Текст книги "Амур широкий"

Автор книги: Григорий Ходжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц)

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Не один Полокто сомневался, сомневались еще несколько охотников. «Неужели советская власть такая жестокая, что не позволит нам ни рыбачить, ни охотиться», – спрашивали они друг у друга и не находили ответа.

– Это Пиапон сам выдумал, – предположил кто-то.

После этих слов Полокто уже не мог найти себе места. Он вернулся домой, собрал сыновей, внуков, устроил, как бывало в большом доме, совет.

– Решил я переехать в Мэнгэн, – заявил он.

– Почему раньше не посоветовался с нами? – спросил второй сын Гара.

– Сегодня только решил, сейчас советуюсь.

– Я не перееду, – сказал Ойта.

– Мне и тут хорошо, – поддержал брата Гара.

Полокто в бешенстве сжал кулаки. Но что он мог поделать с сыновьями, у которых дети уже двадцатилетние охотники? Как он мог поднять на них руки? Он еще имел разум и иногда мог удержать свой норов. А отец его, Баоса, в таких случаях не раздумывал, его, сорокалетнего, таскал за косы… То был настоящий хозяин большого дома.

– Где будете жить? Я разбираю дом и перевожу в Мэнгэн, – произнес Полокто.

– Колхоз поможет, – ответил Ойта. – Вон как быстро построили склад, закончили уже половину конюшни. Разве долго всем вместе нам фанзу построить?

«Как они быстро приспособились к этому колхозу? – со злостью подумал Полокто. – Может, на самом деле это хорошее дело? Все вместе, как одна семья… Тьфу! Нет, не хочу такую семью!!»

– Стройте фанзу, переезжайте!

Полокто соскочил с нар, выбежал на улицу и потребовал у жен поесть. Старшие его жены Майда и Гэйе с приходом третьей, молодой жены, сами собой отстранились от дел. Майда стала стара, нянчилась с правнуками, тачала обувь, шила одежду, а Гэйе возненавидела еще пуще мужа и делала вид, что не замечает его присутствия. За Полокто присматривала одна молоденькая жена, которую в стойбище прозвали «внучкой Полокто», потому что она была ровесницей детям Ойты и Гары.

– Мы переезжаем в Мэнгэн, – объявил Полокто.

– Кто это мы? – с вызовом спросила Гэйе. – Этот дом строили русские, а мы помогали им, лес валили, сюда привезли. Нашим потом пропитан дом, потому он и наш. Правда, мать Ойты?

Майда промолчала, она чувствовала назревавший скандал, который нередко переходил в драку: Гэйе никогда не давала спуску мужу.

– Я тебя давно выгнал из этого дома. Замолчи, змея!

– Собака!

Молоденькая жена Полокто и невестки вмиг разбежались кто куда мог, чтобы не видеть драки.

– Собака, – повторила Гэйе и выхватила из огня головешку. – Ну, подходи, чего остановился? Дом наш, а не твой, если переезжаешь, то переезжай, мы тебя, как бездомную собаку, выгоняем. Дом тут будет стоять.

Сколько раз избивал Полокто вторую жену, избивал до полусмерти, после чего она отлеживалась месяцами, но, поднявшись на ноги, опять дерзила, оскорбляла и унижала мужа и опять получала тумаки. Не мог Полокто утихомирить строптивую Гэйе.

– Змея! – крикнул он, взял шест и пошел на Гэйе.

Жена швырнула в него головешкой, попала в грудь, но тут же сама свалилась на горячий песок от удара шестом. Гэйе взвыла нечеловеческим голосом, растревожила млевших от жары собак, напугала игравших рядом ребятишек. Полокто знал, в какое место бить, чтобы не нанести увечья и не убить ненавистную жену. Больно было Гэйе, но не от боли она кричала, она оповещала стойбище о новом скандале в доме Полокто.

– Помогите! Убивают! – вопила она.

Полокто поставил шест на место, взял острогу и пошел на берег. Берестяная оморочка его легко поплыла по течению. На воде Полокто быстро успокоился. Хотелось есть, но разве найдешь рыбу на середине широкой протоки?

Приехав в Малмыж, Полокто пошел к Воротину. Борис Павлович напоил его чаем, порасспросил о делах, о здоровье домашних; он знал о Полокто, как и о других охотниках, все, что нужно, – состав семьи, хозяйство, потребности в доме, чтобы при расчете за пушнину подсказать, что они еще не взяли. Например, молодой невестке на халат, новорожденному – теплой, мягкой материи на пеленки. Охотники всегда оставались довольны Воротиным.

