Текст книги "Королева войны"

Автор книги: Феликс Крес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 49 страниц)

– Спасибо, – наконец сказала она слегка сдавленным голосом. – Именно за этим… Да, именно за этим я сюда пришла.

Она встала и быстро направилась к двери, но у самого порога остановилась.

– Еще я хотела… Еще я хотела вас поблагодарить. Ты много раз давал мне опору, мудрец Шерни. А ты, ваше благородие… Ты дал мне даже нечто большее. Спасибо. Вы не забудете обо мне?

Готах и Байлей остались одни за столом с остатками ужина.

52

Война вышла из-под контроля. Никто уже не был над ней властен.

Надтысячник Каронен вывел из леса четыре легиона голодных, до предела измученных солдат, которым за последние трое суток не позволили сомкнуть глаз. Отступление из Сей Айе было дорогой через сущий ад. Войска с трудом пробирались через лес, поскольку перегороженная поваленными стволами дорога в лучшем случае заслуживала названия тропинки, но никак не тракта. На офицерах были мундиры простых солдат, ибо каждый, имевший какие-либо нашивки, становился потенциальным трупом. Лучникам отчаянно не хватало стрел, у некоторых клиньев оставались только мечи. Во время привалов солдатам приходилось отправлять все надобности прямо на месте, так как любой, отдалившийся от товарищей хотя бы на двадцать шагов, мог не вернуться. Враг был везде: спереди, с флангов и с тыла. На пути армии стояли десятки ловушек, силков, волчьих ям – эти охотничьи приемы, хотя и не приводили к гибели, становились причиной контузий и ранений многих солдат, которых товарищам приходилось нести.

Четыре потрепанных легиона остановились на краю пущи, измотанные, лишенные каких-либо припасов. Командовавший лесными войсками Охегенед, правда, не сдержал слова и не уничтожил вражескую армию, но сумел нанести ей жестокий урон, хотя сам понес ощутимые потери только в бою за пристань. Во время лесного перехода Каронен, даже не видя врага, ежедневно терял несколько десятков солдат.

Надтысячник направился к Нетену. Он действовал полностью вслепую, понятия не имея о том, где противник; ему было известно лишь о солдатах Охегенеда, остававшихся в лесу за его спиной. Располагая одной лишь пехотой, он был не в состоянии разослать патрули, чтобы собрать необходимые сведения. Горстка конных лучников, имевшаяся в его распоряжении, сумела найти только какой-то отряд конного легиона – и это была самая счастливая случайность. Надтысячник узнал о захвате Йокесом Лида Айе, а до этого Нетена, о марше тяжелых отрядов на Тарвелар, кровавой битве, которую провела Восточная армия… и все. У него не было никаких приказов, никакой цели для своих легионов, а прежде всего – никаких возможностей действовать. Захват Лида Айе означал, что армейского обоза больше не существует, а это, в свою очередь, значило, что самое большее через неделю перестанут существовать его легионы, превратившись в толпу думающих только о еде бродяг, которым нечем было стрелять из луков, кроме как найденными на дороге палками. На дороге – потому, что никто не посмел бы забраться за этими палками в лес…

Лишенный какой-либо связи с верховным командованием в Тарвеларе, беспомощный надтысячник мог продолжать свой поход на Нетен и дальше на Лида Айе и Тарвелар (что означало необходимость пробиваться через войска Йокеса, но давало надежду на то, что удастся вывести в Армект хотя бы часть армии) или двинуться в рискованную атаку на Роллайну, намереваясь захватить столицу, под которой уже не было войск Сей Айе. В Роллайне войско могло бы жить за счет города, принуждая купцов брать ничего не стоящие расписки. Каронен выбрал второе. Взяв на себя полную ответственность, он категорически приказал командиру Конного легиона игнорировать приказы верховного командования и встал лагерем, ожидая его прибытия. Без конницы он не мог сдвинуться даже на шаг. Действуя вслепую, без подвижных разведывательных и охранительных отрядов, он мог просто потерять все войско, не добившись ничего. Об отрядах Йокеса приходили неясные и противоречивые известия: они находились одновременно как под Тарвеларом, так и в Лида Айе, между Лида Айе и Нетеном… и, наконец, неизвестно где. Так что надтысячник встал возле Буковой пущи, кое-как собрал свое войско и стал ждать.

