Текст книги "Запасной"

Автор книги: Гарри Сассекский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 39 страниц)

13

ПОЗДНО НОЧЬЮ ПОСЛЕ отбоя некоторые из нас выбирались и бродили по коридорам. Строгое нарушение правил, но я был одинок и скучал по дому, наверное, в тревоге и депрессии, и я не мог вынести того, что меня заперли в общежитии.

Был один учитель, который, когда бы ни ловил меня, устраивал мне нехилую взбучку – всегда экземпляром Новой английской Библии. Изданием в твёрдом переплете. Да уж, переплёт был действительно крепким. Когда меня впервые били ей, мне было стыдно за себя, учителя и Библию. Тем не менее на следующую ночь я снова нарушил правила. Если я не бродил по коридорам, то бродил по территории школы, обычно со своим лучшим другом Хеннерсом. Как и я, Хеннерса официально звали Генри, но я всегда звал его Хеннерс, а он меня – Хаз.

Худощавый, без мускулов, с волосами, постоянно торчащими дыбом, Хеннерс был душой компании. Всякий раз, когда он улыбался, люди таяли. (Он был единственным, кто упомянул мамочку после того, как она исчезла). Но эта очаровательная улыбка, этот нежный характер заставляли забыть, что Хеннерс может быть весьма непослушным.

За школьной территорией, по другую сторону невысокого забора, располагалась огромная ферма «выбери себе сам», и однажды мы с Хеннерсом перепрыгнули через забор и приземлились лицом вперёд в морковные борозды. Грядка за грядкой. Рядом были какие-то жирные, сочные ягоды клубники. Мы шли, набивая рты, время от времени появляясь, как сурикаты, чтобы убедиться, что проход свободен. Всякий раз, когда я откусываю клубнику, я снова оказываюсь там, в этих бороздах, с прекрасным Хеннерсом.

Через несколько дней мы вернулись. На этот раз, наевшись и перепрыгнув через забор, мы услышали свои имена.

Мы шли по просёлочной дороге в сторону теннисных кортов и медленно сворачивали. Прямо к нам шел один из учителей.

Вы там! Стойте!

Здравствуйте, сэр

Что вы двое делаете?

Ничего, сэр.

Вы были на ферме.

Нет!

Покажите руки.

Пришлось. Так мы и спалились. Малиновые пальцы. Он отреагировал так, как будто это кровь.

Я не могу вспомнить, как наз наказали. Очередной удар Новой английской Библией? Заключение под стражу? Поход в кабинет мистера Джеральда? Что бы это ни было, я не возражал. В Ладгроуве не было пыток, которые оказались бы больнее того, что происходило внутри меня.

14

МИСТЕР МАРСТОН, обходя столовую, часто носил с собой колокольчик. Это напомнило мне звонок на стойке регистрации отеля. Динь-динь, есть свободные номера? Он звонил в колокольчик всякий раз, когда хотел привлечь внимание мальчиков.

Звук был постоянный. И совершенно бессмысленным.

Брошенным детям плевать на колокольчик.

Часто мистер Марстону хотелось делать объявления во время еды. Он начинал говорить, но никто не слушал, даже не переставал болтать, поэтому он звонил в колокольчик.

Динь-динь.

Сотня мальчишек продолжали болтать и смеяться.

Он звонил громче.

Динь! Динь! Динь!

Каждый раз, когда после звонка все не замолкали, лицо мистера Марстона краснело. Ребята! ПОСЛУШАЙТЕ, наконец!

Ответом было "нет". Мы не будем слушать. Однако это не было неуважением; а просто акустика. Мы его не слышали. Помещение было слишком просторным, а мы были слишком поглощены нашими разговорами.

Ему этого было не понять. Он всё подозревал, что наш игнор к его звонку был частью какого-то более обширного заговора. Не знаю, как другие, но я не участвовал ни в каких заговорах. Кроме того, я не оставлял его без внимания. Наоборот: я не мог оторвать глаз от этого человека. Я часто спрашивал себя, что сказал бы посторонний, если бы стал свидетелем этого зрелища: сотня болтающих мальчишек, а перед ними стоит взрослый мужчина и лихорадочно и бесполезно звонит в крошечный медный колокольчик.

