мне опять молчать.

– Надя, ничего, нанайский язык хороший язык, удобно говорить, – успокаивал ее Пиапон. – Ничего, ты слушай.

– Чего слушать? Ни слова не понимаю.

– Вот и хорошо, – засмеялся Митрофан. – У нас секреты.

Мужчины примолкли, налегли на борщ. Пиапон всегда с удовольствием ел приготовленные Надеждой борщи, свежие и кислые щи, его домашние хозяйки еще не научились так вкусно готовить.

– Пиапон, ты газеты читаешь? – спросил Митрофан.

– Маленько читаю, больше Ивана слушаю, он вслух читает для всех.

– Вот негодяи, расстрелять их мало, этих врагов народа – Зиновьева, Каменева…

– Росомахи они, не люди.

– Верно, не люди, Кирова убили, всю верхушку власти хотели уничтожить. Удалось бы им это злодейство, не стало бы нашей власти, вернулись бы к старому.

– Торговцы старые вернулись бы…

– Расстрелять их мало. Но беда, не одни они были, помощников много имели. Начнут, наверно, после суда помощников их выкорчевывать, корни-то, видно, успели пустить.

– В газетах пишут. Нелегко их выловить, откуда узнаешь, враг народа или не враг?

– Узнают, на то люди есть специальные. Ты на зверей умеешь охотиться, а они на врагов наших. Выловят.

– Выловят, – согласился Пиапон. Насытившись, мужчины встали из-за стола, закурили.

– К Воротину я приехал, – сообщил Пиапон. – Не может ничем помочь, совсем обеднел интегралсоюз, говорит, рыбаков будут отделять от охотников.

– Как отделять? – не понял Митрофан.

– Рыбаков будет снабжать один кооператив, охотников – другой. Так, говорит, будет лучше. Ему виднее. А я захожу в магазин, смотрю на полки, много товаров, таких товаров не было у прежних торговцев. Мука, крупы, сахар, соль – все есть. Но колхозники недовольны, мало, говорят, выбора. Понимаешь, им мало выбора.

– Это хорошо, Пиапон, это оттого, что достаток пришел в дом охотника.

– Достаток, это верно. Чем богаче будет колхоз, тем лучше люди будут жить – это я крепко понял. Теперь все время думаю, что бы еще такое сделать, чтобы новый доход был.

– Я тоже ломаю голову, решил пчеловодством заняться.

– Это мед собирать, по тайге ходить?

– Зачем по тайге? Ульи поставим, пчелы будут сами собирать мед, а мы будем только в бочки качать мед и продавать. Вот и доход…

Пиапон засомневался. Где же это было видано, чтобы бессловесная тварь слушалась человека? Корова, лошадь – это другое дело, они понимают человека.

– Корову ты подоил и сказал, иди, ешь травы побольше, принеси побольше молока. Корова тебя поймет. А как ты скажешь пчеле, принеси меду? Да их и не соберешь.

– Собирают, Пиапон, и заставляют мед носить. Есть такие умельцы, пчеловоды.

– Им, как коровам и лошадям, тоже корм заготовлять? Какой корм им требуется?

– Сахар, говорят, на зиму надо.

– Сахар дорогой, его покупать надо. Это невыгодно.

– Так они тебе за лето столько меду заготовят, что все окупится, и доход будет.

– Не верю, Митропан. Вот увижу своими глазами, попробую мед, подсчитаю доход – тогда поверю.

– Ладно, договорились.

– А я тоже займусь новым делом. На охоту не надо ходить, на лыжах не надо бегать, стрелять не надо, а шкурки чернобурки будут.

– Чернобурок разводить хочешь?

– Аха, разводить.

– Не подохнут? В неволе ведь.

– С чего им подыхать? Сытно будем кормить.

– Доброе дело, если все гладко пойдет, доходное дело. Ну, давай начинай, а я погляжу.

Друзья рассмеялись.

