Текст книги "Запасной"

Автор книги: Гарри Сассекский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 39 страниц)

58

Я набил рюкзак пыльной одеждой, а также двумя сувенирами: ковром, купленным на базаре, и гильзой от 30-миллиметрового снаряда «Апача».

Первая неделя 2013 года.

Прежде чем сесть в самолет вместе с однополчанами, я зашёл в палатку и сел на единственный пустой стул.

Обязательное интервью на выходе.

Избранный репортёр спросил, что я делал в Афганистане.

Я рассказал ему.

Он спросил, стрелял ли я по врагу.

Что? Да.

Он откинул голову. Удивлён.

А как он считал, что мы здесь делаем? Продаём подписки на журналы?

Он спросил, убивал ли я кого-нибудь.

Да...

И снова удивление.

Я попытался объяснить: Это война, приятель, понимаешь?

Разговор зашёл о прессе. Я сказал репортёру, что считаю британскую прессу дерьмом, особенно в отношении брата и невестки, которые только что объявили, что ждут ребёнка и впоследствии оказались в осаде.

Они заслуживают того, чтобы спокойно родить ребенка, сказал я.

Я признался, что отец умолял меня не думать о прессе, не читать газет. Я признался, что каждый раз чувствовал себя виноватым, потому становился соучастником. Все виноваты в том, что покупают газеты. Но, надеюсь, никто на самом деле не верит тому, что в них написано.

Но им, конечно, верили. Люди верили, и в этом была вся проблема. Британцы, одни из самых грамотных людей на планете, были и самыми доверчивыми. Даже если они не верили каждому слову, всегда оставался осадок удивления. Хм, нет дыма без огня... Даже если ложь была опровергнута, развенчана вне всяких сомнений, этот осадок первоначальной веры оставался.

Особенно если ложь была негативной. Из всех человеческих предубеждений "предубеждение негативности" – самое неизгладимое. Оно заложено в нашем мозгу. Преимущество негатива, приоритет негативу – так выживали наши предки. Именно на это рассчитывают эти чёртовы газеты, хотел сказать я.

Но не сказал. Это была не та дискуссия. Сейчас вообще было не время что-то обсуждать. Репортёр хотел двигаться дальше, спросить о Вегасе.

Озорник Гарри, да? Тупица Гарри.

Я испытывал смесь сложных эмоций, прощаясь с Афганистаном, но мне не терпелось попрощаться с этим парнем.

Сначала я полетел со своей эскадрильей на Кипр, для того, что в армии называлось "декомпрессией". У меня не было обязательной декомпрессии после моей последней командировки, поэтому я был взволнован, хотя и не так сильно, как мои телохранители. Наконецто! Мы можем выпить чертового холодного пива!

Каждому выдавалось ровно две банки. Не больше. Я не любил пиво, поэтому отдал свою солдату, который выглядел так, будто нуждался в нём больше, чем я. Он отреагировал так, как будто я подарил ему Rolex.

Затем нас повели на комедийное шоу. Посещение было полуобязательным. Кто бы его ни организовал, у него были благие намерения: немного легкомыслия после экскурсии в ад. И, если честно, некоторые из нас смеялись. Но большинство – нет. Мы терпели и не знали, что терпим . Нам нужно было пережить воспоминания, залечить душевные раны, разобраться с экзистенциальными вопросами. (Нам сказали, что если нужно поговорить, можно обратиться к падре, но я помню, что никто к нему не подходил). Поэтому мы просто сидели на комедийном шоу так же, как в палатке VHS. В подвешенном состоянии. В ожидании.

Мне было жаль этих комиков. Тяжёлое выступление.

Перед нашим отъездом с Кипра кто-то сказал мне, что обо мне пишут во всех газетах.

В самом деле?

Интервью.

Чёрт. Я совсем забыл.

Очевидно, я вызвал большой переполох, признавшись, что убивал людей. На войне.

Меня критиковали с ног до головы за то, что я… убийца?

И не стеснялся этого.

Я вскользь упомянул, что управление "Апачем" напоминало управление игровой приставкой. И вот:

Гарри сравнивает убийство с видеоигрой!

