Текст книги "Королева войны"

Автор книги: Феликс Крес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 49 страниц)

Больше не было ее высочества К. Б. И. Эзены, княгини-регента, госпожи Доброго Знака. Бедная девушка обрела свое место – место дешевой невольницы, которая почувствовала себя кем-то великим и тотчас же забыла, что великие дела чаще всего вершат именно маленькие люди – такие, как она сама. Достаточно оказать им доверие, позволить о чем-то мечтать… Видеть сны и мечтать! Мудрый князь Левин поверил и позволил мечтать невольнице.

Теперь невольнице снился последний, смешной сон. Сон о своем прекрасном и верном войске, которое ей когда-то вверили. Сон о солдатах, которые где-то там, далеко, выбивались из последних сил, чтобы только успеть – но не успели. Эзене снились великолепные отряды Трех Сестер, Ста Роз и Первого Снега, Серый, Голубой и Черный отряды. Прекрасный отряд Дома, который столь недавно привел свою госпожу в Роллайну.

И только один раз, один-единственный раз за всю войну, сон ее сбылся… Может, Непостижимая госпожа Арилора, хотя и рожденная в Армекте, могла обратить свой взор к каждому, кто ей верно служил? Ни одно военное чудо никогда не возникало ниоткуда, за ним всегда стоял приказ командира и усилия солдат.

На отстоявшем на четверть мили холме, через который вела дорога, что-то замаячило. Княгиня, с отчаянно и болезненно бьющимся сердцем, не сразу поняла, что это два всадника, державшие трепещущие отрядные знамена… Они остановились, покачивая полотнищами на тяжелых древках, словно хотели что-то показать, дать понять… может, лишь то, что они вообще есть? Справа и слева от них вскоре начали появляться другие всадники. Не останавливаясь на вершине холма, они спускались по пологому склону, направляясь в сторону небольшого войска под городом. По дороге и рядом с дорогой, тяжелой рысью или просто шагом, ехали солдаты двух отрядов: Серого и Черного. Княгиня не знала, как выглядел их переход. Она не видела людей, которые целые мили преодолевали пешком, рядом с идущими рысью лошадьми, садясь на них только для езды галопом или шагом. Она не видела, как на коротких привалах солдаты разговаривали со своими четвероногими друзьями, убеждая их, что нужно бежать дальше. Она не видела копейщика, который плакал над своим заезженным насмерть могучим конем, не сумевшим вынести тягот перехода. Не могла она видеть и людей, которые оставляли на дороге хромающих лошадей, хватались за стремя кого-то из товарищей и просто бежали – до тех пор, пока хватало сил. Под Роллайной собиралась армия теней – измученные до предела лошади, на которых сидели едва живые воины, прикрытием которым служили лишь кольчуги, а оружием – мечи на боку. Люди эти не представляли никакой ценности, но они пришли не затем, чтобы победить… Они пришли, чтобы сражаться и погибнуть рядом со своей госпожой, ибо госпожа когда-то от них этого потребовала. Эзена узнала, какой вес имеет слово королевы. Нельзя было безнаказанно заявлять: «Они все должны погибнуть, сперва они, и только потом я!» – ибо слова эти обладали реальной силой. Подходили группы и группки, подъезжали одиночные солдаты из двух обескровленных убийственным маршем, смешавшихся друг с другом знаменитых отрядов, и каждый из них смотрел на княгиню-регента в золотом чешуйчатом панцире с гордостью и вместе с тем с надеждой, что будет замечен, что госпожа улыбнется, быть может, только взглянет, сделает едва заметный жест… Но княгиню никакая сила не могла удержать на месте; едва живая от волнения женщина поторопила коня и выехала навстречу, солдаты на ходу отдавали ей честь, и все могли увидеть, что по щекам их госпожи текут слезы. С холма все еще съезжали или сходили, ведя коней под уздцы, солдаты Серого и Черного отрядов, когда рядом с двумя знаменами расцвело третье – бело-лиловое. Последнему из отрядов Большого Штандарта, отряду Первого Снега, давали худших лошадей, чем Серому и Черному, которые постоянно несли службу рядом с госпожой Сей Айе. Под Роллайной появилась лишь горстка этих еще недавно прекрасных солдат, теперь покрытых потом и пылью, без украшавших коней попон, в серо-коричневых, уже не бело-лиловых, мундирах. Их товарищи должны были еще подойти, но несколько десятков всадников на самых лучших конях явились на бой вместе с двумя первыми отрядами.