Еще больше хлопот было у действовавшего под Акалией тысячника В. Аронета, командовавшего остатками Восточной армии. Из разноцветных легионов, отправившихся на войну, осталось неполных две с половиной тысячи солдат – таких же голодных и измученных, как и легионеры Каронена. Кто знает, не решили ли исход войны на востоке финансовые интриги, затеянные Жемчужинами Сей Айе?.. Если бы легионы Восточной армии могли принять пополнение или если бы обученных Терезой ветеранов поддержали хотя бы два свежих легиона, тысячник мог бы подумать даже о том, чтобы разбить воскрешенных рыцарей королевы. Но разрушенные финансы Кирлана этого не позволяли. С трудом хватало денег на содержание того, что уже имелось. Резервных легионов, которые предполагалось сформировать в тылу, так и не было. Аронет со своими остатками войск не мог больше прикрывать Акалию, так как действовавшие тремя колоннами отряды Ахе Ванадейоне стояли на самом Тройном пограничье. Он мог запереться в крепости или вывести обескровленную армию в Армект. Тысячник испытывал горячее желание защитить верный город, но считал, что укрыться за его щербатыми, не окруженными рвом стенами было бы равнозначно смертному приговору как для его солдат, так и для самой Акалии. Эневен мог отказаться от захвата обороняемой, пусть и слабо, крепости и поискать, возможно, более легкого успеха где-нибудь в другом месте – но не в том случае, когда ее захват означал уничтожение всех сил противника. Командир Восточной армии не верил, что сумеет оборониться от вдвое более многочисленного, явно готового на все врага. Полное сокрушение отрядов Эневена оказалось несбыточной мечтой. Уже разъехались по домам все, у кого были подобные мысли, но тем, кто остался, похоже, нечего было терять. Видимо, для этих людей было куда важнее нечто большее, чем участие в военной авантюре. Кроме полутора тысяч пехотинцев при обозе Эневен все еще имел под своим началом несколько отрядов, потрепанных, малочисленных, но самых лучших и самых верных, с которыми он начинал войну, еще против группировки Справедливых. У Аронета, как и надтысячника Каронена, имелся выбор: без надежды на победу защищать город, который Эневен просто обязан захватить, если хочет чего-то добиться в своей войне, или пожертвовать Акалией, уводя солдат в Армект. Выбрав вторую возможность, он мог рассчитывать на втягивание Эневена в дальнейшую партизанскую войну уже на армектанской территории, либо – что более вероятно – в случае захвата Акалии, на неформальное, возможно, долговременное перемирие. Он сильно сомневался, что готовые на все воины Ахе Ванадейоне, добившись наконец желаемой цели, какой являлся захват зажиточного Тройного пограничья, сразу же бросятся дальше, шагая по грязи и жаре, лишь бы сжечь еще несколько деревень.

Тысячник сражался с собственными мыслями, но он был главнокомандующим всеми имперскими силами на востоке, и никто не мог снять с него бремени ответственности. Когда он оставался один и никто его не видел, он пытался разговаривать со своей погибшей командующей, просил мнения и совета. Но ничего не добился. Надтысячница, к которой он обращался, говорила: «Спаси войско, ибо войны выигрывают войска, не города», но в глазах ее отражалось нечто другое, чему не было названия… Он понял, что обманывает сам себя. Эневен не мог миновать Акалию, удовлетворившись взамен сожжением каких-то деревень. Выбор был прост: сдача врагу беззащитного города или героическая оборона, которая приведет к полному уничтожению Восточной армии.

Аронет принял самое, возможно, трудное в его жизни решение: все еще под прикрытием железного арьергарда тысячницы Агатры, под командованием которой сражались солдаты из всех возможных подразделений, ночью он оторвался от противника и форсированным маршем двинулся в сторону Рапы. Одновременно он отправил в Акалию гонца с коротким по-военному письмом, из которого следовало, что силы Восточной армии город оборонять не будут.

На следующий день рыцари и конники Эневена, вместе с пехотинцами и обозной прислугой, грабили и жгли широко раскинувшиеся предместья, из которых сбежали почти все жители. Старые громбелардские стены Акалии были последним оплотом тысяч покинутых Вечной империей людей.

Тысячник В. Аронет, хороший командир и солдат, не питал к Акалии никаких чувств, но много раз просыпался ночью с ощущением, что ненавидит войну. Он ненавидел Непостижимую госпожу, которой верно служил и которая приказала ему стать предателем. Ибо кого-то он должен был предать: или верный город, или собственных солдат, приказав им вступить в заранее проигранное сражение.