– А как там Пиапон поживает? – поинтересовался Воротин.

Но Полокто, вместо ответа, сам спросил его:

– Ты скажи, Бориса, если я в колхоз не пойду, меня голодом заморят? Мне не разрешат рыбу ловить, охотиться?

– Кто не разрешит?

– Как кто? Колхоз не разрешит. Они Амур, тайгу поделят между собой, а кто не вошел в колхоз, не разрешат на своих участках рыбачить и охотиться. Так говорит Пиапон.

Борис Павлович сразу догадался, в чем дело, понял страх Полокто. Хотелось ему поддержать Пиапона, продолжить его хитрую игру, но не мог он этого сделать, хотя знал, что Полокто добивается богатства и поэтому не идет в колхоз.

– Амур большой, тайга неизмеримая, места всем хватит, – ответил он неопределенно.

– Нет, ты, Бориса, ясно скажи, правильно Пиапон говорит или неправильно. Так будет, как он говорит, или не так.

– Не совсем так: за колхозами будут закреплены угодья, участки рыбной ловли, это правильно. Но эти участки будут такие большие, что те люди, которые не вошли в колхоз, тоже смогут там рыбачить…

– Они же не разрешат.

– Как не разрешат, когда места пустуют. Неужели они такие жадные? Они же твои соседи, те же люди, с которыми ты прожил жизнь. А теперь скажи, почему ты не хочешь вступить в колхоз?

Полокто, не ожидавший такого прямого вопроса, заерзал, принялся за чай, оттягивая время. Борис Павлович ждал.

– Не могу идти, – наконец ответил Полокто. – Не я один, еще некоторые не идут.

– Пока не идут, а пройдет немного времени, сами будут проситься. На месте председателя, не принял бы я их потом. Когда организовывали колхоз, они отсиживались в кустах, увидели, что хорошо стало жить колхозникам, богато, попросились в колхоз. На готовенькое.

– Правда, богато будут жить?

– А ты думал, как? Для чего тогда колхозы? Они нужны самим охотникам, вам же все объяснили, только вы слушали по-разному. Кто хотел понять – понял, а ты решил сразу не вступать в колхоз, потому не понял. Так пойдешь в колхоз?

– Бориса, погоди. Вот я не колхозник, принесу тебе пушнину, ты примешь?

– Конечно. Но я у тебя приму после колхозников, я им отдам все самое лучшее, что попросят, а тебе – что останется.

– Мы, выходит, люди похуже.

– Нет. Я буду вести дело не с одним человеком, а с целым колхозом, понял? С сотнями людей. Мне с ними выгоднее иметь дело.

Полокто помолчал, подумал.

– Рыбачить, охотиться, говоришь, можно, да? – спросил он, поднимаясь со стула. – Колхоз не может запретить?

Полокто распрощался и выехал в Мэнгэн. Встретился он там с Американом, с которым близко сошелся во время последней женитьбы. Американ вынужден был бросить свою торговлю, потому что после событий на КВЖД граница была заперта на замок и контрабандный дешевый товар перестал поступать из Маньчжурии. Его партнеры в Хабаровске и Николаевске сами занимались мелочами и посоветовали Американу пока, до лучших времен, прикрыть дело. А что придут лучшие времена, они не сомневались.

– Американ, ты был прав, можно в колхозы не идти, – сказал Полокто. – Я у Бориса, в Малмыже, узнал.

– Я знал, догадывался, – сознался Американ.

– У нас Пиапон всех напугал. Я уж собрался было сюда бежать, дом даже хотел разобрать и переправить.

– Переправляй, наши места хорошие. Рядом будем жить.

– А колхоз здесь будет?

– Будет, но мало кто войдет в него. Мало будет людей в колхозе, некому будет работать, потому скоро его ликвидируют.

– Правильно, если все не захотят, то и колхоза не будет. Хорошо у вас, все один за другого.

– У вас тоже так, – усмехнулся Американ. – Один за другим вслед за Пиапоном все в колхоз пошли.

– Да, да. А у вас не пошли. Правда, не будет здесь колхоза?

– Если я говорю, то, значит, правда. Мы в Мэнгэне без колхоза хорошо жили и проживем. Ты по этому делу приехал?

