Текст книги "Запасной"

Автор книги: Гарри Сассекский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 39 страниц)

45

МЫ С ДЖОРДЖЕМ ПРИЛЕТЕЛИ из Лесото в Кейптаун, чтобы встретиться с несколькими приятелями и Марко.

Март 2004 года.

Мы остановились в доме генерального консульства, и однажды вечером говорили о том, чтобы кого-то пригласить. На ужин. Только одна маленькая проблема. Мы ни с кем не знакомы в Кейптауне.

Но подождите – это не совсем верно. Я встретил кое-кого много лет назад, девушку из Южной Африки. В Беркширском поло-клубе.

Челси.

Я помнил, что она …

Другая.

Я порылся в телефоне, выудил её номер.

Позвони ей, сказал Марко.

Реально?

Почему бы и нет?

К моему шоку, номер работал. И она ответила.

Заикаясь, я напомнил ей, кто я такой, сказал, что нахожусь в её городе, поинтересовался, не хочет ли она приехать…

В её голосе звучала неуверенность. Её голос звучал так, как будто она не верит, что это

я. В волнении я передал телефон Марко, который пообещал, что это действительно я, и что приглашение искренне, и что вечер пройдёт прилично – беспокоиться не о чем. Безопасно. Может быть, даже весело.

Она спросила, может ли она привести подругу. И брата.

Конечно! Чем больше людей, тем веселее

Несколько часов спустя она уже была у нас, входила в дверь. Оказалось, память меня не подвела. Она была... другой. Это было слово, которое пришло мне на ум, когда я впервые встретил её, и оно сразу же пришло на ум сейчас, а затем снова и снова во время барбекю. Другая.

В отличие от многих других, кого я знал, она, казалось, совершенно не загонялась внешностью, приличиями, королевской властью. В отличие от многих девушек, которых я встречал, она явно не примеряла корону в момент, когда пожимала мне руку. Она казалась невосприимчивой к тому распространённому недугу, который иногда называют синдромом трона. Это было похоже на действие, которое актёры и музыканты оказывают на других, за исключением того, что у актёров и музыкантов первопричиной является талант. У меня не было таланта – так мне часто говорили, – и поэтому все реакции на меня не имели ко мне никакого отношения. Они были связаны с моей семьёй, моим титулом, и, следовательно, они всегда смущали меня, потому что были столь незаслуженными. Я всегда хотел знать, каково это – встретить девушку и не видеть, как её глаза расширяются при упоминании моего титула, а вместо этого расширять их самому своим разумом и сердцем. С Челси это казалось реально возможным. Её не только не интересовал мой титул, но и, казалось, он ей наскучил. А… так ты принц? (Зевок).

Она ничего не знала о моей жизни, и ещё меньше – о моей семье. Бабуля, Вилли, па – кто они? Более того, она была удивительно нелюбопытна. Вероятно, она даже не знала о матери; скорее всего, она была слишком молода, чтобы помнить трагические события августа 1997 года. Конечно, я не мог быть уверен, что это правда, потому что, к чести Челси, мы не говорили об этом. Вместо этого мы говорили о главном, что у нас было общего, – об Африке. Челси, родившаяся и выросшая в Зимбабве, а сейчас живущая в Кейптауне, любила Африку всей душой. Её отец владел большой охотничьей фермой, и это было точкой опоры её мира. Хотя ей нравились годы, проведённые в британской школе-интернате Стоу, она всегда спешила домой на каникулы. Я сказал ей, что понимаю. Я рассказал ей о своем опыте, изменившем мою жизнь в Африке, о моих первых поездках. Я рассказал ей о странном приходе леопарда. Она кивнула. Она всё поняла. Блестяще. Африка действительно предлагает такие моменты, если ты готов. Если ты достоин.

В какой-то момент вечером я сказал ей, что скоро пойду в армию. Я не смог распознать её реакцию. Может быть, у неё её не было? По крайней мере, так показалось.

Затем я сказал ей, что Джордж, Марко и я все отправляемся на следующий день в Ботсвану.