После долгих недель военных провалов, отвратительных дождей, неудачных переправ через реку и переходов по болоту богатое Тройное пограничье являлось для рыцарей Эневена – и для самого их вождя – целью самой по себе. Эти люди уже почти не помнили, за что идет война, они знали только, что должны захватить и предать огню Акалию. Аронет был стократ прав, считая, что не могло быть и речи о каких-либо «других» успехах. К. Б. И. Эневен, рыцарь с великой душой, который мог проявить милость к побежденной столице своего брата, вообще не понял бы вопроса о будущем Акалии. Подавляющее большинство ее жителей сбежали, но не все могли или хотели это сделать. В ратуше осталась часть городского совета – отважные люди, цеплявшиеся за надежду, что их заступничество и просьба облегчат судьбу горожан. Но несчастного бургомистра, пытавшегося просить лишь оставить в живых калек, женщин и детей, даже не стали слушать. Передовой отряд одного из отрядов Роллайны ворвался в город, волоча на веревках бесформенные окровавленные туши – это были советники, оставшиеся с бургомистром. Самого бургомистра насадили на рыцарское копье и подперли двумя другими; кошмарный треножник поставили на открытую повозку, которую медленно и торжественно катили по улицам захваченные в плен жители предместий. Несчастный отец города, не столько умирающий, сколько попросту издыхающий, словно насаженный на палочку червяк, до последнего мгновения своей жизни мог видеть, что делают с его городом солдаты и обозная прислуга и даже некоторые рыцари. Улица, по которой когда-то ехала к рыночной площади взволнованная тысячница Тереза, стала площадью казни, где горожан заставляли мучить и убивать друг друга. Люди поджигали собственные дома и загоняли в пламя соседей. К ярости завоевателей, в Акалии почти не оказалось молодых и здоровых женщин – догадавшись, какая судьба их ожидает, они бежали из города, порой унося с собой лишь то, что могли унести. Из какого-то переулка выволокли сумасшедшую, глупо улыбающуюся девушку; обозные слуги попросту ее растерзали, так как каждый тащил добычу в свою сторону. Упившийся награбленным вином прислужник даже не заметил, что посреди улицы, среди пожаров и дыма, он насилует труп без руки и вырванными вместе с кожей волосами. Пламя охватывало все новые дома; в них редко попадались достойные внимания трофеи, впереди ждали многочисленные купеческие склады, из которых владельцам мало что удалось спасти, так что можно было жечь почти все без разбора. В прекрасном городе, который столько повозок отдал солдатам, исполняя просьбу коменданта своего гарнизона, не нашлось их в достаточном количестве, чтобы вывезти имущество самых состоятельных жителей…

Среди вездесущих пожаров и всеобщей резни с уважением отнеслись только к одному-единственному месту. Рыцарь, во главе своих людей ворвавшийся в казармы гарнизона, увидел заполненные десятками и сотнями раненых большие солдатские помещения. Огромный лазарет, где горстка едва державшихся на ногах людей готова была снова вступить в бой, защищая тяжелораненых товарищей. Рыцарь постоял в дверях смердящей болью и ранами комнаты, наконец с лязгом опустил руку в железной перчатке на грудь, без единого слова повернулся и вышел. Прошло немало времени, прежде чем казармы гарнизона обнаружили снова – но на этот раз это была банда обозной прислуги, которую не возглавлял мужчина чистой крови. Беззащитные солдаты империи присоединились к великому легиону, которому предстояло слиться с Полосами Шерни, поглотившими душу их отважной командующей.

Город был уничтожен – и больше уже не мог воскреснуть. Умерла еще одна легенда – независимое от всех провинций Тройное пограничье, где соприкасались Армект, Дартан и Громбелард.

Когда горели первые дома на заставах Акалии, из столичного Королевского квартала выходили на бой отряды ее высочества княгини-регента. Сама княгиня, в коричневом военном платье и позолоченном чешуйчатом панцире, все еще сидела во дворце, не в силах решиться покинуть стены, которые она не любила, в которых плохо себя чувствовала, но которые, однако, должны были стать ее домом. В последний раз она вышла в сад, ибо ей нужно было еще кое с кем поговорить… Среди стволов сосен, в полумраке, ее ждали тени великих воинов из княжеского рода рыцарей королевы, имена которых она прочитала на надгробных табличках, найденных на кладбище в пуще.