– Приехал сообщить, что не обязательно вступать в колхоз, можно отказаться.

Американ сходил в свой тайник, принес две бутылки вонючего хамшина, и приятели ударились в кутеж. А на следующий день Полокто встретился с тестем. Старик старался быть вежливым, но Полокто чувствовал, что-то он не договаривает.

– Ты обижен на меня? – спросил он. – Скажи, не скрывай.

– Скажу, зять, скажу, все равно когда-нибудь да придется сказать. Ты нечестный человек, Полокто, ты меня обманул.

– Что ты говоришь!

– Говорю честно все, что думаю. Ты обманул меня, за дочь дал деньги, которые никто не принимает, они старые, на них ничего не купишь.

– Не может быть, я тебе дал деньги, которые еще имели силу. Китайские торговцы собирали их.

– Цены не имеют они – Не веришь, спроси Американа.

Полокто верил в силу своих монет, отданных за тори, потому пошел к Американу. Тот взглянул на них и засмеялся.

– Глупый ты, Полокто! В Амур можешь выбросить их.

Полокто выпросил у Американа бутылку водки и распил с тестем. Он признался, что всю жизнь копил эти монеты и, когда русский приказчик не принимал их, думал, что тот хитрит, боится, что богатый Полокто на свои деньги купит весь его товар и сам станет торговать.

– Я не обманщик, я честный человек, – плакал он пьяными слезами, – как стыдно, как стыдно! Что теперь скажут люди. И так всегда плохо говорили, теперь скажут, тестя обманул, деньгами, которые цены не имеют, купил жену. Стыд какой!

Он на самом деле не знал, что монеты его не имели цены, и сейчас действительно ему было стыдно перед тестем, перед Американом. Он пообещал отдать тестю лошадь, но тот отказался от подарка.

Полокто вернулся в Нярги и сообщил своим единомышленникам, что они могут не бояться ничего, пусть не вступают в колхоз, если им это претит. И тут же разнеслось по стойбищу, что Пианон обманом собирает людей в колхоз.

Пиапон в это время обдумывал, как поступить с жалобой Гэйе на брата. Придется принимать решение, может, даже жесткое решение, если будет настаивать Гэйе. Ох, как тяжело поднимать руку на старшего брата! А что делать?

Пришел в контору Холгитон.

– Полокто говорит, будто ты обманщик, – сказал старик. – Колхоз не может запретить единоличникам рыбу ловить и зверей бить в тайге. И вступать в колхоз не обязательно. Правда это?

– Если он ездил узнавать, выходит, правда, – невозмутимо ответил Пиапон.

– Ты что, обманул нас?

– Не думал обманывать, просто догадывался, что по колхозам будут поделены водные и таежные участки.

– Не об этом я. Можно не колхозникам рыбу ловить, пушных зверей бить?

– Найдется свободное место – пусть ловят и бьют.

– А где это свободное место?

– Мне это неизвестно, отец Нипо.

– Не сердись на меня, отец Миры, заберу я невод, не пойду в колхоз. Сыновья большие, Годо еще не совсем стар, сами проживем.

Пиапон сдерживал себя, ему нельзя расстраиваться перед разговором с братом. Если он сейчас начнет злиться, то как поведет себя с Полокто?

– Что я могу поделать, отец Нипо, – сказал он, – забирай и уходи, сердиться не буду. Только потом будешь обратно проситься в колхоз – не приму. Запомни.

Холгитон не ответил, он сидел на табурете, как коршун, попавший под дождь.

– Гэйе пожаловалась на мужа, – как ни в чем не бывало продолжал Пиапон, – побил он ее. Думаю, думаю, как поговорить с братом, аж голова заболела. Ты уж помоги мне, ты ведь уважаемый человек. Поговорить надо с отцом Ойты, при народе надо поговорить, так мне сказали в райисполкоме…

Холгитон, чувствовавший свою вину перед Пиапоном, охотно согласился помочь ему. Договорились, что будут разбирать устное заявление Гэйе в новой конюшне. В назначенное время почти все няргинцы толпились возле конюшни. Пригласили Полокто, и тот, не подозревая, о чем пойдет разговор, появился вместе с мальчиком-посланцем.

– Мы собрались здесь, чтобы обсудить одну жалобу, – начал Пиапон, когда все расселись кто где мог. – Советский закон говорит, всякое дело обсуждайте все вместе, думайте и принимайте справедливое решение.