Я бросил газету. Так где этот падре?

59

Я прислал Кресс СМС-ку, что я дома.

Она написала в ответ, что она рада, и я тоже обрадовался. Я не знал, чего ожидать.

Я хотел с ней встретиться. И всё же у нас не было плана. Не в тот первый раз. Была какая-то дистанция, какая-то скованность.

Ты говоришь по-другому, Гарри.

Ну, я не чувствую себя другим.

Я не хотел, чтобы она думала, что я поменялся.

Через неделю приятели устроили званый ужин. Добро пожаловать домой, Спайк! У моего приятеля Артура. Кресс появилась с моей двоюродной сестрой Евгенией – она же Юдж. Я обнял их обоих, увидел шок на их лицах.

Принцесса Евгения «Юдж» Йоркская, двоюродная сестра принца Гарри

Они сказали, что я выгляжу совершенно другим.

Коренастее? Больше? Старше?

Да, да, всё это. Но и что-то ещё, что они не могли объяснить.

Что бы это ни было, оно показалось Крессиде пугающим или отталкивающим.

Поэтому мы решили, что это не встреча старых знакомых. Только не это. Нельзя встречаться с кем-то, кого не знаешь. Если бы мы хотели продолжать встречаться, а я, конечно, хотел, нам пришлось бы начать всё сначала.

Привет, я Кресс.

Здравствуй, я Хаз. Приятно познакомиться.

60

Я вставал каждый день, шёл на базу, делал свою работу, не получая от неё никакого удовольствия. Это казалось бессмысленным.

И скучно. Мне было скучно до слёз.

Более того, впервые за многие годы я был без цели. Цели.

Что дальше? спрашивал я себя каждую ночь.

Я умолял командиров отправить меня обратно.

Куда «обратно»?

На войну.

Они сказали, ха-ха, нет.

В марте 2013 года пришло сообщение, что дворец хочет отправить меня в ещё один королевский тур. Первый для меня после Карибского бассейна. На этот раз: в Америку.

Я был рад перерыву в однообразии. С другой стороны, меня беспокоило возвращение на место преступления. Я уже представлял себе, как мне будут день за днём задавать вопросы о Вегасе.

Нет, заверили меня придворные Дворца. Невозможно. Время и война затмили Вегас. Это будет исключительно тур доброй воли, направленный на реабилитацию раненых британских и американских солдат. Никто не собирается упоминать Вегас, сэр. В мае 2013 года я отправился осмотреть разрушения, вызванные ураганом Сэнди вместе с губернатором Нью-Джерси Крисом Кристи. Губернатор подарил мне голубую флиску, которую пресса раскрутила… как его способ меня одеть. На самом деле, Кристи тоже так написал. Репортёр спросил его, что он думает о моём пребывании в Лас-Вегасе и Кристи пообещал, что если я проведу с ним целый день, «никто не разденется». Эта фраза вызвала большой смех, потому что Кристи известен своей дородностью.

До Джерси я ездил в Вашингтон, округ Колумбия, встречался с президентом Бараком Обамой и первой леди Мишель Обамой, посетил Арлингтонское национальное кладбище, возложил венок к могиле Неизвестного солдата. До этого я возлагал десятки венков, но в Америке ритуал был другим. Вы не сами возлагали венок на могилу; солдат в белых перчатках возлагал его вместе с вами, а затем вы в одиночку на мгновение клали руку на венок. Этот дополнительный шаг, это партнёрство с другим живым солдатом тронуло меня. Держа руку на венке в течение этой дополнительной секунды, я почувствовал, что меня немного шатает, в голове пронеслись образы всех тех, с кем я служил. Я думал о смерти, ранениях, горе от провинции Гильменд до урагана Сэнди и туннеля Альма, и удивлялся, как другие продолжают жить своей жизнью, в то время как я чувствовал такие сомнения, смятение и что-то ещё.

Что? Я задумался.

Печаль?

Онемение?

У меня не получалось сказать точно. И не имея возможности дать этому название, я чувствовал что-то вроде головокружения.