К этому общему ощущению бедлама добавлялась психиатрическая больница дальше по дороге. Бродмур. За некоторое время до того, как я приехал в Ладгроув, пациент из Бродмура сбежал и убил ребенка в одной из близлежащих деревень. Потом в Бродмуре установили сирену и время от времени проверяли её, чтобы убедиться, что она работает. Звук был как в Судный день. Колокольчик мистера Марстона на стероидах.

Однажды я сказал об этом па. Он понимающе кивнул. Незадолго до этого он посетил подобное место в рамках своей благотворительной деятельности. Пациенты в основном были мягкими, заверил он меня, хотя один выделялся. Маленький парень, который утверждал, что он принц Уэльский.

Папа сказал, что погрозил пальцем этому самозванцу и сделал ему строгий выговор. А теперь послушай. Ты не можешь быть принцем Уэльским! Принц Уэльский – это я.

Пациент просто погрозил пальцем в ответ. Невозможно! Это я принц Уэльский!

Папа любил рассказывать всякие истории, и это была одна из лучших в его репертуаре. Он всегда заканчивал всплеском философских размышлений: если этот психически больной мог быть настолько твёрдо убежден в своей личности, не меньше, чем папа, это действительно поднимает очень важные вопросы. Кто мог знать, кто из нас в здравом уме? Кто мог быть уверен, что они не психически больные, безнадёжно потерянные, которых подбадривают друзья и семья? Кто знает, действительно ли я принц Уэльский? Кто знает, я ли твой настоящий отец? Может быть, твой настоящий отец в Бродмуре, милый мальчик!

Он смеялся снова и снова, хотя это была на удивление несмешная шутка, учитывая, что в то время ходил слух, что мой настоящий отец – один из бывших любовников мамы, майор Джеймс Хьюитт. Одной из причин этого слуха были огненно-рыжие волосы майора Хьюитта, но другой причиной был садизм. Читатели таблоидов были в восторге от мысли, что младший ребёнок принца Чарльза – не ребёнок принца Чарльза. Они почему-то не могли насытиться этой «шуткой». Может быть, они чувствовали себя лучше, потому что предоставлялась возможность посмеяться над жизнью молодого принца.

Неважно, что мать познакомилась с майором Хьюиттом только после моего рождения, история была слишком хороша, чтобы от неё отказываться. Пресса её переделала, приукрасила, ходили даже слухи, что некоторые репортеры искали мой ДНК-тест, чтобы доказать это – первый намёк на то, что после пыток матери и отправки её в подполье они скоро придут за мной.

По сей день почти в каждой моей биография, в каждом рассказе обо мне в газете или журнале упоминается майор Хьюитт, с некоторой серьёзностью рассказывается о его возможном отцовстве, описывается момента, когда папа наконец усадил меня для разговора по душам, заверив, что майор Хьюитт не мой настоящий отец. Яркая сцена, острая, трогательная и полностью выдуманная. Если у папы и были какие-то мысли о майоре Хьюитте, он держал их при себе.

15

МАМА КАК-ТО СКАЗАЛА, что в её браке было трое. Но она считала неправильно.

Она исключала нас с Вилли.

Мы, конечно, не понимали, что происходит между ней и па, но достаточно интуитивно чувствовали присутствие Другой Женщины, потому что страдали от последствий. Вилли долго питал подозрения на Другую Женщину, которые смущали его, мучили, а когда эти подозрения подтвердились, он почувствовал огромную вину за то, что ничего не сделал, ничего не сказал раньше.

Я был слишком мал, чтобы что-то подозревать. Но я не мог не чувствовать отсутствие стабильности, отсутствие тепла и любви в нашем доме.