О чем думал стоявший напротив вождь группировки Справедливых? О том, сколь позорно он позволил себя провести? Если так, то он ошибался, ибо никто не мог учесть невозможного. Сам комендант Йокес, хорошо знавший, чего стоят его солдаты, был уверен, что на бой они не явятся. Но эти люди вовсе не подсчитывали шансы, им было все равно, как далеко находится Роллайна. Вопреки здравому смыслу и даже вопреки рассудку они решили бежать до тех пор, пока не добегут.

Появление отрядов Сей Айе произвело впечатление не только на вождя рыцарей Справедливых. Из улочек предместья выехал сплоченный, очень сильный отряд, выстроившийся в длинную колонну. Ехавшие по трое запоздавшие конники седьмого отряда Справедливых прибывали на поле боя. Отряд, все еще в походном строю, несколько разделился, поскольку его голова пошла рысью. Командир указал место и начал выстраивать подчиненных в «острие». Что бы ни думал его благородие Сенерес, стоявший во главе шести взбунтовавшихся отрядов, это никак не могло изменить положения дел… У него уже не было численного перевеса, и притом он командовал неопытными в бою, растерянными, упавшими духом воинами, которые сперва видели толпы на улицах, потом прибытие подкрепления для княгини, и в довершение собственный отряд, присоединяющийся к ее рядам. Слышны были отдаленные крики и приветственные возгласы; войско противника несколько смешалось, так как многие не смогли удержаться и покинули строй, чтобы обнять новых союзников или просто посмотреть вблизи на твердых как железо солдат Сей Айе – людей, которые с края света готовы были прибежать на помощь своей госпоже.

Вскоре вновь началось движение. К середине поля двигалась небольшая группа всадников, в центре которой сверкала покрытая золотом чешуя. Молчаливые ряды войск Справедливых все отчетливее видели окруженную несколькими рыцарями молодую женщину, на лице которой виднелись следы пережитых волнений. Потом увидели кое-кого еще… За спиной женщины ехал без доспехов и оружия подавленный шестидесятилетний мужчина, прекрасно знакомый рыцарям, – тот, с кем еще недавно, через посредство тайных посланцев, вели переговоры, обсуждали условия перемирия. Представитель императора, символ могущества и значения империи…

Свита остановилась в полутора десятках шагов перед стоявшим неподвижно вождем Справедливых. Женщина глубоко вздохнула и явно хотела произнести нечто весьма важное… но, возможно, неожиданно для самой себя крикнула слегка дрожащим, но отчетливо прозвучавшим голосом:

– Что вы тут делаете, на той стороне поля битвы? Идите со мной! Ничего еще не потеряно, мы можем быть все вместе! Ведь вместе мы сможем… все!

Слова ее были страстны и искренни.

Один из сопровождавших ее рыцарей снял шлем и швырнул его за спину. Каждый смог увидеть лицо лысого воина из Дома К. Д. Р. Рыцарь, направляясь к вождю вражеской группировки, похоже, искал подходящие слова, вернее, вспоминал речь, которую заранее составил, пересекая равнину между войсками. Усилия отважного рубаки, но скверного оратора, были хорошо заметны, но никому не показались смешными. У Васанена был сильный и громкий голос.

– Сенерес! Я отказываюсь от того, что сказал в твоем доме, и ты знаешь, что я делаю это не из страха перед тобой! Есть дела поважнее, чем гордость одного рыцаря! Не хочу видеть в тебе врага, предпочитаю товарища! Вот моя рука! Прими ее!