«Неужели пчелы для человека мед собирают? – думал Пиапон, возвращаясь домой. – Не верится, какой-нибудь шутник, наверно, обманывает Митропана. Свинью не заставишь рылом огород вскапывать, так же и пчелу не заставишь мед собирать. А чернобурок можно выращивать, они ведь как собаки. Приживутся. Будем кормить вдоволь рыбой, мяса только маловато будет. Ничего, детей заставим рогатками бурундуков бить, на крыс и мышей ловушки ставить. Будут чернобурки, доход будет, колхоз разбогатеет».

Опьяненный радужными мыслями, пристал Пиапон напротив своего дома. Время было вечернее, молодежь ошалело гоняла мяч на берегу, крик и смех доносились до Пиапона. Председатель колхоза был заядлым болельщиком, не выдержал, не заходя домой, пошел смотреть футбол. Болел он всегда за команду Ивана.

– Мокрая тряпка! Бей, чего сопли распустил?!

– Разваренная макарона!

«Ишь, чего придумали, – усмехнулся Пиапон. – Разваренная макарона. Кого это они так?» Болельщики разносили нападающего команды Бориса Оненка, не забившего гол в пустые ворота.

– Чему тебя в Николаевске учаг? Пинать мяч не научился!

Пиапон подсел к отцу Бориса.

– Правильно ругают, так ему, паршивцу, и надо, – посетовал Оненка. – Я старик, и то правильно пнул бы.

– Ты его без ужина оставь, – посоветовал кто-то.

– Кто побеждает? – спросил Пиапон.

– Наши. Пять мячей забили, да мой паршивец шестой промазал, – недовольно ответил Оненка.

– Если побеждают, то чего сердишься?

– Ты бы видел, как он промазал! – и Оненка заныл, как от зубной боли.

Но тут опять прорвались вперед Иван с Борисом, ловко пасуя мяч, все ближе и ближе подходили к воротам.

– Бей! Пинай! Сын, пинай! – заорал Оненка.

– Ну и ну! – Пиапон не заметил, как привстал. – Ну, давай! Давай, Ива-ан! Пинай!..

Защитники окружили нападающих, мяч затерялся между ногами футболистов. Вратарь бросился вперед, и в это время мяч затрепетал пойманным сазаном в сетке ворот.

– Ну вот, хорошо, – сразу успокоившись, проговорил Оненка и неторопливо стал набивать трубку, будто не он только что надрывал глотку.

– Кто забил? Не заметил, кто забил?

Пиапон не заметил, кто забил гол, это было ему безразлично, главное, что побеждала команда внука. Сумерки сгущались, и матч закончился. Няргинские футболисты не признавали никаких таймов и других правил игры. Будь светло, они играли бы еще несколько часов.

– Хорошо, дед, сегодня Иван играл, – раздался голос Хорхоя. – Ты видел, как он забил шестой мяч?

– Не заметил. А ты чего не играл? Или председателю сельсовета неудобно мяч гонять?

– Дед, из райисполкома звонили, – не отвечая Пиапону, продолжал Хорхой, – требуют, чтобы мы съездили в Джуен и подытожили соревнование наших колхозов и сельсоветов.

– Безмозглые. Сидите в райисполкоме и в сельсоветах, простых вещей не понимаете…

– Богдан тоже?

– Если он звонил – тоже, выходит, безмозглый. У кого сейчас время найдется, чтобы проверять обязательства? Ну скажи, у кого есть время? Надо на кетовую выезжать, план государственный выполнять. Понял? Дома достраивать надо, люди дорожат каждой минутой. Тебе одному нечего делать, вот и езжай с Шатохиным.

– Колхозное соревнование тоже надо проверить.

– Будет время – проверим…

Хорхой обиженно засопел. На следующее утро, когда он заикнулся было о катере, то получил такую нахлобучку от Пиапона, что, сгорая от стыда, выбежал из конторы, сел в оморочку и выехал в Джуен. Вдогонку за ним устремился Шатохин, но только в Джуене догнал его.

Вернувшаяся из Троицкого Идари радушно встретила племянника и его секретаря, наварила, нажарила вкусного и до поздней ночи угощала их, расспрашивала о братьях, сестре, родственниках. А Пота все твердил, что пусть няргинцы не зазнаются, они, озерские, тоже многого добились.