Теперь, когда мама пропала, ситуация резко обернулась в пользу папы. Он мог свободно встречаться с Другой Женщиной, открыто, так часто, как ему хотелось. Но видеться было недостаточно. Папе не хотелось этого скрывать. Он хотел быть честным. И первым шагом к этой цели было привлечение «мальчиков» в группу поддержки.

Вилли пошёл первым. Однажды он столкнулся с Другой Женщиной во дворце, но теперь его официально вызвали из Итона на частную встречу с высокими ставками. Думаю, в Хайгроув. Думаю, за чаем. Всё прошло хорошо, как я узнал позже от Вилли, хотя он и не вдавался в подробности. Он просто дал понять, что Другая Женщина, Камилла, приложила усилия, которые он оценил, и это было всё, что он хотел сказать.

Камилла Паркер-Боулз, будущая королева Великобритании

Следующей подошла моя очередь. Я сказал себе: ничего страшного. Так же, как получить укол. Закрой глаза, а потом уже бойся.

Я смутно припоминаю, что Камилла была такой же спокойной (или скучающей), как и я. Никого из нас особо не беспокоило мнение другого. Она не была моей матерью, и я не был для неё самым большим препятствием. Другими словами, я не был Наследником. Этот разговор со мной был простой формальностью.

Интересно, о чём мы вели беседу. О лошадях, наверное. Камилла любила их, а я умел ездить. Трудно представить себе какую-либо другую тему, которую мы могли бы найти.

Помню, прямо перед чаем я задавался вопросом, не будет ли она на меня злиться. Как все злые мачехи в сборниках сказок. Но нет. Как и Вилли, я чувствовал за это настоящую благодарность.

Наконец, когда эти напряжённые встречи с Камиллой остались позади, состоялась заключительная беседа с па.

Итак, что вы думаете, мальчики?

Мы думали, что он должен быть счастлив. Да, Камилла сыграла ключевую роль в распаде брака наших родителей, и да, это означало, что она сыграла роль в исчезновении нашей матери, но мы понимали, что она, как и все остальные, попала в ловушку водоворота событий. Мы не винили её и даже с радостью простили бы её, если бы с ней папа был счастлив. Мы могли видеть, что он, как и мы, не был счастлив. Мы узнали отсутствующие взгляды, пустые вздохи, разочарование, всегда заметное на его лице. Мы не могли быть абсолютно уверены, потому что папа не говорил о своих чувствах, но за годы мы научились довольно точно подмечать его настроение на основание мелочей, которые он не замечал.

Например, примерно в это же время па признался, что в детстве его «преследовали». Бабушка и дедушка, чтобы закалить его, отправили его в Гордонстоун, школу-интернат, где над ним ужасно издевались. По его словам, наиболее вероятными жертвами хулиганов Гордонстоуна были творческие, чувствительные и книжные ученики – другими словами, папа. Его лучшие качества были приманкой для хулиганов. Я помню, как он зловеще бормотал: Я еле выжил. Как ему удалось? Опустив голову, сжимая плюшевого мишку, с которым не расставался много лет. Мишка везде был с папой. Это была жалкая игрушка, со сломанными руками и болтающимися нитками, кое-где залатанные дыры. Мне показалось, он был похож на папу после того, как с ним разделались хулиганы. Мишка красноречивее папы мог выразить глубокое одиночество его детства.

Мы с Вилли согласились, что папа заслуживает лучшего. Прости мишка, но папа заслуживал достойную спутницу. Вот почему, когда нас спросили, мы с Вилли пообещали па, что будем рады видеть Камиллу в семье.

Единственное, о чём мы просили взамен, это чтобы он не женился на ней. Тебе не нужно жениться повторно, умоляли мы. Свадьба вызовет споры. Это будет красной тряпкой для прессы. Вся страна, весь мир будет говорить о маме, сравнивать маму и Камиллу, а этого никому не нужно. Меньше всего Камилле.

Мы поддерживаем вас, – сказали мы. Мы примем Камиллу, сказали мы. Только, пожалуйста, не женись на ней. Просто будьте вместе, па.

Он не ответил.