Мы собирались встретиться с Ади и с другими знакомыми, плыть вверх по реке. Поедешь с нами?

Она застенчиво улыбнулась, на мгновение задумавшись. У неё с подругой другие планы…

О, очень жаль.

Но их можно отменить, сказала она. Они с удовольствием поедут с нами.

46

МЫ ТРИ ДНЯ гуляли, смеялись, выпивали, общались с животными.

Не только с дикими животными. Случайно мы встретились с ловцом змей, который показал нам свою кобру и свою гремучую змею. Он брал змей и сажал себе на плечи, руки, устраивая нам приватное шоу.

Позже той ночью мы с Челси впервые поцеловались под звёздами.

Джордж, тем временем, по уши влюбился в её подружку.

Когда Челси с подругой пришло время возвращаться домой, Джорджу – в Австралию, а Марко – в Лондон, все стали грустно прощаться.

Внезапно я оказался один в зарослях, только с Ади.

Что теперь?

Мы слышали о лагере неподалеку. Два режиссёра снимали документальный фильм о дикой природе, и нас пригласили пройтись и познакомиться с ними.

Мы запрыгнули в "Лендкрузер" и вскоре оказались в центре шумной вечеринки в буше. Мужчины и женщины пили, танцевали – все в причудливых масках животных, сделанных из картона и чистящих средств для труб. Карнавал в Окаванго.

Заводилами этого беспредела была супружеская пара лет тридцати: Тидж и Майк. Как я понял, они и были режиссёрами фильма. На самом деле, они владели целой кинокомпанией плюс этим лагерем. Я представился, похвалил их за способность устраивать поистине эпический движ.

Они рассмеялись и сказали, что заплатят за это завтра.

Обоим пришлось рано вставать на работу.

Я спросил, могу ли присоединиться. Я бы с удовольствием посмотрел, как работает кинопроизводство.

Они посмотрели на меня, потом переглянулись. Они знали, кто я такой, и, хотя встреча со мной была достаточно неожиданной, идея нанять меня в качестве помощника была воспринята с большим энтузиазмом.

Майк сказал: Конечно, можешь присоединиться. Но тебе придется поработать. Поднимать тяжёлые коробки, таскать на себе камеры.

Я видел по их лицам, что они ожидали, что на этом все закончится.

Я улыбнулся и сказал: Звучит здорово.

Они были шокированы. И польщены.

Это было что-то вроде любви с первого взгляда. С обеих сторон.

Тидж и Майк были африканцами. Она была из Кейптауна, он – из Найроби. Однако она родилась в Италии, провела детство в Милане и особенно гордилась своими миланскими корнями, источником своей душевности, по её словам, что было настолько близко к гордости, насколько вы когда-либо слышали от Тидж. Она даже когда-то говорила по-итальянски, хотя и забыла его, печально сказала она. Вот только на самом деле она ничего не забыла. Каждый раз, когда она попадала в больницу, она шокировала всех тем, что после наркоза бегло говорила по-итальянски.

Майк вырос на ферме, научился ездить верхом вскоре после того, как научился ходить. По счастливой случайности его сосед был одним из первых в мире режиссёров фильмов о дикой природе. Каждый раз, когда у Майка выдавалась свободная минута, он забегал в соседнюю комнату и сидел с соседом, засыпая его вопросами. Майк нашел своё единственное истинное предназначение, и сосед распознал и поощрял это.

И Тидж, и Майк были талантливы, блестящи и всецело преданы дикой природе. Я хотел провести как можно больше времени с ними двумя, не только в этой поездке, но и вообще.

Проблема была в том, позволят ли они мне?

Я часто ловил на себе взгляды Тидж, оценивающие, с любопытной улыбкой на лице – как будто я был чем-то диким, неожиданно забредшим к ним в лагерь. Но вместо того, чтобы прогнать меня или использовать, как сделали бы другие, она протянула руку и... погладила меня. Десятилетия наблюдений за дикой природой дали ей ощущение дикости, почтение к ней как к добродетели и даже основному праву. Она с Майком были первыми, кто лелеяли ту дикость, которая все ещё была во мне, не потерянную из-за горя – и папарацци. Они были возмущены тем, что другие хотели устранить эту последнюю деталь, что другие стремились посадить меня в клетку.