– Всегда у нас справедливо было, – сказал кто-то.

– Не перебивай, придет время, выскажешься. Сейчас мы будем разбирать жалобу Гэйе. Где она? Выходи, Гэйе, сюда, расскажи всем, на кого и на что жалуешься.

Храбрая Гэйе, вступавшая в драку с сильным Полокто, оробела. Драться она могла, но никогда не стояла перед всем стойбищем, никогда на нее не смотрело столько глаз сразу.

– Он бьет, – сказала она, скрываясь за чужими спинами.

Полокто, сидевший недалеко от Пиапона и Холгитона, теперь только понял, для чего собрался народ. Но предпринять что-либо уже не мог. Гэйе вытащили вперед, и она, запинаясь, рассказала, как Полокто бил ее шестом.

– Врешь! Один только раз ударил по..! – выкрикнул Полокто.

– Сейчас один раз, а раньше сколько?! – закричала на него Гэйе, набираясь храбрости от одного голоса ненавистного мужа.

– А ты головешками кидалась!

– Одной головешкой, собака! Не добавляй!

– Раньше ножами бросалась.

– Защищаться нельзя разве?! При советских законах мы равные, понял? Я тебя тоже могу бить!

Перебранка между мужем и женой разгоралась, как костер при сильном ветре. Они кричали во весь голос, готовы были броситься друг на друга и таскать за волосы.

– Собаки и есть, грызутся, как собаки, – говорили охотники. – Люди уже старые, а не стыдятся…

– Хватит вам ругаться! – крикнул Пиапон. – Мы сюда пришли не вашу ругань слушать, а разобрать жалобу. Говори, Гэйе.

– А что мне говорить, я все сказала. Собака он! Хуже собаки, говорят, еще росомахи есть. Росомаха он!

– Перестань ругаться!

– Чего перестань? Сам требуешь «говори», я говорю, а ты уже кричишь – перестань. Что мне делать, говорить или молчать? Здесь все Заксоры, все меня ненавидят, все защищать будут эту собаку!

– Ты замолчишь, сука! – закричал старый Холгитон.

Гэйе будто ударили ладонью по губам – примолкла сразу.

– Если хочешь, чтобы разобрались в вашем деле, веди себя хорошо, – продолжал Холгитон. – Отец Миры здесь председатель, для него все здесь равные люди, нет у него тут братьев, сестер, нет родственников, он по справедливости все хочет рассудить. А ты что делаешь? Если еще раз заговоришь, палкой вот этой ударю. Говори, отец Ойты.

– Ударил я ее один раз, – сказал Полокто, – что из этого? Бил ли раньше? Бил всегда, потому что она моя жена. Все слышали, какой у нее язык, все знаете. Как ее заставишь замолчать? Только побить можно. На этот раз она головешками начала швыряться. Кто такое потерпит? Найдется разве мужчина, который вытерпит такое?

– Чего тогда с ней живешь? – спросил кто-то.

– Когда худую собаку гонишь, а она не уходит, что ты делаешь с ней?

– Убиваю.

– Вот видишь. Я гнал ее, не уходит. А убить не могу, закон не позволяет.

– Мать Ойты тоже гнал?

– Гнал, но она может уйти к сыновьям, а у этой кто есть? Никого нет, потому не уходит.

– Молодая была, не ушла, дура, теперь куда? – сказала Гэйе.

– Советские законы не разрешают иметь три жены… – начал Пиапон, но его перебил Полокто.

– Не надо мне три жены, – сказал он. – Не надо мне Гэйе, не нужна мать Ойты, буду с одной жить.

– С внучкой! – засмеялись собравшиеся.

– Вот как заговорил? Молодая была – нужна была, а теперь состарилась – и не нужна, – заговорила вновь Гэйе. – Нет, ничего не выйдет, не спишь со мной, а кормить все равно обязан. Будешь меня кормить до своей смерти, ты раньше меня умрешь.

– Замолчи! – закричал Холгитон.

– Нет, не замолчу! Я его жена. Теперь нас трое у него. Ну и пусть! Куда мы пойдем? У матери Ойты есть дети, но на ее месте я не ушла бы от него, пусть кормит, пока жив. Ты, отец Нипо, не кричи на меня, я тоже все законы знаю! Думаешь, нет? А вот знаю! Ты этот, как его… Ну, богатый, ты работника имеешь, он на тебя работает. Законы новые разве разрешают кому работника иметь? Ты богатый, ты живешь как при царе…

Старик замахал руками, он в горячке выпустил палку и теперь тщетно пытался руками достать до распалившейся Гэйе. Народ вознегодовал, ближние схватили Гэйе, но Пиапон заступился за нее.

