Текст книги "Королева войны"

Автор книги: Феликс Крес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 49 страниц)

– Погоди, – прервала его Тереза. – Что значит – не будет денег?

Урядник развел руками.

– Ну… в общем, не будет, – сказал он. – Кирлан пишет, что это все. Мы больше даже медяка не получим. Возможно, удастся добыть немного еды для людей, дав расписку. Но квартирмейстер говорит, что это покроет самое большее четверть необходимого. Не все хотят брать расписки, частных поставщиков мы заставить не можем, а если даже они согласятся принимать расписки, то их нельзя выставлять на суммы большие, чем…

– И не будет денег? – не верила надтысячница. – Но… каким образом мне закончить организацию армии, за счет чего обеспечить снабжение кампании? У нас нет никаких запасов! А чем я заплачу кузнецам за изготовленные наконечники? Они трудятся день и ночь и без того один из пяти делают нам бесплатно!

– Именно, ваше благородие. Интендант и квартирмейстер хотели меня поколотить, когда я сказал, что ничего больше не дам. У одного пустые склады, а второй не может ни отменить, ни оплатить заказы… Что мне делать?

– Не знаю, – сказала Тереза. – В финансах я не разбираюсь, для этого у меня есть ты. Я знаю, как с умом потратить деньги, но сперва нужно хоть какие-то иметь. Зарабатывать я не умею, войско существует для того, чтобы спокойно зарабатывали другие. Но что значит – не будет денег? – снова в гневе крикнула она, став опасно красивой; даже шрам на щеке не повредил вдруг проступившей в чертах надтысячницы красоте. – В первый раз слышу нечто подобное! Денег всегда слишком мало, иногда до смешного мало, но чтобы вообще? Мы что, должны красть еду? Как я могу экономить, если у меня ничего нет? Сколько у тебя в кассе?

Казначей назвал сумму.

– Ведь это ничто! – рявкнула надтысячница. – С завтрашнего дня я буду командовать армией голодающих! И что там, говоришь, с тем золотом? Что никто его не хочет брать?

– Изо дня в день оно падает в цене. Такие вести разносятся подобно вихрю, поскольку у крупных купеческих предприятий есть курьерские эстафеты между окружными городами. С каждой золотой монетой нужно идти к менялам, чтобы они оценили содержание в ней золота, а если даже оценят и подтвердят, что это хорошая монета, то мелкий торговец или какой-нибудь ремесленник все равно ее не возьмет, поскольку ему будет трудно пустить ее в дальнейший оборот. В округе Рапы хуже всего. В Акалии лучше, но все равно золото берут только самые крупные поставщики, естественно, при условии, что мы основательно переплачиваем. Лучшую цену дают те, кто может подождать, пока деньги восстановят ценность, то есть самые богатые. Представительства землевладельцев из округов Рины и Рапы, у которых мы берем зерно, союзы рыбаков с Гарры, от которых мы получаем копченую и соленую рыбу, представительство Сей Айе, представительство суконщиков из дартанской Семены, пивоварни и водочные заводы…

– Серебра у нас нет?

– Уже нет.

– Собери всех казначеев легионов, всех интендантов и квартирмейстеров, – сказала надтысячница. – Вы должны посоветоваться и придумать что-то умное. Меня не волнует, как вы будете кормить войско. Еда должна быть, и все!

Казначей хотел что-то сказать.

– Все! – рявкнула надтысячница, замахиваясь сапогом, который как раз собиралась надеть. – Что это, война или какое-то проклятое мошенничество? Я должна получить под зад только потому, что кому-то захотелось заплатить жестяными монетами? Ничто не имеет значения – луки, легионы, планы кампании, – ибо не хватает куска вонючего сыра для солдата! Проваливай и наведи с этим золотом порядок!

Ничего подобного казначей еще не видел. Он разозлился на командующую, но вместе с тем ему хватило ума не обидеться и не накричать в ответ. Эта женщина две недели не слезала с седла. Нечеловеческими усилиями она привела пять легионов в более или менее боевую готовность только для того, чтобы услышать, что теперь ее солдаты попросту не получат еды, а если даже удастся что-то добыть, то хватит лишь на голодный паек. Этим людям предстояло вскоре выступить на Дартан, преодолеть десятки и сотни миль, недосыпая, пересечь леса и реки, сражаться, умирать от полученных ран, поддерживать на переходах больных товарищей, толкать повозки по песку и грязи – все это на хлебе и воде, без добавок, без водки. Им предстояло драться за курицу, бегающую по сожженной деревне, есть собственных лошадей и обманывать голод, до бесконечности жуя тонкие полоски сушеного мяса. Они не могли даже сами покупать себе еду, поскольку получали жалованье по нормам мирного времени, которое и без того выплачивалось нерегулярно и которого даже во времена спокойной и сытой гарнизонной службы хватало на дешевую шлюху и одну приличную пьянку в месяц.