Никто не видел в леске за дворцом отряда мертвых рыцарей, но все чувствовали, что княгиня не одна. О том знали Жемчужины, знал мудрец-посланник, знал даже магнат из Дома А. Б. Д.

Молодая девушка, когда-то стиравшая в ручье груды грязных рубашек, разговаривала со старым добрым князем, которого она не осмелилась называть супругом.

– Ваше высочество, – тихо говорила она, касаясь рукой шершавого ствола сосны, – скажи, прошу тебя, чего я не сделала такого, что обязательно нужно было сделать? Ведь я знаю, что ты во мне не ошибся, ибо я не могла отдать Дартану больше, чем отдала. Я не королева Роллайна, но я могла бы сесть на ее трон. Почему мне не удалось? Откуда берется это бессмертное могущество Армекта, края, который, лишенный всего, в состоянии принять любой вызов? Есть ли ответ? Будет ли еще когда-нибудь королева Роллайна? Появится ли она где-нибудь, может быть, точно так же в Добром Знаке? Мудрец Шерни сказал, что Роллайна возникла из мечты рода великих рыцарей… Этого рода уже нет, но я тоже о ней мечтаю, ваше высочество. Удастся ли мне сделать так, чтобы она вернулась снова, умнее и сильнее, чем я?

Князь молчал, но бродящей среди деревьев Эзене казалось, что она ощущает на волосах прикосновение его руки. То самое прикосновение, направившее обычную невольницу к мечте, о которой не смел даже думать никто иной под небом Шерера.

– Прости меня, ваше высочество. Я очень полюбила этот… неудачливый край, который должен был стать моим. Я очень хотела, но… Не удалось.

Скрытые в лесном полумраке рыцари молчали. Госпожа Доброго Знака не нашла утешения, но и не услышала ни одного осуждающего слова. Тени великих воинов могли заглянуть в глубь души, и было ясно, что эта молодая женщина, неудавшаяся жизнь которой, возможно, подходила к концу, не лжет. Она сделала все, что было в ее силах; все, чего от нее требовали. Она любила их Золотой Дартан и верила, что сядет на трон, чтобы сделать его еще прекраснее и лучше.

В маленьком леске за дворцом дартанских монархов этим утром умерла мечта о прекрасной королеве – но тотчас же родилась новая. Это была бессмертная мечта, вернее, много раз воскресавшая заново.

Отряды ехали через город. Впереди шел великолепный Малый отряд Дома его благородия К. Б. И. Эневена, за ним Поток – один из трех, выделенных в свое время Йокесу в качестве поддержки. В предместье ждал маленький отряд К. Д. Р. Васанена – эти рыцари взяли себе заслуженное имя Верных.

Два ехавших из Королевского квартала отряда с трудом пробивались сквозь толпу. Неизвестно, кто и когда распространил известие о предстоящей битве, но о ней знали все. Рыцари и солдаты княгини-регента, которых приветствовали со всех сторон, слушали неумолкающие одобрительные возгласы. Его благородие И. Н. Эйенес, командовавший Малым отрядом Дома, вскоре понял, что не может двигаться дальше. Толпа росла, идя следом за отрядами, явно желая увидеть сражение у стен столицы. Рыцарь развернул назад ко дворцу треть Потока с сообщением, что княгиня должна немедленно присоединиться к своему войску, поскольку с небольшим сопровождением она просто не сумеет покинуть столицу.

В то же самое время в Роллайну входили через ворота Госпожи Сейлы запыленные всадники на загнанных конях – отряд тыловой стражи, один из двух легких, усиленный несколькими десятками солдат отрада передовой стражи, которых удалось забрать с курьерского тракта. Легковооруженные воины, предназначавшиеся для прикрытия главных сил и борьбы с вылазками врага, сидели на самых выносливых и быстрых конях, какие имелись в распоряжении войска Доброго Знака. Они не были столь устойчивы к тяготам, как кони имперских лучников, но выдержали многомильный переход. Сборный легкий отряд двигался по совершенно пустым, почти вымершим улицам – почти все население города устремилось к воротам Госпожи Делары.