Вождь Справедливых знал, как многого стоили эти слова Васанену. Но он произнес их в присутствии сотен людей, которые уже не строились в грозные «острия», но собирались отовсюду, желая все увидеть и услышать. На их глазах творилась история. И как же по-дартански выглядело это еще не залитое кровью поле битвы, где между вражескими войсками заново начинались переговоры!.. Прежде всего, однако, гордые воины Справедливых прекрасно понимали, что их дело (справедливое или нет) в любом случае не проиграно окончательно… Т. И. Сенерес не видел вблизи солдат Доброго Знака и не мог оценить, в каком состоянии они явились на бой. Зато он отлично понимал, что может воспользоваться только что открытой дорогой и пойти по ней без ущерба для собственной чести – или потерять все, проиграв битву, на которую он был бы вынужден силой гнать своих рыцарей. Вопрос в том, удалось ли бы воплотить это намерение в жизнь…

Заставив коня сделать несколько шагов, вождь рыцарей Справедливых, среди глухой тишины, наступившей в рядах его войска, медленно и торжественно протянул руку в стальной перчатке и соединил ее с так же закованной в броню протянутой рукой К. Д. Р. Васанена. Лязгнуло железо о железо, и, прежде чем этот объединяющий их звук смолк, магнат соскочил с седла и подошел к княгине.

– Ваше королевское высочество, – сказал он, – каждый порой ошибается, но следует дать ему возможность исправить ошибку. Я ошибся и не стыжусь в этом признаться. Мне хватает смелости, и у стоящих здесь рыцарей ее тоже достаточно. Мы хотим снискать славу, встав против солдат с серебряными звездами на груди. Если только ты поведешь нас, госпожа, мы докажем, что нам чужд страх.

Две тысячи человек, которые вовсе не желали бессмысленно умирать, проклинаемые десятками тысяч возбужденных жителей столицы, разразились столь радостными приветственными возгласами, на какие способны только мошенники, чье жульничество только что осталось безнаказанным. Княгиня неожиданно искренне рассмеялась, утерла глаза и наклонилась в седле, на мгновение коснувшись железного плеча нового союзника. Потом подняла руку, приветствуя свои новообретенные отряды, и повернула к линии верных ей войск, ведя за собой смешанную толпу все еще кричащих «виват!» людей. К едущим начали присоединяться сперва одиночные всадники, потом группки и наконец целые отряды. Два войска в сверкающих доспехах братались на лугах возле города. Но княгиня предпочла поехать дальше, к самым запыленным, грязным и хуже всего вооруженным воинам из всех, какие у нее были. Она хотела быть вместе с солдатами своего Большого Штандарта, которые явились к ней словно во сне под пристальным взглядом Непостижимой. Она не могла обратиться к каждому лично, вместо этого подъехала к одному из простых вояк, наклонилась в седле и обняла его как сестра, а потом поцеловала в запыленный лоб, на котором пот прочертил узкие полоски. Солдаты толпились со всех сторон; ясно было, что они готовы прямо сейчас двинуться дальше и ехать туда, где смогут служить своей прекрасной госпоже.

Бескровная битва под Роллайной, которую предстояло описывать летописцам, а восстанавливать в памяти – историкам Шерера, битва, в которой было полностью уничтожено более сильное войско, означала решающий перелом в войне.

Княгиня не сразу вернулась во дворец. Сперва, в окружении восторженной толпы, которая почти несла ее вместе с конем, она поехала на рынок, где долго выбирала для себя забавную узкую цветную накидку, которую можно носить поверх платья.

ЭПИЛОГ

Бородатый мужчина в кольчуге и простой военной одежде, с мечом, появился на краю самой большой поляны Шерера в обществе восьми всадников. Это были гонцы на великолепных конях, которые требовались правившей в Сей Айе Жемчужине.