– Сделаю, что смогу, – сказал казначей.

Но он знал, что может немногое.

Два дня спустя Тереза получила известие о выходе Западной армии из-под Тарвелара. Сообщалось, что Восточная армия получит приказ о наступлении на Дартан сразу же, как только отряды Ахе Ванадейоне двинутся против армектанских легионов. В Кирлане знали, что дольше тянуть невозможно. Существование Восточной армии в любое мгновение могло перестать быть тайной. Кроме того, на вражеской территории, по крайней мере, появится возможность жить за счет военных трофеев, то есть налагать контрибуции, требовать выкуп от жителей городов или попросту грабить…

37

Западная армия за несколько дней добралась до окрестностей Лида Айе. В городе до сих пор стояли солдаты дартанской морской стражи, царило спокойствие, никто не рвался воевать на чьей-либо стороне. Армектанцы втайне презирали этот дартанский «Прекрасный Знак», который был скорее символом подобострастия, подтверждением мерзкой легенды о трусливых и плаксивых дартанцах. Лида Айе никогда не бывала в осаде, поскольку отцы города всегда ждали перед воротами, отдавая городские ключи любому, кто их требовал, радостно и с удовольствием выплачивая контрибуцию, посылая девушек из городских публичных домов в войско, лагерь которого находился ближе всего. И на этот раз, хотя в том вовсе не было необходимости, Лида Айе тотчас же подтвердила свою верность империи и имперским порядкам. Командование Западной армии забрало из города несколько десяток морских пехотинцев и усилило ими охрану обозов, после чего все войско двинулось дальше с быстротой, о которой упоминалось во всех хрониках армектанских войн. Составлявшие ядро армии три отборных северных легиона, пользуясь главной дорогой, перемещались со скоростью в двадцать миль в сутки; четвертый легион, целиком состоявший из конницы, двигался еще быстрее. Остальные четыре легиона, собранные со всех уездов центрального и южного Армекта, шедшие по горным дорогам, делали за сутки до пятнадцати миль, из-за чего походное построение армии приняло форму треугольника или, скорее, наконечника стрелы, острие которого составляли войска с северной границы. Находившимся внутри строя обозам ничто не угрожало, а до края Буковой пущи первыми должны были добраться самые опытные войска, которые могли надлежащим образом разведать и обезопасить местность. Запасов пока хватало – все, в чем отказали Терезе, досталось армии, которой первой предстояло вступить в сражение. Кроме того, предполагалось, что Тереза сумеет прокормить своих солдат ценой разграбления края.

Западная армия в начавшейся войне должна была принять на себя всю тяжесть боевых действий. Менее многочисленная и намного хуже подготовленная армия Терезы не справилась бы с подобной задачей – самое большее она могла жечь беззащитный край и вести мелкие стычки с небольшими, в отчаянии вырываемыми с запада силами рыцарей королевы. Однако Йокес не знал, что есть и вторая имперская армия – неважно, слабая или сильная, – и потому исходил из полностью неверных предпосылок. Он считал, что армектанский удар из-под Тарвелара и Лида Айе будет выглядеть именно так, как предполагалось для Терезы. В партизанской войне, рассчитанной на опустошение края, а также слом боевого духа и изматывание противника, армектанские легионы с севера могли играть с отрядами Эневена в кошки-мышки – что совместно доказывали княгине Йокес и мудрец-посланник. Командир войск Сей Айе наверняка изумился бы, если бы ему сказали, что И. К. Каронен, главнокомандующий Западной армией, желает в точности того же самого, что и он: связывания сил противника и ничего больше. Удар по Нетену и удержание ведущей через лес дороги были, мягко говоря, предприятием, не сулившим быстрого успеха… Но этого вполне хватало, чтобы связать и обескровить войска Сей Айе, вынужденные сражаться за свои «ворота в Шерер».