– Завтра покажу, сами увидите, – твердил он, немного захмелев.

Утром Хорхой встретился в конторе с председателем Джуенского сельсовета Боло Гейкером, просмотрел документы и убедился, что джуенцы работали не хуже его, а по подписке на заем даже опередили на несколько сот рублей; ликбез посещали почти все колхозники, кроме престарелых; боролись за чистоту в домах, только художественная самодеятельность не была организована, руководителя не находилось. Школа была подготовлена к началу учебного года.

Настала очередь Поты показывать свое хозяйство. Колхоз «Интегральный охотник» выполнил план заготовки пушнины на триста процентов, занял первое место по району; плач добычи рыбы тоже перевыполнили за полугодие, но запустили работу на полях, огородах и в животноводстве.

– Не умеют и не хотят ухаживать, как заставишь через силу? – спрашивал Пота и сам отвечал: – Не заставишь никак. Здесь мы уступаем «Рыбаку-охотнику». Домов рубленых тоже мало. Мы зимой будем лес готовить, трактором будем вывозить.

Пота посмотрел на Хорхоя и Шатохина – какое впечатление на них произведет упоминание о тракторе – и улыбнулся, когда от удивления брови Хорхоя полезли вверх.

– Да, у нас есть трактор. Купили. Пни будем корчевать, пахать будем, лес вывозить. Много работы. Сильный трактор, все может делать.

Председатель «Интегрального охотника» показал гостям свое детище, гордость свою, хлопал по железным бокам трактора и повторял:

– Сильный трактор, сотню лошадей заменяет.

Трактор произвел впечатление на Хорхоя и Шатохина, и на обратном пути они не раз заводили о нем разговор. Вернувшись в Нярги, Хорхой, позабыв об обиде, с берега прямо явился к Пиапону.

– Дед, отец Богдана трактор купил, – сообщил он.

Изумленный Пиапон только спросил:

– Зачем ему трактор?

– Пни корчевать, землю пахать, лес вывозить.

– Он, наверно, все колхозные деньги на него ухлопал?

– Не знаю.

– Нет, так нельзя, нам рано еще дорогую машину покупать, да и работы для него маловато у нас. Пни корчевать, лес вывозить? Это и лошадьми сделаем. Нет, рано трактор покупать. Ну, расскажи, что у него еще.

Хорхой с Шатохиным подробно доложили об увиденном и проверенном. Выслушав их, Пиапон сказал:

– Итоги надо подбивать в конце года, так и скажи в райисполкоме.

Хорхой пошел домой, встретившая его на крыльце жена сообщила о болезни матери.

– Вернулся, сын? – спросила Исоака, увидев Хорхоя. – Заболела я, сын, отца твоего каждую ночь вижу, плачет он, дорогу в буни не находит. Совсем исхудал, кожа да кости. Надо касан устроить, отправить его душу в буни. Знаю я, ты председатель, тебе нельзя. Но я каменного дюли деда твоего украдкой сохранила, перевезла сюда, спрятала. Теперь, говорят, по Конституции шаманить разрешают…

Исоака не первый раз обращалась с этой просьбой к сыну и совсем лишила его спокойствия. Хорхой не знал, что ему делать. Он недавно жег сэвэнов, отбирал и ломал бубны шаманов, за что схлопотал пулю и его зовут «Дырявое ухо». Как же ему теперь отправить душу отца в буни без шамана? К лицу ли председателю сельсовета организовывать касан? Но он уступил настойчивым просьбам матери. Он наизусть выучил статью Конституции, где говорилось: «Свобода отправления религиозных культов… признается за всеми гражданами». Он упускал только небольшую и, как ему казалось, незначительную часть статьи: «…и свобода антирелигиозной пропаганды…», которая ничего ему не говорила.

– Разрешают, – ответил он, – в новом законе сказано.

– Тогда касан надо делать.

– Надо, только не в селе, на дальних озерах, чтобы никто посторонний не узнал. Если пронюхают, нехорошо мне будет, председатель сельсовета я.

– Ладно, ладно, никто не узнает. Великого шамана тайком привезем, он сам все понимает, он твой дед, – ответила Исоака.