– Вы все за него! Я правду говорю! – кричала Гэйе.

– Годо не работник, все знают! – кричал Холгитон, и от бессилия у нею на глазах слезы навернулись. – Он в нашей семье живет…

– Кто тогда он?! – продолжала кричать Гэйе, позабыв о своем главном враге – Полокто. – Скажешь, он отец твоих детей? Да? Тогда что, твоя жена Супчуки имеет двух мужей? Да? Ей можно иметь двух мужей? Советская власть разрешает? А Полокто не может иметь трех жен? Советская власть не разрешает?

Старый Холгитон схватился за голову и сел.

– Такую женщину живьем в землю надо закопать, – проговорил он охрипшим голосом. – В воде утопишь, весь Амур, проклятая, опоганит. Полокто, чего ты ее мало бьешь?

– Потом ты же меня судить будешь, – усмехнулся Полокто, довольный таким оборотом судилища.

– Не буду судить, – пробормотал Холгитон.

Пиапон тем временем кое-как угомонил Гэйе.

– Наш разговор ни к чему не привел, – сказал он.

– Сам виноват, не защищай брата! – закричала Гэйе.

– Замолчи. Раз мы не можем здесь решить ваше дело, то я передаю его в район, суд будет решать.

– Ушлют куда-нибудь?

– Тебе знать, ты жалобщица.

– Не жалуюсь я, отец Миры, не говори больший дянгианам, а то еще, чего доброго, ушлют куда.

– Что, испугалась, не с кем будет подраться? Найдешь, твоим языком мертвого взбесишь. Вот отца Нипо ни за что ни про что обидела. Что будем делать?

– Сам думай, ты председатель, – раздался чей-то голос.

– Гэйе, ты жалобщица, – сказал Пиапон. – От твоего слова все зависит. Что делать?

– Ничего не надо делать, отец Миры, ничего не надо, – торопливо заговорила Гэйе. – Я не жаловалась на отца Ойты. Я не бросалась головешками, он не бил меня шестом. Ничего не было. Чего смеетесь? Ну ладно, подрались, ну и что из этого? Мы же равные люди, мужчины и женщины. Ну подрались, как равный с равным. Когда вы, мужчины, деретесь в кровь, разве вы жалуетесь друг на друга? Я тоже не жалуюсь. Мы с отцом Ойты позабыли о драке…

Полокто понравилось, с каким мужеством отступала Гэйе. Но он чувствовал себя оскорбленным, она ведь сама все затеяла, пожаловалась в сельсовет. Он решил извлечь из этого себе выгоду.

– Ты головешкой швырялась, я не забыл, – сказал он.

– Отец Ойты, забудем лучше, а то тебя засудят, увезут куда-нибудь. Как мы без тебя?

Полокто подумал, что и на самом деле ни к чему этот скандал, а то припомнят старое, тогда не сдобровать. Теперь Гэйе сама просит прощения, не хочет с ним разлучаться. Пусть живет, лишь бы тихо жила, не скандалила. Теперь он знает, чего она боится – одинокой старости.

Наступили сумерки, няргинцы разошлись. В пустой конюшне остались Холгитон и Пиапон.

– Опозорила она, совсем опозорила, – бормотал старик.

– Ну и женщина, как только отец Ойты ее столько лет терпит, – сказал Пиапон, чтобы смягчить боль старика.

– Все знали, все молчали, а она при моих детях, внуках криком кричала об этом. Убить ее мало. Закопать мало…

– Хватит, отец Нипо, не горячись. Ты ведь сейчас все говоришь со злости, а зло пройдет, и ты не захочешь закапывать Гэйе.

– Плохая женщина, очень плохая. Знаешь, о чем я подумал? Раз Гэйе плохая, опозорила меня, выходит, и муж ее плохой, потому что так долю терпит ее. Полокто не хочет идти в колхоз, а я сделаю наоборот, пойду в колхоз. Невод оставь у себя, я остаюсь в колхозе.

«Ничего не понимаю, – подумал Пиапон. – Серьезно он это или нет. Может, он в детство впал?»