Что со мной происходило?

Вся поездка в Америку длилась всего 5 дней – настоящий вихрь. Так что множество достопримечательностей, лиц и замечательных моментов. Но во время полёта домой я вспоминал только один эпизод.

Остановка в Колорадо. Там проходили "Игры воинов". Своего рода олимпиада для раненых солдат, в которой участвовали двести мужчин и женщин, и каждый из них вдохновил меня.

Я внимательно наблюдал за ними, видел, как они веселятся, соревнуются в полную силу, и я спросил их... как?

Спорт, сказали они. Это самый прямой путь к исцелению.

Большинство из них были прирождёнными спортсменами, и они сказали мне, что эти игры дали им редкий шанс заново открыть и проявить свои физические таланты, несмотря на раны. В результате этого их раны, как душевные, так и физические, исчезли. Может быть, только на мгновение или на день, но этого было достаточно. Более чем достаточно. Как только рана исчезает на любой срок, она больше не контролирует вас – вы контролируете её.

Да, подумал я. Я понял.

И вот во время возвращения в Британию я продолжал вспоминать эти игры, размышляя о том, можем ли мы сделать что-то подобное в Британии. Версию этих "Игр воинов", но, возможно, с большим количеством солдат, большей наглядностью, большими призами для участников. Я набросал несколько заметок на листе бумаги, и к тому времени, когда самолёт приземлился, у меня уже была набросана основная идея.

Паралимпийские игры для солдат со всего мира! В Олимпийском парке Лондона! Там, где только что прошли Олимпийские игры в Лондоне!

При полной поддержке и сотрудничестве со стороны Дворца. Возможно?

Очень прошу. Я чувствовал, что накопил некоторый политический капитал. Несмотря на Вегас, несмотря на по крайней мере одну статью, в которой меня выставляли каким-то военным преступником, несмотря на всю мою грязную историю "бунтаря", британцы, похоже, в целом положительно относились к Запасному. Было ощущение, что я вступаю в права. К тому же, несмотря на непопулярность войны, большинство британцев положительно относились к военным в целом. Конечно, они поддержат усилия по оказанию помощи солдатам и их семьям.

Первым шагом должно было стать обращение в Совет Королевского фонда, который курировал мои благотворительные проекты, а также проекты Вилли и Кейт. Это был наш фонд, и сказал я себе: Нет проблем.

Кроме того, время было на моей стороне. Это было в начале лета 2013 года. Вилли и Кейт, у которых только что родился первенец, собирались на некоторое время уйти в тень. Поэтому у фонда не было никаких проектов в разработке. Приблизительно 7 млн. фунтов стерлингов лежали без дела. И если бы эти Международные игры воинов сработали, они бы повысили престиж фонда, что активизировало бы жертвователей и многократно пополнило бы счета. Когда Вилли и Кейт вернутся на постоянную работу, у них будет гораздо больше средств. Поэтому в дни, предшествовавшие выступлению, я чувствовал себя очень уверенно.

Но когда настал тот самый день, – не очень. Я понял, как сильно я этого хотел – для солдат и их семей, а если быть честным, то и для себя. И этот внезапный приступ нервозности не дал мне быть на высоте. Тем не менее, я справился с этим, и совет сказал "да".

Взволнованный, я связался с Вилли, ожидая, что он тоже будет в восторге.

Он был страшно раздражён. Он хотел, чтобы я сначала обсудил всё это с ним.

Я сказал, что предположительно это сделали другие.

Он пожаловался, что я израсходую все средства Королевского фонда.

Это абсурд, пробурчал я. Мне сказали, что на проведение игр понадобится полмиллиона фунтов, что составляет лишь малую часть средств фонда. Кроме того, эти деньги поступят из фонда "Индевор" – подразделения фонда, которое я создал специально для лечения ветеранов. Остальные средства должны были поступить от жертвователей и спонсоров.

В чём вообще проблема? недоумевал я.

Затем понял: Боже мой, да тут соперничество между братьями.