В той поездке, а может быть, и в следующей, я спросил Тидж и Майка, как они познакомились. Они смущенно улыбнулись.

Общий друг, пробормотал Майк.

Свидание вслепую, прошептала Тидж.

Всё произошло в небольшом ресторанчике. Когда Майк вошёл, Тидж уже сидела за столом спиной к двери. Она не могла видеть Майка, а только слышала его голос, но ещё до того, как обернулась, она поняла по тону, тембру, изменению температуры в комнате, что влипла по уши.

Они прекрасно поладили за ужином, а на следующий день Тидж пошла к Майку выпить кофе. Она чуть не упала в обморок, когда вошла. На верхней полке его книжного шкафа стояла книга её деда, Роберта Ардри, легендарного учёного, эссеиста, писателя. (Он получил номинацию на "Оскар" за сценарий "Хартума".) В дополнение к книгам дедушки, Майк расставил все другие любимые книги Тидж в том же порядке, в каком они были расставлены на её собственных полках. Она поднесла руку ко рту. Это была синхронность. Это был знак. Она никогда не возвращалась в свою квартиру, разве что для того, чтобы собрать свои вещи. С тех пор они с Майком были вместе.

Они рассказали мне эту историю у костра. С Марко и всеми остальными костёр был центральным местом, но с Тидж и Майком он был неприкосновенен. Кругом были те же напитки, те же захватывающие истории, но всё казалось более ритуальным. Есть несколько мест, где я чувствовал себя ближе к истине или более живым.

Тидж видела это. Она видела, что с ними я чувствовал себя, как дома. Она сказала:

Наверное, твоё тело родилось в Британии, а душа – здесь, в Африке.

Возможно, это был самый лучший комплимент, который я когда-либо получал.

После нескольких дней прогулок с ними, еды с ними, влюбленности в них я почувствовал ошеломляющий покой.

И столь же непреодолимую потребность снова увидеть Челси.

Что делать? Я задумался. Как сделать так, чтобы это произошло? Как попасть в Кейптаун так, чтобы пресса этого не увидела и не испортила?

Ади сказал: Поехали!

На машине? Ха. Да. Блестяще!

В конце концов, прошло всего два дня.

Мы запрыгнули в машину и поехали без остановки, попивая виски и поглощая шоколад для бодрости. Я подошёл к входной двери Челси босиком, неряшливый, в грязной шапочке, с широкой улыбкой на грязном лице.

Она ахнула... потом рассмеялась.

Затем... открыла дверь немного шире.

47

МЫ С ЧЕЛСИ УСВОИЛИ важный урок. Африка – это Африка... а Британия всегда была Британией.

Вскоре после того, как мы вернулись в Хитроу, нас поймали папарации.

Для меня это никогда не было забавой, но и не потрясением. Прошло несколько лет после исчезновения мамочки, когда меня почти никогда не трогали, но теперь это было постоянно. Я посоветовал Челси относиться к этому как к хронической болезни, которую нужно терпеть.

Но она не была уверена, что хочет иметь хроническую болезнь.

Я сказал ей, что понимаю. Совершенно обоснованное чувство. Но это была моя жизнь, и если бы она хотела разделить со мной её часть, пришлось бы разделить и это тоже.

Ты привыкнешь, – солгал я.

После этого я поставил шансы 50/50, может быть, 60/40, что когда-нибудь снова увижу Челси. Скорее всего, пресса разлучит меня ещё с одним человеком, который был мне небезразличен. Я пытался убедить себя, что всё в порядке, что у меня нет времени на отношения.

Мне нужно было работать.

Для начала, мне предстояли вступительные экзамены, необходимые для поступления в Королевскую военную академию в Сандхерсте.

Они заняли 4 дня, и они совсем не походили на экзамены в Итоне. Была какая-то книжная работа, какие-то письменные задания, но в основном это были тесты на психологическую стойкость и лидерские качества.