Не было ни грохочущей мельницы, ни моста возле нее – вместо них пугали черные угли пожарища. Переправившись вброд через речку, всадники остановились на развилке, откуда напрасно было искать взглядом крышу придорожной корчмы, где когда-то останавливались на постой, а потом находились в плену солдаты из свиты К. Б. И. Денетта. Корчму сожгли, как и все деревянные строения.

Всадники обогнули небольшой лесок на холме и увидели маленький старый замок, а вскоре двор и возвышавшийся на его краю белый дом, с которым не мог сравниться устремившийся в небо крыльями-башенками дворец в столице Дартана. Вблизи видны были окна, завешенные какой-то тканью, а некоторые просто забитые досками; стекол еще не привезли, поскольку ждали более срочные дела и расходы.

О прибытии всадников уже было известно. Охранявшие лесные тропы лесничие дали знать, что приедут гости. Но сказано было лишь, что через лес едет небольшой отряд гонцов; командир этого отряда не назвался, желая сделать кое-кому сюрприз.

У Жемчужины княгини Эзены, еще больше похудевшей, измученной и постоянно трудившейся не покладая рук, времени не было вообще, но вестей из Дартана она ожидала с жадностью. Бородатый командир гонцов вошел в одну из комнат, в которую давно уже вернули спасенную обстановку. Под седой щетиной и разбойничьего вида шапкой невольница с величайшим трудом узнала лицо единственного настоящего друга, которого она в своей жизни нашла; друга, но и подлого предателя, который сбежал на далекую войну, сперва посоветовав княгине Эзене, чтобы та не брала с собой самую старшую, меньше всего значившую из трех Жемчужин.

– Вот письма из Роллайны, госпожа, – сказал посланник, протягивая руку. – Ее королевское высочество благодарит за то, что ты отослала ее гвардию, а еще больше благодарит тебя Хайна, которая наконец получила своих солдат. А здесь… еще одно письмо, которое когда-то написала ты сама. В нем ты упоминаешь, что тебе пригодился бы кто-нибудь в помощь, и эта просьба теперь исполнена.

Бедная невольница, всегда спокойная и уравновешенная, на этот раз не сумела сдержаться. Она глубоко вздохнула… и неожиданно решительным шагом направилась прямо к двери. Остолбеневший гость не дождался ни приветствия, ни хотя бы одного мимолетного взгляда с того мгновения, когда она его узнала.

– Кеса! – сказал он.

– Жемчужина! – гневно ответила она, оборачиваясь в дверях, но только на миг. – Прошу подождать здесь, сейчас пришлю кого-нибудь, чтобы забрал письма.

Мудрец Шерни, в течение многих месяцев познававший мир, людей, а прежде всего женщин, ничему так и не научился. В его понимании действиями должен был руководить разум, не эмоции. Так, как будто капризная натура не была свойственна ему самому и он всегда поступал здравомысляще, спокойно и расчетливо.

– Ты просишь Эзену, – крикнул он в пустые двери, – чтобы она меня сюда прислала, а когда я приезжаю, начинаешь кривляться?! Все, уезжаю прямо сейчас, а письма оставляю на столе!

Кеса вернулась, снова встав в дверях.

– Ты берешь и едешь на войну! – завопила она с покрасневшими щеками. – Даже не попрощавшись! Потом делаешь вид, будто не умеешь писать!.. Ни одного письма, ничего! «Кеса, ты здорова? У меня все в порядке». Где там! Мне на тебя плевать! – крикнула она, делая вид, будто чем-то бросает в посланника; в устах благовоспитанной Жемчужины это прозвучало воистину как солдатское ругательство.

– Я хотел попрощаться, это ты от меня все время убегала!

– Да, конечно, это я бежала на войну! Это я не могла выдержать в Сей Айе!

– Я хотел тебе объяснить! Я искал тебя перед отъездом, но тебя нигде не было! «Жемчужины нет, Жемчужина занята»…

– Потому что ты велел оставить меня здесь как ненужный хлам! Я знаю, что никому не нужна, но… думала, что нужна хотя бы тебе, – с внезапной горечью сказала она. – Ты полгода притворялся, что любишь со мной разговаривать, лгал, что ценишь мои замечания… Я поверила. Я бегала за тобой словно глупая четырнадцатилетняя девочка, пробовала умничать… А потом ты меня выкинул, так же как и все, всегда… Иди, – закончила она. – Не хочу тебя видеть.