Первые донесения конных разведывательных отрядов подтвердили основные положения армектанского плана. На краю пущи случилось несколько стычек – не слишком кровавых, поскольку речь шла только о разведке противника, так что командиры армектанской конницы не оказывали особого давления. На самое серьезное сопротивление, как и предполагало командование, имперские войска натолкнулись у начала лесной дороги. Там, где еще накануне свободно проезжали купеческие караваны, не смел пройти ни один вооруженный солдат империи. Захват окраины леса составлял задачу пехоты, конница сделала свое дело и теперь должна была лишь прикрывать лучников и щитоносцев. С этим подождали до наступления ночи; Каронен отнюдь не недооценивал тяжеловооруженные дартанские отряды и вовсе не собирался ввязываться в битву на равнине возле леса. Он намеревался утром выйти из укрепленного лагеря и под прикрытием всей своей конницы, выстроенной в боевые порядки, ворваться в пущу. Он прекрасно понимал, что знаменитые лесничие Сей Айе прольют немало крови его солдат. Но пехота с севера, в особенности легкая пехота, вполне могла в таких условиях справиться с задачей. Каронен не был столь измотан, как Тереза, и вполне отдавал себе отчет в том, что лесная стража Сей Айе наверняка не насчитывает четырех тысяч человек – при значительном численном превосходстве армектанские пехотинцы, хуже знавшие лесные дебри, но лучше умевшие пользоваться луками, не ожидали особых хлопот с расчисткой расположенных вдоль дороги пространств Буковой пущи.

Сражаясь за лес, надтысячник Каронен намеревался одновременно направить большую часть своей конницы в обход юго-западной оконечности леса. Две тысячи неуловимых конных лучников должны были как создать угрозу для тылов войск Йокеса, так и посеять страх в рыцарских владениях, а также обескровить и истощить партизанской войной отряды пущи, пытавшиеся сдержать наступление передовых частей. В армектанском командовании считали, что пехота рано или поздно очистит Буковую пущу до самого Нетена и захватит саму пристань, а тогда – если не раньше – обороняющиеся будут вынуждены позвать на помощь стоящие под Роллайной войска Эневена. К этому времени Восточная армия должна была уже находиться на исходных позициях для наступления на Дартан.

План имел серьезный недостаток, а именно – никто в точности не знал, является ли существование Восточной армии все еще тайной для дартанцев, а если даже и так, то как долго оно еще таковой останется. Так что Западная армия не могла играть в затяжную войну, будучи «орре сег гевер», «существующим флотом», – одно лишь существование западной группировки не могло вынудить Эневена прийти на помощь Йокесу. Следовало наступать быстро и решительно, не избегая кровавых столкновений и даже небольших сражений, пусть и с неизвестным результатом. Невозможно было представить лишь одно: крупную битву возле леса, ведущуюся по правилам, навязанным противником. Поэтому Каронен не только не отослал, но и, напротив, собрал вокруг себя всю конницу, которой располагал. Выстроенные в боевые порядки, прикрывающие выходящую из лагеря пехоту, дисциплинированные колонны и полулегионы конных лучников могли помешать любой попытке врага развернуть силы для битвы на равнине. Выстроить тяжеловооруженный отряд «острием» было нелегким делом. В первом ряду вставали несколько копейщиков, в следующем на двое больше, потом снова – и так в зависимости от численности отряда. Но тяжеловооруженных воинов еще должно было хватить для прикрытия флангов группировки, внутреннюю часть которой занимали конные арбалетчики. В середине «острия» строя, или в последнем ряду копейщиков, вставал знаменосец рядом с командиром отряда. Легкая армектанская конница была не в состоянии выдержать удара сгруппированного таким образом отряда, но здесь, возле леса, наступая с копьями на занимающих свое место в строю тяжеловооруженных, ей самое большее приходилось считаться с необходимостью пробиться через рассеянные, не выстроенные «острием» силы прикрытия. Каронен полагал, что сплоченные армектанские колонны с этой задачей справятся. Затем, пробившись через кордон, они легко могли смешать напором атаки формирующих строй солдат Йокеса, а потом связать их боем на месте, до подхода пехоты. При невозможности наступать рысью или галопом преимущество закрытых полной броней конников уже не было столь очевидным. Во всеобщем замешательстве управляющий выученным конем легионер империи мог вести примерно равную борьбу с противником, пехотинцам же разрушение боевого строя было еще выгоднее. Надтысячник Каронен сильно сомневался, что рассудительный командир Сей Айе, которого он знал лично, стал бы бросать своих солдат в мясорубку, хотя втайне полагал, что может случиться и такое, если отряды укрывшихся в лесу лесничих не столь многочисленны, как предполагалось. Кровавая схватка была весьма на руку командиру более многочисленных имперских сил, и он охотно ее даже спровоцировал бы. Поэтому, в числе прочего, он отказался от перехода под покровом темноты – но прежде всего потому, что наступление на лес днем, под прикрытием собственной конницы, было намного безопаснее, чем ночная битва на краю пущи, ведущаяся силами пехоты. Каронен попросту боялся послать своих отличных солдат, видимых на равнине как на ладони в свете луны, под луки и арбалеты невидимых лесных стражей, которым не пришлось бы отступать даже после того, как легионы вошли бы в лес. Сидевшие на краю леса лесничие наверняка знали там каждую пядь земли, каждую яму и каждый пень. Нельзя было также исключать наличия волчьих ям и всевозможных ловушек. В подобных условиях даже двести неуловимых, не видимых никому стрелков могли ночью перебить всю его армию. Эти люди, возможно, стреляли не столь хорошо, как лучники легиона, но несколько убитых и тридцать раненых в течение дня конных лучников были лучшим доказательством того, что стрелять они все-таки умели. В темноте леса никто не смог бы даже сказать, с какой стороны прилетела стрела.