Я закрыл глаза рукой. Неужели мы не можем от этого отвлечься? Вся эта история с

Наследником против Запасного? Не слишком ли поздновато для избитой детской вражды?

Но даже если бы это было не так, даже если бы Вилли настаивал на соперничестве, на том, чтобы наше братство превратилось в какую-то олимпиаду, неужели у него не будет в ней форы? Он женат, с ребёнком, а я ем покупную еду в одиночестве над раковиной.

Над папиной раковиной! Я по-прежнему жил с папой!

Игра окончена, чувак. Ты выиграл.

61

Я ОЖИДАЛ ВОЛШЕБСТВА. Я думал, что эта сложная, облагораживающая задача по созданию «Международных игр воинов» подтолкнёт меня к следующему этапу послевоенной жизни. Но так не получилось. Вместо этого день за днём я чувствовал какую-то вялость. Безнадёгу. Потерянность.

К концу лета 2013 года у меня начались проблемы, я метался между приступами изнурительной вялости и ужасающими приступами паники.

Официальная жизнь проходила у меня в публичных выступлениях, речей и докладов, интервью, а теперь я обнаружил, что почти не способен выполнять эти основные функции. За несколько часов до выступления или публичного появления я был весь мокрый от пота. Затем, во время самого мероприятия, я был не в состоянии думать, в голове гудел страх и фантазии о побеге.

Раз за разом удавалось подавить желание убежать. Но я мог представить себе день, когда не смогу этого сделать и действительно брошусь со сцены или выбегу из комнаты. И действительно, этот день, казалось, быстро приближался, и я уже мог представить себе кричащие заголовки газет, что всегда усиливало тревогу в три раза.

Паника часто начиналась с того, что утром я первым делом надевал костюм. Странно – это был мой триггер: Костюм. Застёгивая рубашку, я чувствовал, как повышается кровяное давление. Завязывая галстук, я чувствовал, что горло сжимается. Когда я натягивал пиджак и зашнуровывал туфли, пот уже струился по щекам и спине.

Я всегда был чувствителен к жаре. Как и па. Мы с ним шутили по этому поводу. Мы не созданы для этого мира, говорили мы. Чёртовы снеговики. Столовая в Сандрингеме, например, была нашей версией дантовского Ада. Во всём Сандрингеме было тепло, но в столовой царили субтропики. Мы с папой всегда ждали, пока бабушка отвернётся, затем один из нас вскакивал, бежал к окну и распахивал его на дюйм. Ах, благословенная прохлада. Но корги всегда предавали нас. От прохладного воздуха они скулили, и бабушка говорила: Нет ли сквозняка? И тогда лакей быстро закрывал окно. (Этот громкий стук, неизбежный из-за того, что окна были такими старыми, всегда напоминал захлопывающуюся дверь тюремной камеры). Но теперь, каждый раз, когда я собирался выступить перед публикой, независимо от места, я чувствовал себя как в столовой Сандрингема. Во время одного выступления я так перегрелся, что был уверен, что все это заметили и обсуждают. Во время одного приема я судорожно искал, кто ещё может испытывать такой же тепловой удар. Мне нужна была уверенность, что это не только со мной.

Однако я ошибался.

Как это часто бывает, страх дал метастазы. Вскоре это были не просто публичные выступления, а все публичные места. Все толпы. Я стал бояться просто находиться рядом с другими.

Больше всего на свете я боялся камер. Я, конечно, никогда не любил камеры, но теперь не мог их терпеть. Щелчок открывающегося и закрывающегося затвора... он мог выбить меня из колеи на целый день.

У меня не было выбора: я стал сидеть дома. День за днём, ночь за ночью я сидел, ел еду на вынос и смотрел "24". Или "Друзей". Думаю, в 2013 году я посмотрел все серии "Друзей".

Я решил, что я Чендлер.

Друзья вскользь отмечали, что я не похож на себя. Как будто у меня грипп. Иногда я думал: Может, я не в себе? Может быть, это происходит не со мной? Может быть, это какая-то новая метаморфоза, и мне просто придётся быть этим новым человеком, этим испуганным человеком, до конца своих дней?