Весь гнев Готаха мгновенно прошел.

– Но я – хочу, – ответил он. – Я не хотел, чтобы ты ехала на войну, потому что это опасно… Были и другие причины, но они были важны для княгини, не для меня.

Она готова была расплакаться.

– Вот именно! – с сожалением проговорила она. – Зачем ты приехал? По пути в Громбелард?

Он кивнул.

– Да. Собственно, да. Но я не хочу уезжать ни сегодня, ни завтра.

Остынув, она уже не имела желания ссориться.

– Уедешь, когда захочешь или потребуется. В этих письмах есть что-то важное? Если нет, то у меня в самом деле нет времени их сейчас читать. Я прикажу приготовить тебе комнату. – Она не сказала, что та уже готова, так как это была одна из первых комнат, которые она велела привести в порядок после «визита» армектанских войск.

Возможно, впервые в жизни Готах-посланник не осознал смысла и значения чьих-то слов, послушавшись вместо этого собственной интуиции. Ему пришло в голову, что разговор с расстроенной Жемчужиной стоило бы отложить на потом. Одновременно, однако, он чувствовал, что эту женщину не следует оставлять одну больше ни на минуту. Мужчина, возможно, и мог все обдумать до вечера и последовать голосу разума. Эта же разозленная и обиженная девушка (ибо для Готаха тридцатичетырехлетняя Кеса всегда была «девушкой») могла лишь разбередить собственные душевные раны.

– Это самые важные письма на свете, по крайней мере одно из них. Собственно, не письмо, а документ. Его не может прочитать никто другой, только ты. И без промедления.

Кеса, колеблясь, смотрела на него.

– Если это шутка, ваше благородие… – холодно предупредила она.

Она вернулась на середину комнаты и протянула руку. Готах почувствовал, как сильно бьется его сердце, ибо он именно сейчас брал быка за рога и отступить уже не мог. Он подал ей одно из писем и смотрел, как Жемчужина ломает печать.

– Еще до того, как я отсюда уехал, – поспешно сказал он, пока она читала, – княгиня обещала мне нечто важное и сдержала слово. Ты свободная женщина, ваше благородие. Княгиня-регент просит, чтобы ты еще какое-то время управляла ее имуществом, но исполнять эту просьбу ты не обязана. Можешь, но не должна. Все зависит от тебя.

Она не услышала ни единого слова. Буквы сливались у нее перед глазами.

– Что это? – сдавленно спросила она.

– Самое важное письмо на свете, – повторил Готах. – Более важное для меня, чем… даже чем Книга всего, – со всей серьезностью сказал он.

Женщина готова была лишиться чувств. Попятившись к креслу, она села и попыталась еще раз прочитать подтвержденный многочисленными свидетелями акт об освобождении. Кеса расплакалась. Там стояли родовые инициалы крупнейших столичных Домов; княгиня-регент подтвердила свободу своей Жемчужины настолько убедительно, насколько это было возможно.

– Ну… на этот раз ты уже от меня не сбежишь… – сказал посланник. – Я многому научился на этой войне, а прежде всего тому, что у каждого должны быть свое место, свой дом… и обязательно свой человек. Я отстрою вместе с тобой Сей Айе, но мне уже сейчас нужно знать, Кеса, – ты поедешь потом со мной? Да, я здесь только проездом, я должен вернуться в Громбелард… Но если не будет другого выхода, то я вернусь туда лишь ненадолго. Ничего не поделаешь! Мне… мне плевать на Шернь и Громбелард. Сегодня мне на все плевать, кроме твоего «да» или «нет».