Неизвестно, что стало причиной подобного чуда – улыбающаяся женщина с иссиня-черными волосами, которую простонародье видело только однажды, стала его любимицей. Суровые законы против преступников, которые она ввела? Слухи и необычные рассказы, распространявшиеся в корчмах и перед будками лавочников? Скорее всего, улыбка, искренняя и настоящая, с какой никогда не обращалась к простому люду ни одна из дам Домов Роллайны. Въезд княгини в столицу оброс настоящей легендой, о ее доброте и дружелюбии, которые она питала к людям, рассказывали невероятные истории. Сколько раз кто-то видел княгиню, когда она разговаривала где-то с кем-то, неведомо где и с кем… Сколько раз кто-то узнавал ее волосы, когда она в сопровождении небольшого эскорта ходила среди обычных людей, спрашивая, как у них дела… Гордая и роскошная Роллайна, богатая и капризная, нуждалась в собственных мифах, вернее, у нее уже был прекрасный миф, который следовало очистить от вековой патины. Жители города впервые с незапамятных времен чувствовали, что их прекрасная столица получила настоящую властительницу, занимающую надлежащее ей место. В скопище людей, улиц и домов словно вдохнули душу – легендарная королева вернулась. Все в это горячо верили, ибо как же прекрасна была подобная вера!.. Никто не слушал сплетен, будто существует заговор против княгини-регента; казалось невозможным, что кто-то может предать властительницу, которую город уже считал законной королевой.

Но королева не в состоянии была воспользоваться энтузиазмом и преданностью народа, она не в состоянии была даже его заметить… Мечтая о чем-то своем, Эзена не подумала, что и у обычных людей могут быть свои мечты, свои сны о великолепии и могуществе, сны о собственном Дартане. Неудивительно, что ничего не вышло у капризной и высокомерной Анессы, готовой плести интриги со знаменитостями, когда следовало наклониться и посмотреть вниз, где несколько десятков тысяч людей готовы были тотчас же растерзать изменников, стоило их им только показать. Но и громбелардский мудрец-историк, засмотревшись на необычную женщину, никого и ничего больше не видел. И теперь удивленные и сбитые с толку, ничего не знающие о войне люди шли посмотреть на предстоящую битву, понимая, что верные их госпоже войска должны прогнать прочь какие-то отряды, наверняка армектанские, ибо давно было известно, что имперская конница подходит к самой столице.

Нечто странное случилось в Золотом Дартане, Первой провинции Вечной империи. Нечто весьма необычное родилось в самом сердце края, в самой его столице. Богатый народ, всегда живший под властью далекого – и доброго – властителя из Кирлана, в одно мгновение отступился от него, обратив все свои чувства к прибывшей ниоткуда, как недавно сказал императорский представитель, но своей собственной властительнице. Что такого произошло в Дартане, что простые люди сразу же захотели быть у себя дома, быть дартанцами, подданными дартанского монарха, а не армектанского императора? Никем не угнетаемые, еще недавно находившиеся под защитой легионеров, которые хоть и носили на груди серебряные звезды, но были из числа их самих, они вдруг выбрали войну – правда, далекую, несколько непонятную и нереальную, отвергнув вечный мир в границах Вечной империи.

Окруженная солдатами Потока, княгиня-регент ехала к своим отрядам под несмолкающий рев восторженной толпы, не веря собственным ушам, ошеломленная и почти испуганная, а прежде всего подавленная ощущением вины, что она о чем-то забыла. Она потеряла нечто великое, а может быть, величайшее. Она забыла, кто приветствовал ее на улицах, когда она въезжала в Роллайну; забыла, кому она впервые улыбнулась, сначала расчетливо, а потом совершенно искренне. Она предпочитала разговаривать с мошенниками, бросая им рыцарский вызов, возможно, даже платить за неохотную поддержку, вместо того чтобы прийти к людям, которые с радостью и даром выставили бы ради нее пятитысячную армию вооруженных за счет города кнехтов – так же, как в другом городе другие, но похожие люди исполнили просьбу любимой тысячницы. В одном ряду встали бы сыновья столичных ремесленников, мелких урядников и купцов, повинуясь приказам выбранных из своей же среды офицеров. Они пришли бы на зов, в небогатых кольчугах и на некрасивых лошадках, бедные мужчины чистой крови, готовые под знаменем королевы Дартана завоевать для себя рыцарские плащи и перстни. Рядом с ними встала бы вся беднота, для которой никогда не было места в имперских легионах, – сотни и тысячи нищих, но в основном честных людей, готовых признать обязанности и дисциплину, служить за одно лишь содержание и пару серебряных монет месячного жалованья, ибо это серебро и немного оторванного от собственного рта солдатского хлеба они могли отдать женам на прокорм детей. Княгиня не смогла бы получить из этих добровольцев опытную полевую армию, но в течение недели выставила бы могучий столичный гарнизон, готовый защищать Роллайну и саму властительницу от кого угодно. Имея живущее в собственных домах сильное местное ополчение, она могла сидеть у себя во дворце и смеяться над рыцарскими отрядами в предместьях, которые по первой же ее прихоти были бы разогнаны на все четыре стороны. Стоило ей позволить, и от изящных белых домов-дворцов не осталось бы камня на камне, а сознающие это столичные магнаты заискивали бы как перед своей властительницей, так и перед народом – и не было бы никакой группировки Справедливых. Вместо нее были бы новые отряды на службе княгини-регента. Но Эзена этого не заметила, разговаривая только с рыцарями, видя себя во главе великих Домов и родов и забыв о миллионах обычных людей, населявших ее Золотой Дартан.