Оказалось…У меня было и то, и другое. Я сдал экзамен с блеском.

Я был в восторге. Проблемы с концентрацией внимания, травма из-за моей матери – ничто из этого не имело значения. Ничто из этого не имело значения для меня в британской армии. Напротив, я обнаружил, благодаря этому становлюсь ещё более идеальным. Армия искала таких парней, как я.

Что вы сказали, молодой человек? Родители развелись? Мама умерла? Неразрешённое горе или психологическая травма? Вам сюда!

Вместе с новостями о том, что я сдал экзамен, я получил дату начала обучения, до которой оставалось несколько месяцев. А это означало, что у меня будет время собраться с мыслями, связать концы с концами. А ещё лучше – время, которое можно провести с Челси…если она не против?

Она была не против. Она пригласила меня в Кейптаун, познакомиться с её родителями.

Я приехал. И они сразу же мне понравились. Их было невозможно не любить. Они обожали забавные истории, джин с тоником, хорошую еду, охоту. Её отец был размером с медведя, широкоплечий, приятный, но в то же время определенно альфа. Мать была миниатюрной, удивительной слушательницей и частым дарителем нежных объятий. Я не знал, что ждёт меня в будущем, не хотелось бежать впереди паровоза, но я подумал: если и выбирать родственников, то трудно будет найти кого-то лучше, чем эти ребята.

48

ДОЛЖНО БЫТЬ, что-то витало в воздухе. Как раз в тот момент, когда у меня начался новый роман, па объявил, что решил жениться. Он попросил разрешения у бабули, и она дала его.

Неохотно, как сообщалось.

Несмотря на то, что мы с Вилли просили его не делать этого, па шёл напролом. Мы пожали ему руку, пожелали всего наилучшего. Никаких обид. Мы поняли, что он наконец-то будет с женщиной, которую любит, которую всегда любил, которую судьба, возможно, предназначила ему. Какую бы горечь или печаль мы ни испытывали по поводу завершения очередного цикла в истории мамочки, мы понимали, что это не имеет отношения к делу.

Кроме того, мы сочувствовали па и Камилле как супружеской паре. Они превзошли своё невезение и вышли на новый уровень. После многих лет безуспешной тоски они теперь были всего в нескольких шагах от счастья... и продолжали появляться новые препятствия. Сначала возник спор о характере церемонии. Придворные настаивали, что это должна быть гражданская церемония, потому что па, как будущий верховный правитель англиканской церкви, не мог жениться на разведёнке в церкви. Это вызвало яростные дебаты о месте проведения церемонии. Если гражданская церемония должна была состояться в Виндзорском замке, который выбрала пара, то Виндзор сначала должен был бы получить лицензию на проведение гражданских свадеб, и если бы это произошло, то всем в Британии было бы разрешено проводить гражданские свадьбы там. Никто этого не хотел.

Поэтому было принято решение, что свадьба состоится в Виндзорском Гилдхолле.

Но потом умер папа римский.

Сбитый с толку, я спросил Вилли: Какое отношение папа римский имеет к па?

Как оказалось, очень большое. Па и Камилла не хотели жениться в день, когда папу римского предавали земле. Плохая карма. Меньше прессы. Более того, бабуля хотела, чтобы па представлял её на похоронах.

Планы на свадьбу снова изменились.

Задержка за задержкой – если вы внимательно прислушаетесь, то услышите разносящиеся по дворцовой территории крики и стоны отчаяния. Трудно сказать, кому они принадлежат: организатору свадьбы или Камилле (или па).

Помимо чувства жалости к ним, я не мог не думать, что какая-то сила во Вселенной (мамочка?) скорее мешала, чем помогала их союзу. Может быть, Вселенная откладывает то, что она не одобряет?

Когда свадьба наконец состоялась – без бабули, которая решила не присутствовать, – это стало почти катарсисом для всех, даже для меня. Стоя у алтаря, я в основном держал голову опущенной, глядя в пол, как во время похорон мамочки, но несколько раз украдкой бросал взгляды на жениха и невесту и каждый раз думал: Повезло вам.