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Вернулась в Нярги долгожданная Лена Дяксул. Пиапон обрадовался, вздохнул облегченно – наконец-то в стойбище появился грамотный человек. И не знал, не догадывался сэлэм Совет, что с появлением учительницы появится много новых забот и огорчений.

Секретаря Хорхоя он самовольно отсгранил от должности и объявил, что отныне ему будет во всем помогать учительница, чтобы со всеми вопросами обращались к ней. Хорхоя поставил бригадиром на строительство. Молодого Кирку назначил помощником учительницы, чтобы он отвечал за ремонт старой фанзы под школу. Требовались скамьи, столы, доски для школы, и Пиапон съездил к Митрофану, договорился, чтоб помогли малмыжские столяры.

«Куда Пиапон без Митропана, – думал он, возвращаясь. – Пришла новая власть, появилось много советчиков, грамотных людей, а без Митропана не обойдусь…»

– Столы, скамьи будут, – объяснил он учительнице.

– С учениками плохо, – заявила Лена Дяксул, – многие не записываются, собираются на путину ехать.

– И правильно, без кеты от голода пропадешь.

– Кета нужна, знаю я, но школа главнее.

– После путины продолжишь занятия.

– Нельзя, советский закон требует открывать школу первого сентября и учить всю зиму.

Пиапон задумался – как быть? Он обязан выполнять законы, для этого его оставили председателем. Но как уговорить охотников оставить детей в пустых фанзах? Вот еще напасть!

– С теми, которые в колхоз вошли, поговорим, – ответил он неопределенно.

– С другими нельзя разве поговорить?

– С другими тоже поговорим.

Все было неясно в голове Пиапона, все неопределенно. Попал он в какое-то чудовищное положение, когда приходится изворачиваться, обещать, хотя и не знаешь наперед, как выполнить свое обещание.

– С Киркой ты еще раз обойди всех, – сказал он учительнице.

– Кирка какой-то непонятный человек, неразговорчивый.

Почему веселый Кирка стал молчаливым, грустным, Пиапон знал и считал себя в этом виноватым. Но как исправить вину, не знал. Судьба Кирки лежала на нем обомшелым тяжелым валуном.

– А ты разговори его, ты молодая, он молодой.

– Пыталась, а все равно грустный, глаза какие-то стариковские.

– Он хороший охотник, поговори с ним.

После полудня Лена пришла в большой дом Пиапона. Вошла, поздоровалась. Женщины, копошившиеся возле холодного очага, обернулись, стали разглядывать гостью. Особенно долго, придирчиво разглядывала Лену немолодая седеющая женщина – Исоака. Мужчины после еды лежали на нарах, курили трубки. Все они сели.

– Я к тебе, Кирка, – смущенно сказала Лена.

Женщины переглянулись, мужчины усмехнулись. Кирка молча сполз с нар, обулся и пошел к выходу. Лена попрощалась и вышла.

– Как хорошо-то, женщины в середине дня сами зовут мужчин, – сказал Улуска и засмеялся.

– Чего смеешься, дело у человека, – сказал Калпе, отец Кирки.

– Если какое дело, могла послать кого-нибудь другого, – заступилась Агоака за мужа. – А то приходит к женатому человеку: «Я к тебе, Кирка». Женскую совесть потеряла. Может, у них, у грамотных, так принято?

Началась привычная перебранка…

– Какая большая у вас семья, – сказала Лена.

– Большой дом, – ответил Кирка.

– У нас тоже есть большие дома.

«Зато у вас нет таких, как я, женатых на своей тете-старухе», – с горечью подумал Кирка.

Они обошли все стойбище, и в списке учеников прибавилось еще одно имя. Солнце опускалось ниже, и его стрелы били через листву тальников прямо в глаза. Лена прошла от последней фанзы к берегу и села на горячий песок. Кирка сел рядом.

– Только начала работать, а уже устала, – сказала Лена. – Что будет, когда начну уроки вести? Кирка, а ты умеешь читать?

– Маленько.

– Ты всегда такой неразговорчивый? И дома такой же? Дети у тебя есть?

Кирка отвернулся, вытащил из-за пазухи трубку, закурил. Как хотелось Лене разговорить этого молчуна! И не знала она, что разбередила у парня сердечную рану. Пятый год живет он с Исоакой, завидует своим сверстникам, у которых уже по два, по три ребенка. У него не будет детей, потому что жене уже под пятьдесят. Часто вспоминает Кирка свою любовь – Миму, вспоминает и вечер, когда прощался с ней. Мима вышла замуж и немного времени спустя родила дочь, очень похожую на Кирку.