Офицеры тщательно выбрали место, а солдаты северных легионов умело разбили укрепленный лагерь на расстоянии мили от леса. С боков и с тыла его прикрывали постройки большой деревни, был рядом и ручей, что означало достаточное количество воды для войска. На долгое пребывание в лагере не рассчитывали; поставлен он был скорее на всякий случай. Если бы что-то пошло не по плану, если бы противник, разворачивая свои ряды на равнине, все же остановил наступление армектанской конницы, пехота должны была куда-то отступить. Надтысячник – старый вояка, многое в жизни повидавший, – считал эти полевые укрепления совершенно излишними, однако не хотел ничем пренебрегать. Во-первых, солдаты лучше сражались, зная, что в случае чего можно отойти в безопасное место. Во-вторых, и даже в первую очередь, Вечная империя располагала только одной полноценной армией, и никто не имел права без необходимости подвергать ее риску.

Мелкий, но довольно широкий ров неровной и прерывистой линией окружал лагерь – один из самых простых и лучших способов сломать строй наступающей конницы. Ров этот усиливали невысокие насыпи из выкопанной земли. Преодолеть галопом подобное препятствие было совершенно невозможно, ни одно «острие» не могло удержаться в ситуации, когда часть наступающих вынуждена сдерживать коней раньше, чем их товарищи; впрочем, всяческие неровности, дыры и ямы являлись для конницы сущим проклятием. Края рва укрепили заостренными кольями; история войн учила, что каждый пехотинец должен иметь при себе один такой заостренный с двух сторон колышек. Воткнуть колышек в землю было делом нескольких мгновений; даже внезапно застигнутая врасплох противником, хорошо обученная пехота сразу же могла скрыться за лесом наклонных кольев, несколько уменьшающих стремительность первой атаки.

К полуночи лагерь был готов. От установки палаток отказались; погода стояла хорошая, и можно было не опасаться, что войско промокнет и замерзнет под открытым небом. В палатках в любом случае спали на земле.

Четвертая часть пехоты стояла во всеоружии, ожидая рассвета. Время от времени часовые сменялись, чтобы каждый солдат мог отдохнуть перед сражением. Не спали все всадники на равнине, готовые помешать врагу перейти в наступление под покровом ночи.

Еще до рассвета двинулись вперед легионы второй линии, постепенно стягиваясь к лагерю. Северные легионы должны были захватить край леса и взять на себя все бремя сражений, однако надтысячник Каронен хотел иметь под рукой резерв, а прежде всего намеревался увести все войско с равнины настолько быстро, насколько это возможно. Подтянулся обоз. Четырем резервным легионам досталась задача прикрывать его до тех пор, пока не появится возможность вывести повозки на дорогу среди деревьев. Прикрыть переднюю часть обоза было несложно – узкая дорога исключала неожиданную атаку тяжелой конницы, впрочем, ни один командир на месте Каронена не мог бы желать ничего более прекрасного, чем вид воинов в тяжелой броне на неповоротливых боевых конях, втянутых в безнадежную борьбу среди упряжек, повозок, деревьев, истекающих кровью в схватке с обозной прислугой и выходящей из леса по обеим сторонам дороги пехотой. При мысли о том, что его благородие М. Б. Йокес мог бы покуситься на лагерь, Каронен ощущал внутри приятное тепло.