Теперь было уже слишком поздно, чтобы воспользоваться мощью стихии. Простонародью не хватало предводителей. Никто не пришел к этим людям, не показал им великий Дартан, славу прекрасной столицы – их собственного города, который должен был стать равным Кирлану. Никто не рассказал об одинокой властительнице, покинутой и преданной магнатами, желавшими лишь туже набить свои кошельки. Ее королевское высочество могла лишь молчать, с опущенной головой двигаясь среди влюбленных в нее толп.

И тем не менее присутствие этих толп произвело кое на кого немалое впечатление. Ибо не только княгиня-регент забыла, что Золотая Роллайна состоит не из одних только белых дворцов… Отряды Справедливых, идущие на луга за предместьем Четырех Всадников, тоже провожали приветственными возгласами, так же как Малый отряд Дома и Поток, и точно так же за ними тянулись толпы, желавшие увидеть битву. Но все приветствия звучали в честь княгини; никто из идущих на бой рыцарей не слышал своего имени и никто не осмелился бы признаться, против кого он идет сражаться. Сидевшие на боевых конях воины, с копьями в руках и конными арбалетчиками за спиной, смотрели прямо перед собой – ибо иначе им пришлось бы смотреть на несметные толпы, которым вскоре предстояло стать свидетелями их триумфа. Дартанский мужчина чистой крови мог презирать толпу, но толпа эта, однако, существовала. Где-то на дартанско-армектанском пограничье железные полки Доброго Знака сейчас предавали огню деревни, которые Вечная империя не сумела защитить. Известия об этом уже достигли Роллайны, и рыцари Справедливых задавали себе вопрос, сумеет ли империя, которая не защитила армектанские деревни, защитить другие, принадлежащие дартанским союзникам. Но больше всего страха нагоняли именно приветствовавшие княгиню улицы, на которые чуть позже им предстояло вернуться, волоча за собой труп той же самой княгини или ведя ее связанную. Улицы эти были рядом – не где-то там, далекие… нереальные… Они были здесь. И в отрядах, идущих с предместий на луга, трудно было найти хоть одного человека, который не спросил бы себя: куда, собственно, ему ехать после победоносной битвы? Ибо разум подсказывал только один ответ: куда угодно, лишь бы как можно дальше и как можно быстрее.

Уже на лугах под городом возглавлявший своих рыцарей Т. И. Сенерес, вождь группировки Справедливых, которого два дня назад вызвал на бой Васанен, принял гонца, прибывшего от одного из отрядов. Его командир, желая сократить себе путь, поехал через город и докладывал, что опоздает на поле боя, так как его всадники увязли в толпе и единственный выход – прорубать себе дорогу. Сенерес отправил гонца назад с требованием поспешить, но вместе с тем предостерегал от необдуманных поступков; однако он, в сущности, понимал, что значит это «опоздание на поле боя»… Он начал подозревать, что вскоре получит подобные же донесения от командиров остальных отрядов и явится на битву во главе своих трехсот пятидесяти всадников. Но ему и самому было ясно, что шутки кончились. Могло оказаться, что, победив на лугах, он сразу же после этого будет вынужден резать горожан на улицах Роллайны. Гордый мужчина чистой крови не боялся толпы и был уверен, что рыцари под его руководством разгонят ее за полдня. Но вместе с тем он предвидел, сколь далеко идущие последствия это может иметь.