– Как только с тобой живет жена, – продолжала Лена. – Нельзя быть таким, ты ведь молодой. Скучные люди рано стареют.

– А ты всегда такая разговорчивая? – спросил Кирка.

– Да, всегда. Я учительница, все время должна говорить с детьми. Кирка, расскажи о себе.

– Чего рассказывать? В большом доме здесь родился, отец, мать тут, вместе живем. Все.

– О жене расскажи.

– Жена? Что жена? Женщина. Все.

– Тяжело тебе живется, наверно, потому ты такой. Не знаю я о тебе ничего, но думаю, что тебе тяжело.

Лена поднялась и зашагала в стойбище, а в большом доме все уже знали, что Кирка с учительницей сидят на берегу протоки. И опять начались пересуды, пока Исоака не сказала:

– Перестаньте, зачем вы так? Взрослые люди, детей бы постеснялись. Зачем так? Вас ведь это не касается, это наше дело. Перестаньте.

Другой раз женщины набросились бы на Исоаку, но тут они не посмели даже рта открыть, столько боли было в ее словах.

Вернувшись домой, Кирка тут же засобирался на ночную рыбалку.

– Не езди сегодня, останься дома, – попросила Исоака.

Кирка никогда не слышал от нее такой просьбы, с первого дня женитьбы делал все, что хотелось ему: в любое время, не говоря ни слова жене, он уезжал на рыбалку, охоту или в гости в соседнее стойбище. Он был свободен и, как мог, показывал окружающим свою независимость.

Исоака никогда ничего не говорила ему, она понимала его душевное состояние. Женой его она стала, поскольку было это решено советом большого дома. В первый раз, когда пришлось исполнять обязанности жены, она испытывала такой же стыд, неловкость, как при первом замужестве. Но этот стыд не походил на тот, прежний, когда она была молода, неумела и влюблена, когда неизведанная истома захватила ее, закружила… Теперь было все не так. Стыдно ей было оттого, что Кирка моложе ее сына. Спать с юношей моложе сына… Она чувствовала, что такую же, если не большую неловкость и стыд, испытывает Кирка, и посчитала своим долгом подбодрить его, успокоить. Все обошлось, Кирка был молодой, ему требовалось женское тело.

– Не езди, Хорхой привезет рыбы, – повторила Исоака.

Хорхой – сын Исоаки. До сих пор никто в большом доме и в стойбище не знал, кем должен он приходиться Кирке. До женитьбы Кирки все было ясно – они двоюродные братья. А теперь? Отчим? Как Хорхою назвать отчимом человека моложе себя на два года? Так и не определят няргинцы, кем приходится Хорхой Кирке.

– Почему не ездить? – спросил удивленный Кирка.

– Первый раз прошу тебя, послушайся.

И непонятно было самому Кирке, почему он послушался ее. С наступлением темноты в большом доме все улеглись спать. Кирка лежал до полуночи с открытыми глазами и видел перед собой Лену в городском русском платье, облегчающем ее тонкий стан, смуглые ноги. Почему она вспомнилась сейчас, ночью? Ведь он ходил с ней рядом весь день, разговаривал, наблюдал, как она ведет себя в беседе с охотниками, и не обращал на нее осебого внимания. Почему она сейчас появилась перед глазами? Понравилась? Она хотела его разговорить, разузнать о нем все. Интересная она девчонка, не так красива, как Мима, но хорошая.

– Он, [4]4
  Зачастую нанайка обращается к мужу в третьем лице.


[Закрыть]выслушай, – прошептала Исоака.

Кирка с первого дня женитьбы со стыдливой жалостью относился к Исоаке, он никогда не грубил ей, относился как к старшей; может, все это происходило потому, что всегда чувствовал он чуть ли не материнское отношение Исоаки к себе. Но она была его законной женой, присужденной на совете большого дома!

– Впервые я попросила тебя, не сердись. Поговорим…

– О чем говорить?

– Много есть о чем поговорить. Он, хватит, не терпи больше людских насмешек, оставь меня. Тебе ведь стыдно со мной, я старше твоей матери…

– Как, бросить?

– Уезжай куда-нибудь, теперь все молодые уезжают учиться.

– Как я поеду, когда буквы плохо знаю, язык русский плохо знаю.