Но она ответила. Сразу. Вскоре после наших с ней частных встреч на высшем уровне она начала играть в долгую игру, направленную на брак и, в конечном итоге, на корону. (Мы предположили, что с папиного согласия). Повсюду, во всех газетах, стали появляться истории о её личной беседе с Вилли, содержащие очень точные подробности, ни одна из которых, разумеется, не исходила от Вилли.

Их мог слить только один из присутствующих.

А утечке информации явно способствовал новый пиарщик, которого Камилла уговорила па нанять.

16

РАННЕЙ ОСЕНЬЮ 1998 ГОДА, закончив той весной Ладгроув, я поступил в Итон.

Глубокий шок.

Лучшая школа в мире для мальчиков, Итон, я думаю, должен был шокировать.

Шок, должно быть, был частью её первоначального устава, возможно, даже частью инструкций, данных её первым архитекторам основателем школы, моим предком Генрихом VI. Он считал Итон своего рода святыней, священным храмом, и с этой целью хотел, чтобы он подавлял чувства, чтобы посетители чувствовали себя кроткими, униженными паломниками.

В моем случае задача была выполнена.

(Генрих даже наделил школу бесценными религиозными артефактами, в том числе частью тернового венца Иисуса. Один великий поэт назвал это место «святой тенью Генриха».)

С течением веков миссия Итона стала несколько менее благочестивой, но учебная программа стала поразительно более строгой. Была причина, по которой Итон теперь называл себя не школой, а просто… Школой. Для тех, кто в курсе, другого выхода просто не было. 18 премьер-министров были воспитаны в классах Итона, а также 37 лауреатов Креста Виктории. Рай для умных мальчиков, таким образом, он мог быть чистилищем для одного не очень умного.

Ситуация стала бесспорно очевидной во время моего самого первого урока французского. Я был поражён, услышав, как учитель проводит урок на быстром, безостановочном французском языке. Он почему-то предположил, что мы им свободно владеем.

Может быть, все остальные. А я? Свободно? Потому что я неплохо сдал вступительный экзамен? Всё как раз наоборот, mon ami!

После этого я подошёл к нему и объяснил, что произошла ужасная ошибка и я попал не в тот класс. Он сказал мне расслабиться, заверил, что я быстро наверстаю. Он не догонял; он верил в меня. Так что я пошел к директору, умолял его определить меня в класс с мальчиками, кто говорит медленно и медленно учится – такими, comme moi.

Он сделал, как я просил. Но это была всего лишь временная мера.

Раз или два я признавался учителю или однокурснику, что попал не в тот классе и не в то место. Я словно залез в родительскую обувь. Они всегда говорили одно и то же: не волнуйся, с тобой всё будет в порядке. И не забывай, что брат рядом!

Но я не был тем, кто забыл. Вилли сказал мне притвориться, что я его не знаю.

В смысле?

Ты со мной не знаком, Гарольд. А я – с тобой.

Он объяснил, что последние два года Итон были его убежищем. Никакого младшего брата, который ходил бы за ним по пятам, приставал с вопросами, мешал общаться с другими. Он ковал собственную жизнь и не хотел от неё отказываться.

Это было не ново. Вилли всегда ненавидел, когда кто-то ошибался, думая о нас вместе. Он ненавидел, когда мама одевала нас в одинаковые наряды. (К тому же её вкус в детской одежде доходил до крайностей; мы часто были похожи на близнецов из «Алисы в Стране чудес».) Я почти не обращал на это внимания. Мне было плевать на одежду, свою или чужую. Лишь бы не носить килты, с этим неприятным ножом в носке и ветерком в заднице. Но для Вилли носить такой же блейзер, такие же узкие шорты, как и у меня, было настоящим мучением. А теперь ходить в ту же школу было чистым убийством.

Я сказал ему не волноваться. Я забуду, что когда-либо знал тебя.

Но в Итон это не так просто. Думая помочь, они посадили нас под одну чёртову крышу. В Мэнор-Хаус.

По крайней мере, я жил на первом этаже.

А Вилли – наверху, со старшими мальчиками.