А может быть, я всегда был таким, и только сейчас это стало очевидным? Моя психика, как вода, вырвалась наружу.

Я перерыл весь Google в поисках объяснений. Я забивал свои симптомы в различные медицинские поисковые системы. Я продолжал пытаться поставить себе диагноз, назвать то, что со мной не так... когда ответ был прямо у меня под носом. Я встречал так много солдат, так много молодых людей, страдающих от посттравматического стресса, и слышал, как они рассказывали о том, как им трудно выходить из дома, как некомфортно находиться рядом с другими, как мучительно входить в общественные места – особенно если там шумно. Я слышал, как они рассказывали о том, что тщательно выбирают время для посещения магазина или супермаркета, приходят за несколько минут до закрытия, чтобы избежать толпы и шума. Я глубоко сочувствовал им, но так и не уловил связи. Мне и в голову не приходило, что я тоже страдаю от посттравматического стресса. Несмотря на всю работу с ранеными солдатами, все мои усилия в их интересах, все попытки создать игру, которая бы освещала их состояние, меня никогда не осенило, что я и сам раненый солдат.

И моя война началась не в Афганистане.

Она началась в августе 1997 года.

62

ОДНАЖДЫ ВЕЧЕРОМ я позвонил другу Томасу. Томас, брат моего любимого приятеля Хеннерса. Томас, такой весёлый и остроумный. Томас, с заразительным смехом.

Томас, живое напоминание о лучших временах.

Я был в Кларенс-хаусе, сидел на полу в комнате с телевизором. Наверное, смотрел "Друзей".

Эй, Бус, чем занимаешься?

Он рассмеялся. Больше никто не называл его Бусом.

Харр-риз! Привет!

Я улыбнулся. Никто больше не называл меня Харр-риз.

Он сказал, что только что ушёл с делового ужина. Он был рад, что ему есть с кем поболтать, пока он добирался домой.

Его голос, так похожий на голос его брата, мгновенно успокоил меня. Мне стало легче, хотя Томас не был счастлив. Он тоже испытывал трудности, сказал он. Переживает развод, другие проблемы.

Разговор неумолимо шёл к той изначальной проблеме, которая была источником всех проблем, Хеннерс. Томас очень скучал по брату. Я тоже, сказал я. Ещё как.

Он поблагодарил меня за выступление на мероприятии по сбору средств для благотворительной организации Хеннерса.

Я бы не пропустил. Для этого и нужны друзья.

Я подумал о мероприятии. И о панической атаке перед мероприятием.

Потом мы вспоминали то да сё. Томас и Хеннерс, Вилли и я, субботние утра, валялись с мамой, смотрели телик, устраивали конкурсы отрыжки.

Она была как подросток!

Так и было, приятель.

Ходили с мамой на Эндрю Ллойда Уэббера.

Мы с Хеннерсом показывали задницы камерам наблюдения в Ладгроуве.

Мы оба начали смеяться.

Он напомнил мне, что мы с Хеннерсом были так близки, что люди называли нас Джек и Рассел. Может быть, это потому, что у нас с Вилли были джек-рассел-терьеры? Я подумал, где может быть Хеннерс. Он с мамой? Или с мёртвыми из Афганистана? Там ли Ган-Ган? Крик Томаса отвлёк меня от этих мыслей.

Бус, приятель, ты в порядке?

Гневные голоса, потасовка, борьба. Я включил громкую связь, побежал по коридору, поднялся по лестнице, ворвался в комнату полиции. Я крикнул, что приятель в беде. Мы склонились над телефоном, прислушиваясь, но связь уже оборвалась.

Все было очевидно: Томаса ограбили. К счастью, он случайно назвал ресторанчик, где ужинал. Он находился в Бэттерси. Кроме того, я знал, где он живёт. Мы сверились с картой:

между этими двумя точками был только один логичный маршрут. Мы с несколькими телохранителями помчались туда и нашли Томаса на обочине дороги. Недалеко от Альберт Бридж. Избитого, потрясённого. Мы отвезли его в ближайший полицейский участок, где он подписал заявление. Затем мы отвезли его домой.