А также: Прощайте.

Я без сомнений знал, что этот брак отнимет у нас па. Не в каком-то реальном смысле, не каким-либо преднамеренным или злонамеренным образом, но тем не менее – отнимет. Он входил в новое, замкнутое, плотно изолированное пространство. Я предсказывал, что мы с Вилли будем реже видеться с па, и это оставило у меня смешанные чувства. Мне не нравилось терять второго родителя, и у меня были сложные чувства по поводу приобретения приёмного родителя, которая, как я полагал, недавно принесла меня в жертву на алтарь своего личного пиара. Но я видел улыбку па, и с этим было трудно спорить, и ещё труднее отрицать причину: Камилла. Мне много всего хотелось, но я был удивлён, обнаружив на их свадьбе, что одна из вещей, которых я хотел больше всего, по-прежнему – чтобы отец был счастлив.

Забавно, но я даже хотел, чтобы Камилла была счастлива.

Может быть, не такая она будет опасная, если будет счастлива?

Есть опубликованные сообщения о том, что мы с Вилли тайком вышли из церкви и повесили на их машину таблички "МОЛОДОЖЁНЫ". Это были не мы. Я мог повесить табличку: "БУДЬТЕ СЧАСТЛИВЫ". Если бы тогда подумал об этом.

Я помню, как смотрел, как они отъезжают, и думал: они счастливы. Они действительно счастливы.

Чёрт, я бы хотел, чтобы все мы были счастливы.

49

ПРИМЕРНО В ЭТО ЖЕ ВРЕМЯ, незадолго до свадьбы или, возможно, сразу после, мы с Вилли отправились тренироваться в Британскую специальную лодочную службу. Это не было официальной тренировкой. Просто немного мальчиков и игрушек, как мы это называли. В основном это была забава, хотя она и выросла из давней и торжественной традиции.

Наша семья всегда поддерживала тесные связи с британскими военными. Иногда это означало официальный визит, иногда обычный обед. Иногда это означало приватную беседу с теми, кто вернулся с войн. Но иногда это означало участие в строгих упражнениях. Ничто так не проявляло уважения к военным, как то, что они делали или пытались делать.

Такие учения всегда держались в секрете от прессы. Военные предпочитали именно это, и, видит бог, члены королевской семьи тоже.

Именно мамочка взяла нас с Вилли на первые военные учения – в “дом смерти” в Херефордшире. Нас троих поместили в комнату, велев не двигаться. Затем в комнате стало темно. Взвод вышиб дверь ногой. Они бросали светошумовые гранаты, напугав нас до чёртиков, что и было их целью. Они хотели научить нас, как реагировать, “если когда-нибудь” наши жизни окажутся в опасности.

Если когда-нибудь? Мы только рассмеялись. Вы видели нашу почту?

Но этот день с Вилли был другим. Больше физухи, больше активности. Меньше обучения, больше адреналина. Мы промчались через Пул-Харбор на скоростных катерах, “атаковали” фрегат, вскарабкались по его вантовым лестницам, стреляя из 9-мм MP5, заряженных пейнтбольными патронами. В одном упражнении мы сбежали по металлической лестнице в трюм фрегата. Кто-то выключил свет, я полагаю, чтобы было интереснее. В кромешной темноте, в четырёх шагах от подножия, я упал левым коленом на болт, торчащий из пола.

Ослепляющая боль.

Мне удалось встать, продолжить движение, закончить упражнение. Но в конце упражнения мы спрыгнули с вертолетной площадки лодки в воду, и оказалось, что моё колено не работает. Вся нога не работала. Когда я вышел из воды и снял гидрокостюм, Вилли посмотрел вниз и побледнел.

Из моего колена хлестала кровь.

Парамедики прибыли через несколько минут.

Несколько недель спустя дворец объявил, что моё вступление в армию отложено. На неопределённое время.

Репортёры потребовали объяснить, почему.

Из дворца сообщили: Принц Гарри поранил колено, играя в регби.