Перед самым рассветом солдат подняли на ноги. Повара и помощники доставили из тыла еду, разнося котлы с горячим молочным супом по всем клиньям в легионах. До стоящей в строю конницы также добрались подручные с сухим пайком. Конники держали свою прислугу не в глубоком тылу, а в ближайшем соседстве от поля боя. Легкая армектанская конница не пользовалась обозными повозками – вместо этого на каждых пятнадцать человек приходилось четыре вьючных лошади, которых вели служившие при войске коноводы. Тыл конных лучников не мог обременять войско, предназначенное для вылазок в тылы врага, посылки передовых отрядов, скрытных переходов. Легкие конники всегда и везде имели свое имущество под рукой.

В укрепленном лагере старые солдаты с северной границы выскребали деревянными ложками остатки овсянки из мисок, прятали свой нехитрый скарб в сумки и лениво поглядывали на видневшийся на расстоянии мили лес, все четче вырисовывавшийся на фоне светлеющего неба. На равнине конные лучники жевали свои сухари, запивая привезенным конюхами пивом. Кувшины переходили из рук в руки. Офицеры шагом проезжали вдоль своих отрядов, готовые в любое мгновение отдать нужный приказ. Брошенные кувшины собрали бы мальчишки-подручные.

Светало.

Раздался сигнал к выходу. Свыше шестисот лучников из Третьего Северного легиона вышли из лагеря, разворачиваясь в строй слева от дороги. Издали послышался крик-приветствие четырехсот пятидесяти конников этого же легиона. Пехотинцы ответили таким же криком.

Двинулась пехота Первого Северного легиона, она, наоборот, выстроилась справа от дороги – почти триста лучников и двести восемьдесят щитоносцев. У них не было возможности обменяться приветствиями со своей конницей, стоявшей на левом фланге сил прикрытия.

Второй Северный легион, тяжеловооруженный, был почти лишен конницы – только резервная колонна командира состояла из трех конных клиньев. Почти семьсот щитоносцев и триста лучников двинулись прямо по дороге. Эти солдаты должны были ударить в самую середину, захватывая главную цель – начало лесной дороги.

Северный Конный легион, последний из четырех «пограничных», поддерживаемый центрально– и южноармектанскими отрядами, давно уже ждал наготове. Солдаты за ночь немного вздремнули, как и все всадники, по очереди сходя со спин лошадей и ложась в траве, не покидая строй.

Четыре прикрывавших обоз легиона вошли в покинутый лагерь.

В силе армектанских армий, состоявших из отрядов, которыми легионы обменивались словно кубиками в детской игре, вместе с тем крылась определенная слабость. Все солдаты служили войне-Арилоре, но только под ее знаменем… Армектанские легионы никогда не имели собственных боевых традиций, столь сильно сплачивающих отдельных людей. Армия завоевателей Шерера, прекрасно орагнизованная, состояла, однако, из солдат, не знавших, что такое боевой путь. Идущий на войну дартанский рыцарь забирал с собой память обо всех войнах, в которых участвовали его предки. В гаррийском флоте всегда существовал обычай, по которому новый корабль получал имя уничтоженного или затопленного предшественника, принимая память обо всех его победах и поражениях; команду по возможности комплектовали из моряков и солдат, служивших на том корабле. У армектанских сыновей великих равнин ничего подобного не было. Ни один лучник не мог сказать: «Мой легион отличился двести лет назад при завоевании Роллайны». Идущих к краю леса солдат собрали из всех военных округов пограничья и создали из них легионы в таком составе, который сочли наилучшим. То же касалось резервных легионов второй линии, собранных со всего Армекта. Клинья получили новых соседей в колоннах; из колонн составились новые полулегионы… Все это в любой момент можно было изменить; в течение одного дня путем реорганизации, объявленной командующим армией, могли появиться легионы исключительно конные или пешие, тяжелые или легкие, смешанные любым образом – так, как того требовала ситуация. Необычно грозной была военная машина, построенная так, что все ее части можно было произвольно заменять, и, несмотря на это, они прекрасно подходили друг другу и отлично взаимодействовали. Порой, однако, этим солдатам недоставало памяти о боевом пути легиона, в котором они служили. Недоставало хвастливых рассказов у лагерных костров, когда принимали гостя из более молодого по стажу подразделения, говоря, к примеру: «Мы, из легиона Орлов, никогда не отступали», а он слушал и клялся в душе, что вместе со своими товарищами из нового легиона Волков тоже скоро сможет так говорить. Не было никаких легионов Орлов или Волков, названия и номера давали в ускоренном порядке. Не было отличительных знаков и традиций… Все эти братья-солдаты служили в Армектанском легионе под знаменем Непостижимой Арилоры. Они шли на одно из самых выдающихся сражений своего времени, сражаясь ради империи, ради славы и ради себя, но не ради своего легиона. И потому пропадало впустую множество возможностей сложить прекрасные легенды.