Похоже, она все еще его не слышала, уставившись на волшебный документ, обещавший исполнение ее снов. В нем была заключена ее собственная жизнь, собственные решения, собственные, совершенно личные дела, о которых никто не имел права спрашивать. Там был ее собственный дом, а может быть, даже собственная семья… дети… Но о чем говорил стоявший перед ней странно возбужденный и даже испуганный мужчина?

– О чем ты? – негромко спросила она, и он понял, что тридцатичетырехлетняя невольница, даже с актом об освобождении в руках, не в состоянии в одно мгновение стать кем-то другим. – Это не от меня… Я не принадлежу себе, я… не могу!

Она замолчала, ибо перед ее глазами было доказательство того, что на самом деле она может все, – но вместе с тем она никак не могла этого осознать. Готах заметил нечто такое, чего не ожидал. Кеса страдала, готовая снова разрыдаться, скорее напуганная, чем обрадованная чудесным сном, от которого ей сейчас предстояло пробудиться.

– Ты все можешь и даже должна, ибо отныне никто не примет решения от твоего имени. Все зависит от тебя, – сказал он с наигранным спокойствием, присаживаясь у ног сидящей в кресле женщины и кладя руки ей на колени, где лежал развернутый документ (присел же он в основном потому, что у него сильно дрожали ноги). – Тебе ни от чего не отвертеться… Послушай, война скоро закончится. Имперской армии, собственно, уже не существует. Йокес стоит под Тарвеларом и готов завтра сжечь весь южный Армект. У княгини-регента под Роллайной около двадцати новых отрядов, в основном южнодартанских, а в самой Роллайне – трехтысячное ополчение, которое выставил для нее город. В Кирлан поехала миссия парламентеров, в ближайшие дни будет объявлено формальное перемирие, поскольку неформальное длится уже две недели. Ты больше не нужна своей госпоже, которая вскоре возложит на голову тяжелую королевскую корону. Мы отстроим Сей Айе и займемся наконец собственной жизнью, Кеса. Моя жизнь не удалась, я о столь многом забыл… А твоя жизнь? Скажи?

Спокойный голос посланника и напоминание о все еще идущей войне подействовали на нее отрезвляюще. Кеса уже понимала, что ей говорит Готах.

– Моя жизнь? Ты же знаешь, – ответила она, крепко сжимая в руках бесценное письмо, о котором раньше даже не смела мечтать. – Но… о чем ты меня спрашиваешь? Я ничего не могу понять! – беспомощно призналась она.

Это и в самом деле было близко к истине. Перед ней стоял выдающийся и прекрасный мужчина, видевший в ней не невольницу, но человека. Он спрашивал, хочет ли она изменить свою жизнь, и готов был отказаться от всего, что до сих пор считал крайне важным и даже священным. Кеса боялась, что стала мишенью для самого мрачного и жестокого издевательства, какое только можно было для нее придумать. Она дрожала при одной мысли о том, что чары рассеются в то мгновение, когда она примет иллюзию за правду. Сотни невысказанных желаний в один миг охватили женщину, которая еще вчера могла самое большее мечтать о чем-то столь обыденном для любого, как возможность пойти куда-нибудь… с кем-нибудь… Или остаться из прихоти дома, не спрашивая ни у кого согласия.

– Ничего не понимаю… – повторила она и тихо, искренне призналась: – Я боюсь…

– Знаю. Я тоже, – попытался пошутить Готах, но он ощущал лишь неподдельную тревогу, и шутки не получилось. – И все же, Кеса, никаких «потом», никаких «может быть» и «не знаю», – предупредил он ее ответ. – У меня больше нет времени на глупости, ибо я успел растратить впустую полжизни… Я тот, кто я есть. Этого уже не изменить. У меня нет для тебя ничего, кроме нескончаемых разговоров о старых хрониках и летописях. У меня нет и не будет такого дома, как этот… Если ты поедешь со мной, то заберешь с собой свои платья и все, что захочешь, но ты не скоро получишь хоть какой-то подарок от своего друга и… своего мужчины. У меня ничего для тебя нет, совсем ничего, это правда. – Он говорил быстро, немного бессвязно, но совершенно искренне, от всей души, так, как никогда прежде.