17

МНОГИЕ ИЗ 60 МАЛЬЧИКОВ в Мэнор-Хаусе были так же приветливы, как и Вилли. Их равнодушие, однако, беспокоило меня не столько, сколько их лёгкость. Даже ровесники вели себя так, будто родились на территории школы. В Ладгроуве были свои проблемы, но, по крайней мере, я знал, как вести себя, знал, как обмануть Пэт, знал, когда раздают сладости, как пережить дни написания писем. Постепенно я с когтями прорывал свой путь к вершине пирамиды Ладгрова. Теперь, в Итоне, я снова оказался на дне.

Начать сначала.

Хуже, без лучшего друга Хеннерса. Он учился в другой школе.

Я даже не знал, как одеться утром. Каждый итонец должен был носить чёрный фрак, белую рубашку без воротника, белый жесткий воротник, приколотый к рубашке, плюс брюки в тонкую полоску, тяжёлые чёрные туфли и галстук, который был не галстуком, а скорее полоской ткани, сложенной в белый съёмный воротник. Формальный костюм, как они его называли, но он был не формальным, а траурным. И тому была причина. Мы должны были быть в вечном трауре по старому Генриху VI. (Или по королю Георга, одного из первых сторонников школы, который обычно приглашал мальчиков в замок на чай – или что-то в этом роде.) Хотя Генрих был моим пра-пра-пра-пра-прадедом, и хотя я сожалел о его кончине и о той боли, которую он причинил тем, кто его любил, я не стремился оплакивать его круглосуточно. Любому мальчику не понравится нескончаемые похороны, но для того, кто только что потерял маму, это был ежедневный удар по яйцам.

Первое утро: мне понадобилась целая вечность, чтобы застегнуть брюки, застегнуть жилет, сложить жёсткий воротничок, прежде чем, наконец, выйти за дверь. Я был в бешенстве, отчаянно пытаясь не опоздать, что означало бы, что меня заставят вписать своё имя в большую книгу, "Книгу опозданий", одну из многих новых традиций, которые мне нужно было выучить, вместе с длинным списком новых слов и фраз. Уроки больше не были уроками: они были "парами". Учителя больше не были учителями: они были "преподами". Сигареты были "куревом". (Кажется, у всех была свирепая привычка курить.) "Палаты" был утренним собранием "преподов", когда они обсуждали учащихся, особенно проблемных. Я часто чувствовал, что мои уши горят во время "Палат".

В Итоне я решил посвятить себя спорту. Спортивные мальчики делились на две группы: "сухие" и "мокрые". "Сухие" играли в крикет, футбол, регби или поло. "Мокрые" занимались греблей или плаванием. Я был "сухим", который иногда промокал. Я занимался всеми "сухими" видами спорта, но регби покорил моё сердце. Красивая игра, плюс хороший повод со всего размаху во что-нибудь врезаться. Регби позволил мне выпустить ярость, которую некоторые теперь стали называть «красным туманом». Кроме того, я просто не чувствовал боли, как другие мальчишки, и поэтому на поле мне не было страшно. Никто не мог тягаться с мальчиком, который стремился к тому, чтобы внешняя боль соответствовала его внутренней.

Я завёл несколько товарищей. Это было непросто. У меня были особые требования. Мне нужен был кто-то, кто не дразнил бы меня за королевскую принадлежность, кто даже не упоминал бы, что я Запасной. Мне нужен был кто-то, кто относился бы ко мне нормально, что означало игнорирование вооруженного телохранителя, спящего в коридоре, чья работа заключалась в том, чтобы не дать меня похитить или убить. (Не говоря уже об электронном трекере и тревожной кнопке, которые я всегда носил с собой.) Все товарищи соответствовали этим критериям.

Иногда мы с новыми товарищами убегали, направляясь к Виндзорскому мосту, который соединял Итон с Виндзором через Темзу. В частности, мы направлялись к нижней стороне моста, где могли курить в уединении. Моим товарищам, казалось, нравилось это, а я просто действовал на автопилоте. Конечно, мне хотелось выкурить сигарету после Макдональдса, а кому нет? Но если бы мы собирались отсыпаться, я бы предпочел отправиться на поле для гольфа Виндзорского замка, погонять мяч и попить пивка. Тем не менее, как робот, я брал каждую предложенную мне сигарету и так же автоматически, бездумно, вскоре перешёл на травку.