– Может, тогда отец Миры поможет, может, есть новые законы, не разрешающие молодым охотникам жить со старухами…

– Он сам был на совете, сам нас поженил.

– Что же тогда нам делать? Мне жалко тебя, я понимаю, тебе хочется жить с молодой, хочется иметь детей… А я что могу? Ты бросай меня, это лучше, все поймут. Если я откажусь от тебя, то тебе в сто раз хуже будет, люди станут над тобой смеяться, будут говорить, что даже старуха от тебя ушла. Все девушки отвернутся от тебя, нехорошо будет. Потому ты бросай меня. Придумай что-нибудь, ну, хотя бы с этой учительницей походи…

Кирка молчал. Что он мог сказать, когда Исоака, сама не ведая того, раскрывала его душу. Но боли прежней он не чувствовал, Исоака своей опытной рукой будто накладывала свежую повязку на его рану. Благодарный Кирка впервые без стыда обнял жену…

– Это последний раз, – прошептала счастливая Исоака. – Спасибо тебе… последний раз…

Потом они долго молчали.

– Мне жалко тебя, – наконец промолвил Кирка.

– Не жалей, я как-нибудь… А прокормить Хорхой сможет. Ты уговори эту учительницу, она хорошенькая, пусть выходит за тебя замуж.

– Как уговоришь, она грамотная…

– Какая бы ни была, прежде всего она женщина, а мы, женщины, все одинаковые, ласки просим.

– Может, она замужем.

– Спроси. Ты же целыми днями с ней бываешь, только я думаю, ты с ней не разговариваешь. Верно?

– Да.

– Какой же мужчина молча ходит с девушкой? Разговаривай, весели ее. Расскажи о нашей женитьбе, скажи, что не можешь жить со старухой. Женщины всегда сердобольные, она сжалится над тобой.

Всему научила жизнеопытная Исоака своего молодого мужа, только Лена оказалась не очень-то сострадательной. От хозяйки, у которой она жила, узнала историю женитьбы Кирки на своей тете-старухе и утром встретила его такими словами:

– Доброе утро, молодожен!

– Я не молодожен, я давно женат, – ответил Кирка.

– Знаю, больше четырех лет живешь с молодой женой.

Теперь только понял Кирка насмешку. Он насупился и отвернулся.

– Не отворачивайся, стыдно, что ли?

– Какое твое дело? Тебе-то с какого боку припекает?

– Ого, да ты человек с характером, а я все считала тебя тихоней.

– Чего ты надо мной издеваешься? Я сам, что ли, женился? Меня на совете большого дома женили.

– Такого совета не может быть. У нас есть один совет, сельский Совет. И этот Совет, если бы ты не захотел жениться, не заставил бы.

– Как не заставил бы? Много понимаешь. Сам отец Миры в совете большого дома, он заставил.

– Председатель сельсовета? Пиапон?

– Да.

Лена решительным шагом направилась в сельсовет. Кирка плелся сзади, и горькое предчувствие беды перехлестнуло ему горло: эта девчонка разбередила боль – он ведь почти привык к Исоаке, притерпелся, примирился с судьбой! А теперь достанется еще и отцу Миры.

Пиапон встретил посетителей широкой улыбкой.

– Товарищ председатель, – обратилась Лена, голос ее звенел от напряжения.

– Ты разговариваешь со мной, как районный начальник, – усмехнулся Пиапон, – обращаешься ко мне, как они обращаются.

– Товарищ председатель, – повторила Лена, не принимая шутки Пиапона. – Хочу спросить, сколько в этом стойбище советов?

– Один совет, – ответил Пиапон. Он почувствовал, что девчонка, его помощница, приезду которой он так радовался, сейчас ему что-то преподнесет. Но что она узнала, в чем ошибся он?

– А совет большого дома? Есть такой совет?

«Вот в чем дело! Всплывает дело Кирки. Какие неприятности!»

Сколько ночей Пиапон не спал из-за этого несправедливого брака, несправедливость, глупость которого он осознал только в Хабаровске, на первом туземном съезде. Вернувшись из Хабаровска, он стал приглядываться к жизни Кирки с Исоакой, но жили они мирно, только Кирка перестал смеяться, начал сторониться сверстников. Поговорил тогда Пиапон с его отцом, и Калпе заверил его, что сын доволен всем, а что стал молчальником – это признак превращения юноши в мужчину. Пиапон не знал, как поступить, чтобы расторгнуть несправедливый брак.