После чтения газет нога заледенела и приподнялась, я запрокинул голову и рассмеялся. Я не мог не насладиться маленькой частицей самодовольного ликования, когда газеты, в кои-то веки, невольно напечатали ложь обо мне.

Однако вскоре они отомстили. Они начали продвигать историю о том, что я боялся идти в армию, отлынивал, используя фальшивую травму колена как способ оттянуть время.

Они сказали, что я был трусом.

50

У ОДНОГО ИЗ ДРУЗЕЙ ВИЛЛИ была вечеринка по случаю дня рождения. В сельской местности недалеко от Глостершира. Это была не просто вечеринка по случаю дня рождения, это была костюмированная вечеринка с кринжовой тематикой. Туземцы и колонизаторы. Гости должны были одеваться соответствующим образом.

Январь 2005 года.

Я не любил костюмированные вечеринки. И особенно терпеть не мог тематические. На последний день рождения Вилли, или позапрошлый, он устроил костюмированную вечеринку на тему: "Из Африки". Я находил это раздражающим и сбивающим с толку. Каждый раз, когда я отправлялся в Африку, я надевал шорты и футболку, может быть, кикои. Это подойдёт, Вилли? Но это было во много раз хуже.

У меня в гардеробе не было ни одного предмета местной или колониальной одежды. Я жил с па и Камиллой несколько дней в Сент-Джеймсе, несколько дней в Хайгроуве, я не разбирал чемоданы, так что мне было плевать на одежду. Большую часть дней я выглядел так, будто одевался в очень тёмной комнате с беспорядком. Поэтому костюмированная вечеринка с определённой тематикой была моим кошмаром.

Пропустить её? Нельзя.

Вилли, однако, настоял на своём. Мы найдём тебе что-нибудь из одежды, Гарольд.

Его новая подружка обещала помочь.

Мне понравилась его новая подружка. Она была беззаботной, милой, доброй. Она провела год во Флоренции, разбиралась в фотографии, искусстве. И одежде. Она любила одежду.

Ее звали Кейт. Я забыл, какую туземную или колониальную вещь она надела на ту вечеринку, но с её помощью Вилли выбрал для себя какой-то... кошачий наряд. Облегающее трико с (я правильно это помню?) упругим, пружинистым хвостом. Он примерил его для нас и выглядел как нечто среднее между Тигрой и Барышниковым. Мы с Кейт отлично провели время, показывая на него пальцами и катаясь по полу от смеха. Это было нелепо, особенно в трёхстороннем зеркале.

Но нелепость, по их обоим словам, была смыслом предстоящей вечеринки.

Мне нравилось видеть, как Кейт смеется. А ещё больше, мне нравилось её смешить. И у меня это неплохо получалось. Моя прозрачно глупая сторона соединилась с её сильно замаскированной глупой стороной. Всякий раз, когда я беспокоился, что Кейт будет той, кто заберёт у меня Вилли, я утешал себя мыслями о том, как мы будем смеяться вместе в будущем, и говорил себе, как было бы здорово, если бы у меня была девушка, которая бы смеялась вместе с нами. Может быть, это будет Челси.

Может быть, я смогу рассмешить Кейт своим костюмом.

Но что это будет за костюм? Кем будет Гарольд? Это стало нашей постоянной темой.

В день вечеринки было решено, что я поеду в соседнюю деревню Нейлсворт, где был известный магазин костюмов. Конечно, я там что-нибудь найду.

Это воспоминания немного размыты, хотя некоторые вещи вспоминаются достаточно ясно. В магазине стоял незабываемый запах. Я помню его затхлый, заплесневелый аромат с оттенком чего-то ещё, чего-то неопределимого, какого-то переносимого по воздуху побочного продукта плотно закрытой комнаты, содержащей сотни пар брюк, которыми на протяжении нескольких десятилетий пользовались тысячи людей.

Я прошёлся вверх и вниз по рядам, просматривая стеллажи, но не увидел ничего, что мне понравилось. Поскольку время поджимало, я сузил свои возможности до двух.

Униформа британского пилота.