18

ДЛЯ ИГРЫ НУЖНЫ БИТА, теннисный мяч и полное пренебрежение собственной безопасностью. Было четыре игрока: боулер, игрок с битой и два полевых игрока, размещенных в середине коридора, каждый одной ногой стоял в коридоре, а другой в комнате. Не всегда в своей комнате. Мы часто мешали другим мальчикам работать. Они умоляли нас уйти.

Звиняйте, говорили мы. Это наша работа.

Радиатор служил воротами. Велись бесконечные споры о том, что считать голом.

От стены? Да гол. От окна? Нет гола. Одна рука, один отскок? Половина очка.

Однажды самый спортивный член нашей группы бросился на мяч, пытаясь поймать его и вмазался лицом в огнетушитель, висящий на стене. Ему раскроило язык. Думаете, что после того, как ковер навсегда запачкался его кровью, мы положили конец Коридорному Крикету?

А вот нифига.

Когда мы не играли в Коридорный Крикет, то валялись в своих комнатах. Мы очень хорошо научились изображать высшую праздность. Дело было в том, чтобы выглядеть так, будто у тебя нет никакой цели, будто ты напрягаешься только для того, чтобы сделать что-нибудь дурное или, ещё лучше, глупое. Ближе к концу моего первого семестра мы наткнулись на что-то в высшей степени глупое.

Кто-то предположил, что мои волосы были полной катастрофой. Как трава на болотах.

Ну… что можно сделать?

Дай попробую.

Ты?

Ага. Дай побрею тебя.

Хм. Звучало странно.

Но я хотел быть заодно. Я хотел быть душой компании. Забавный типом.

Хорошо.

Кто-то принес садовые ножницы. Кто-то толкнул меня в кресло. Как быстро, как беспечно, после целой жизни здорового роста, всё это слетело у меня с головы. Когда "парикмахер" закончил, я посмотрел вниз и увидел на полу дюжину рыжих пирамид, похожих на красные вулканы из самолёта, и понял, что совершил легендарную ошибку.

Я подбежал к зеркалу. Подозрения подтвердились. Я в ужасе закричал.

Мои товарищи тоже орали. От смеха.

Я бегал кругами. Хотелось повернуть время вспять. Хотелось подобрать волосы с пола и приклеить их обратно. Хотелось проснуться от этого кошмара. Не зная, куда еще деваться, я нарушил священное правило, единственную заповедь, которую нельзя нарушать, и побежал наверх, в комнату Вилли.

Конечно, Вилли ничего не мог сделать. Я просто надеялся, что он скажет мне, что всё будет хорошо, не волнуйся, сохраняй спокойствие, Гарольд. Вместо этого он рассмеялся, как и другие. Я помню, как он сидел за столом, склонившись над книгой, и посмеивался, а я стоял перед ним, перебирая выпуклости на своём только что оголённом скальпе.

Гарольд, что с тобой?

Что за вопрос. Он звучал как Стьюи из «Гриффинов». Разве это не очевидно?

Этого не стоило делать, Гарольд!

То есть мы просто констатируем очевидное?

Он сказал что-то крайне бесполезное, и я вышел.

Худшие насмешки были ещё впереди. Несколько дней спустя на первой полосе Daily Mirror, одного из таблоидов, я был с новой стрижкой.

Заголовок: Гарри скинхед.

Я не представлял, как они пронюхали об этой истории. Одноклассник, должно быть, рассказал кому-то из газетчиков. Фото у них не было, слава богу. Но они импровизировали. Изображение на первой странице представляло собой «сгенерированное компьютером» изображение Запасного, лысого, как яйцо. Ложь. На самом деле больше, чем ложь.

Я выглядел плохо, но не настолько.