– Ведь ты сбежал от меня… на войну, – укоризненно сказала она, утирая слезы.

– Да что там! – раздраженно бросил посланник; он готов был накричать на нее, лишь бы она наконец дала ответ, ибо его преследовал невыносимый страх, что он сам себя выставил дураком. – Ладно, попробуем по-громбелардски, раз армектанский столь труден… Я хочу забрать тебя отсюда в самое мрачное место из всех, о каких слышал Шерер, в Ромого-Коор, где у меня что-то вроде дома. Я хочу сидеть вместе с тобой в обители отшельника на краю света, но не только там, так как я понял нечто очень важное. А именно то, что, зная все о Шерни, я вместе с тем ничего не пойму, если не увижу, как на самом деле ее законы влияют на мир. Так что мы будем много путешествовать, и я думаю, что ее королевское высочество примет нас когда-нибудь в своей столице… Но ответь же наконец! Я строю из себя шута, рассказывая несусветные истории женщине, которая смотрит на меня, будто я сошел с ума! Что, сошел? Если так, то скажи об этом, в конце концов! Но как же это все-таки страшно, – от всей души пожаловался он. – Я не знал!

Она рассмеялась и расплакалась одновременно, не чувствуя за собой вины, ибо никому не давала клятвы, что до конца своей жизни не проронит ни слезинки.

– Мне сделал предложение… мудрец-посланник? – с неподдельным весельем спросила она, утирая слезы. Но вместе с тем в голосе ее звучали недоверие и даже страх; Кеса никогда прежде не думала, что когда-либо произнесет запрещенные для других столь волшебные слова, как «мне сделали предложение». Боялись оба.

– Конечно же, да, – ответил он. – И не смейся над этим, прошу тебя… Мне отказано?

– Нет! – крикнула она, уже не пытаясь сдержать смех, который наконец одержал верх над слезами. – Такое уже… с кем-то было?

– Конечно же, да, – повторил он. – Ты мне не отказала?

– Нет. Где подарок? Ну, подарок на помолвку?

Обрадованный Готах, у которого с сердца словно камень свалился – ибо нет для мужчины более страшного мгновения в жизни, чем то, когда он ждет ответа избранницы, – беспомощно огляделся, но вдруг вспомнил о разбойничьей шапке, которую забыл снять. Стащив ее с головы, он тут же подарил ее прекрасной блондинке, которая все еще сидела в кресле.

– А кольцо? – спросила она, принимая от него шапку, но без особого энтузиазма.

Посланник посмотрел на сверкавший на его мизинце рубин.

– О нет, – неожиданно серьезно сказал он. – Сейчас я его сниму и надену обратно только тогда, когда мы будем уезжать. Его место в Ромого-Коор.

Кеса непонимающе посмотрела на него.

– Это Гееркото, рубин Дочери Молний, – объяснил Готах. – Хайна купила эту безделушку у ничтожного торговца, которого я прогнал из дворца, и пережила худшие мгновения в своей жизни, когда об этом узнал Глупый Готах… Я решил, что на этот раз Делара не выдаст свою старшую сестру и не убьет среднюю.

Это уже было действительно слишком для женщины, которая в один миг вновь обрела друга, получила собственного мужчину и прочитала заколдованное в печатях и буквах обещание свободной и бурной жизни, над которой никто во всем Шерере не имел и не мог иметь никакой власти.

– Хайна – это… Делара? – едва слышно спросила она. – Третья сестра?

Готах встал и прошелся по комнате, потом снова остановился перед креслом, с которого вопросительно смотрела на него прекрасная невеста. Единственная на свете женщина, с которой он мог говорить обо всем, что составляло его жизнь.

– Нет… – неохотно ответил он.

Потом пожал плечами и сказал:

– Да.

Кеса удивленно наклонила голову.

– Собственно говоря, никто этого не знает, – закончил он и приложил палец к уху. – Взяла шапку?

– Взяла.

– Ну, значит, решено.