По дороге он всё время благодарил меня за то, что я пришел ему на помощь.

Я крепко обнял его. Для этого и нужны друзья.

63

На аэродроме Уоттишэм меня посадили за письменный стол, который я ненавидел. Я никогда не хотел иметь свой стол. Я терпеть не мог просиживать штаны. Отец любил свой стол, казалось, что он приклеен к нему, очарован им, окружён книгами и конвертами. Я был другим.

Мне также дали новое задание. Совершенствовать свои знания об «Апаче». Возможно, я был на пути к тому, чтобы стать инструктором. Это была работа, которая, как мне казалось, может быть интересной. Учить других летать.

Но это было не так. Это не было моим призванием.

Я снова заговорил о возвращении на войну. И снова ответ был твёрдым "нет". Даже если бы Армия была склонна послать меня, афганская кампания уже заканчивалась.

А вот в Ливии было горячо. Как насчёт Ливии?

Нет, сказали в Армии – всеми известными им способами, официальными и неофициальными, – они отклонили мою просьбу.

Всем хватило Гарри в зоне боевых действий.

В конце обычного рабочего дня я покидал Уоттишем и ехал обратно в Кенсингтонский дворец. Я больше не жил у па и Камиллы: я получил собственное жильё, квартиру на "нижнем первом этаже" королевского дворца, другими словами, на полпути под землей.

В квартире было три высоких окна, но они пропускали мало света, поэтому разница между рассветом, сумерками и полуднем была в лучшем случае номинальной. Иногда вопрос становился спорным из-за мистера Р., который жил прямо наверху. Он любил припарковать свой массивный серый "Дискавери" вплотную к окнам, полностью заслоняя свет.

Я написал ему записку с вежливой просьбой ставить машину на несколько дюймов вперёд. В ответ он сказал мне сосать яйца. Затем он пошёл к бабушке и попросил её сказать мне то же самое.

Она никогда не говорила со мной об этом, но тот факт, что мистер Р чувствовал себя достаточно уверенным, достаточно влиятельным, чтобы доносить на меня монарху, показал моё истинное место в иерархии. Он был одним из бабушкиных конников.

Надо бороться, сказал я себе. Я должен встретиться с этим человеком лицом к лицу. Но я решил, что нет. Квартира соответствовала моему настроению. Темнота в полдень соответствовала моему настроению.

Кроме того, это был первый раз, когда я жил сам по себе, не у папы, так что в целом у меня не было никаких претензий.

Однажды я пригласил к себе приятеля. Он сказал, что квартира напоминает ему барсучью нору. А может, это я ему так сказал. В любом случае, это была правда, и я не возражал.

Мы болтали, я и приятель, выпивали, как вдруг перед окнами опустилась простыня. Затем простыня начала трястись. Приятель встал, подошел к окну и сказал: Спайк... что за...? Из простыни выпала куча, напоминающая… коричневое конфетти?

Нет.

Блёстки?

Нет.

Мой приятель сказал: Спайк, это волосы?

Так и есть. Миссис Р подстригала одного из сыновей и вытряхивала в окно обрезки. Однако настоящая проблема заключалась в том, что три моих окна были открыты, а день был ветреный. Тонкие волосы залетали в квартиру. Мы с приятелем кашляли, смеялись, снимали пряди с языков.

Что не попадало в квартиру, падало, как летний дождь, на общий сад, который как раз в это время цвёл мятой и розмарином.

Несколько дней я ходил и сочинял в голове резкую записку миссис Р. Но так и не отправил её. Я знал, что поступаю несправедливо: она не знала, что делает. Более того, она не знала истинного источника моей антипатии к ней. Она была виновна в ещё более вопиющем автомобильном преступлении, чем её муж. Каждый день миссис Р парковала свою машину на старом мамином месте.

Я до сих пор вижу, как она заезжает на это место, прямо туда, где раньше стоял зелёный BMW мамы. Это было неправильно с моей стороны, и я знал, что это неправильно, но на каком-то уровне я осуждал миссис Р за это.