И нацистская форма песочного цвета.

Со свастикой на рукаве.

И плоская кепка.

Я позвонил Вилли и Кейт, спросил, что они думают.

Нацистская форма, сказали они.

Я взял его напрокат, плюс дурацкие усы, и вернулся в дом. Я всё это примерил. Они оба взвыли. Хуже, чем трико Вилли! Гораздо нелепее!

Что, опять же, и было нужно.

Но усы нуждались в обрезке, поэтому я обрезал длинные кусочки на концах, сделав из них настоящего гитлеровские усики. Затем надел брюки-карго.

Мы отправились на вечеринку, где никто и не взглянул на мой костюм. Все туземцы и колонисты были больше сосредоточены на том, чтобы напиться и полапать друг друга. Никто не обратил на меня никакого внимания, что я расценил как маленькую победу.

Кто-то, однако, сделал снимки. Несколько дней спустя этот кто-то увидел возможность заработать немного денег или какие-то неприятности и разыскал репортёра. Сколько дадите за снимки с недавней вечеринки, на которой присутствовали молодые члены королевской семьи?

Считалось, что главной жемчужиной фотографий будет Вилли в трико.

Но репортёр заметил кое-что ещё. Эй, а это что такое? Запасной? В костюме нациста?

Согласно сообщениям, пришлось немного поторговаться из-за цены. Сошлись на сумме в 5 тысяч фунтов, и несколько недель спустя фотография появилась во всех известных газетах мира под огромными заголовками.

Хайль Гарри!

Наследник с отклонениями.

Королевский ад, за который придётся заплатить.

То, что последовало за этим, было огненной бурей, которая, как мне временами казалось, поглотит меня. И я чувствовал, что заслуживаю того, чтобы меня поглотили. В течение следующих нескольких недель и месяцев были моменты, когда я думал, что могу умереть от стыда.

Типичной реакцией на фотографии было: Каким местом он вообще думал? Самым простым ответом было: Я не думал. Когда я увидел фотографии, то сразу понял, что мозг был отключён, что, возможно, он уже давно отключился. Хотелось пройтись по Британии, стучать в двери и объяснять людям: Я не подумал. Я не хотел ничего плохого. Но это не имело бы никакого значения. Приговор был быстрым и суровым: я либо тайный нацист, либо умственно отсталый.

Я обратился к Вилли. Он сочувствовал, но сказать было особо нечего. Потом я позвонил па. К моему удивлению, он был спокоен. Сначала я заподозрил неладное. Подумал, что, возможно, он рассматривает мои неприятности как ещё одну возможность усилить свой пиар. Но он говорил со мной с такой нежностью, с таким искренним состраданием, что я был обезоружен. И благодарен.

Он не стал приукрашивать факты. Дорогой мальчик, как ты мог быть таким глупым? Мои щёки горели. Знаю, знаю. Но он быстро продолжил, сказав, что это была глупость молодости, что он помнит, как его публично поносили за юношеские грехи, и это было несправедливо, потому что молодость – это время, когда ты, по определению, не закончен. Ты по-прежнему растёшь, развиваешься, учишься, сказал он. Он специально не упоминал ни о каких своих юношеских унижениях, но я знал. Его самые интимные разговоры просочились в сеть, его самые непродуманные высказывания раструбили. Допрашивали его бывших подружек, их оценки его занятий любовью попали в таблоиды и даже книги. Он знал, что такое унижение.

Он пообещал, что ярость по этому поводу пройдет, стыд исчезнет. Я любил его за это обещание, хотя – или, может быть, потому – что знал, что оно ложное. Стыд никогда не исчезнет. И не должен.

День за днём скандал разрастался. Меня ругали в газетах, по радио, по телевидению. Члены парламента призвали насадить мою голову на пику. Один сказал, что мне следует запретить въезд в Сандхерст.

Поэтому, по мнению сотрудников па, для очистки репутации потребуется некоторое действие. Мне совершить какое-то публичное искупление.

Я согласен, сказал я. Чем скорее, тем лучше.

Итак, па отправил меня к святому человеку.