Вопреки опасениям, отряды один задругам появлялись на лугах, и под конец не хватало только одного, того самого, который застрял посреди города. Его благородие Сенерес начал готовить свое войско к сражению, расставляя «острия» в шахматном порядке. Под его началом было две тысячи хорошо вооруженных людей. Напротив выстраивались, тоже «остриями», два сильных отряда Эневена, маленький отряд Васанена и легкая конница Доброго Знака, о прибытии которой командир Справедливых узнал только сейчас. Его обеспокоили эти появившиеся ниоткуда всадники. Войска Доброго Знака должны были находиться под Лида Айе… но легкий отряд, черно-белое знамя которого было ему прекрасно знакомо, отряд, который еще недавно стоял под Роллайной, и, как ему казалось, вместе со всеми пошел под Лида Айе, оставался рядом с княгиней, явно исполняя роль охраны. Могли ли следом за этим легким отрядом подойти другие? А может, уже подошли и стояли наготове под прикрытием ближайшего леса? Сенерес тотчас же начал опасаться, не заманили ли его в ловушку. Ловкая интриганка, которую он неосмотрительно недооценил, навязала ему время и место сражения – он все более отчетливо это ощущал. Он не мог проиграть, имея двукратный численный перевес, но возникал вопрос, есть ли у него этот перевес на самом деле? Чем больше он думал об обстоятельствах, в которых ему был брошен вызов, тем больше укреплялся в уверенности, что княгиня-регент действовала по тайному расчету. Ведь никто в здравом уме не рвался бы на битву с вдвое более сильным противником!

Из предместий хлынуло настоящее людское море, которое начало растекаться по лугам. Эти люди пришли увидеть зрелище, суть которого, однако, все меньше понимали. Неясно было, почему небольшое рыцарское войско выступало против вдвое большего или хотя бы какие отряды кому принадлежат. Все хотели видеть княгиню и замечали ее то тут, то там. Мальчишки вскарабкались на торчавшие среди равнины деревья, ветви которых сгибались, словно под тяжестью спелых плодов. Его благородие Сенерес не в силах был принять решение о начале битвы; вместо этого он лихорадочно размышлял, каким образом проверить, не рванутся ли на помощь самозваной регентше страшные войска Сей Айе. Его не оставляло ощущение, что из-за видневшегося на горизонте небольшого холма, через который вела дорога из Роллайны в Армект, вот-вот появятся железные, закованные в лучшую на свете броню отряды. Сенерес не питал никаких иллюзий; он знал, что военная подготовка его рыцарей не идет ни в какое сравнение с подготовкой солдат госпожи Доброго Знака.

На тот же самый холм, что и Сенерес, смотрела несчастная Эзена.

Княгиня не могла примириться с тем, что увидела на улицах. Она сидела в своем холодном и пустом дворце, в обществе одних лишь Жемчужин и нескольких верных друзей, в то время как достаточно было выйти за порог дома, пусть даже вместе с Хайной, чтобы почувствовать себя в полной безопасности среди моря радостных людей. Она могла пойти на рынок, как обычная девушка, и сама покупать свои любимые яблоки; могла поторговаться за цветную полосу материи, изображающую солдатскую накидку. Почему она смеялась над этими тряпками, вместо того чтобы ощутить в них поддержку войны, которую она вела? Они вовсе не изображали мундиры легионеров империи! Почему ей не пришло в голову – хотя бы тогда, когда она ехала на совет группировки Справедливых – сойти с коня, сбросить за спину капюшон, скрывающий волосы, и купить себе такую накидку, среди всеобщего шума и восхищенных возгласов людей, видевших рядом с собой свою королеву? Она пыталась запрячь в работу целые фаланги гнусных урядников, вместо того чтобы воспользоваться энтузиазмом народа, готового исполнить любой ее каприз. Будучи одинокой в холодном дворце, она могла найти на рынках Роллайны все то, чего ей так не хватало: искренние улыбки, разговоры с простыми девушками, к которым когда-то принадлежала и она сама…

Княгине хотелось разрыдаться от жалости, понимая, что исправить что-либо уже невозможно. Когда-то она поклялась себе, что плакать не будет, но сейчас, перед последней битвой, она сожалела о всей своей неудавшейся жизни. Вскоре трем ее верным отрядам предстояло столкнуться с вдвое более сильным противником – прекрасное, но никому не нужное, ведущее в никуда геройство. Она нашла ответ, который не дали ей тени великих рыцарей. Почему ей не удалось? Потому, что у нее было все: верные войска, друзья, незаслуженная любовь своих подданных… и все это она растратила впустую.