Легендой должны были обрасти в этой битве защищающие свой лес дартанские отряды.

Пронзительные свистки офицеров конницы раздались сразу с многих сторон – в свете начинающегося дня, в начале лесной дороги, что-то мелькнуло. Все отчетливее слышался топот множества лошадей – из леса сомкнутым походным строем выехал рысью тяжелый дартанский отряд: длинная змея всадников, готовых попытаться развернуть строй перед фронтом наступающей армектанской конницы. Вымпелы имперских надсотников и сотников на обоих флангах зашевелились, повторяя знак, поданный белыми флагами тысячников, командующих сборными легионами. Выстроенные для контратаки клинья и полусотни двинулись шагом вперед; солдаты взялись за копья, притороченные к седлам. Движущаяся к стене леса пехота останавливалась, давая место конным лучникам. Никакие дополнительные приготовления не требовались – пешие клинья готовы были поддержать конницу, отступить или обороняться на месте. До края леса оставалось еще полмили.

Но вдруг эта мрачная стена ожила. Беспорядочно и хаотично среди деревьев начали появляться новые группы конников. Они двигались навстречу друг другу, одни шагом, другие рысью. Их было много, очень много – закованных в броню, сидящих на великолепных конях воинов. Мелькнуло разноцветное знамя, потом еще одно. Это была отчаянная атака-прикрытие, которую ожидал Каронен, предпринятая без формирования строя, по принципу «в кучу, рыцари!». За спиной этого кордона должны были стоять готовые к бою остальные отряды. Сколько? С северной стороны дороги из леса появился только один, кони были накрыты сине-зелеными попонами. С другой стороны на равнину выходили целых три – с голубыми, белыми и красно-зелеными попонами на лошадях. Обучаясь в условиях сохранения военной тайны, солдаты лишь в день первого сражения получили разные облачения для коней, с гордостью взяли в руки разноцветные боевые щиты, полученные вместо учебных, вставили в шлемы дополнительные перья, похваляясь великолепием своих отрядов. До этого все войско вынуждено было выглядеть одинаково, чтобы никто не сумел посчитать и отличить отряды друг от друга. Теперь каждый из солдат Сей Айе был непоколебимо уверен, что именно его отряд прекраснее всех, что достойны взгляда лишь розы на зеленом фоне, белые волны на благородном сером или однотонно-мрачные, грозные, как сама смерть, развевающиеся попоны Черного отряда.

Армектанская контратака была спокойной и уверенной.

Отряд, выехавший рысью из устья лесной дороги, увлек за собой второй. И сразу же начало происходить нечто непонятное: с грохотом и лязгом длинная змея тяжеловооруженных воинов, продолжавших ехать рысью, начала менять форму, собираясь в странную толпу, над которой плыло трепещущее черно-золотое знамя с красной чертой узкой княжеской короны. Из середины толпы раздался громкий звук трубы, и бесформенная куча начала плавно превращаться в правильный тупой треугольник. Когда он приобрел окончательную форму, труба прозвучала снова. С грохотом копыт и стальных лат чудовищное долото, выкованное из трехсот всадников, перешло в галоп, по плавной дуге уходя с дороги, на которой уже собирался второй отряд, не столь многочисленный, но столь же умело переходящий из походного строя прямо в атаку. На свете просто еще не было такой тяжелой конницы! Армектанские легкие конники под руководством лучших командиров могли перестраиваться при виде врага, делиться на меньшие и большие отряды, но железные дартанские полки были просто не способны на такие маневры! Чтобы продемонстрировать подобное искусство, каждый солдат должен быть сам себе командиром, должен знать свое место в строю, найти тех, кто с боков и впереди, и все это в движении, перед лицом контратакующего противника! Тяжелые и неповоротливые кони не годились для подобных передвижений, их трудно было обуздать; пущенные галопом, они куда больше владели наездниками, чем наездники ими.

Но в отрядах Сей Айе служили не мужественные дартанские рыцари, съезжавшиеся со всех сторон света, чтобы встать под общим знаменем. Отряды из пущи лишь внешне выглядели как рыцарская конница. Эти люди не встретились впервые в момент начала кампании. Они много лет стояли в лесном лагере конницы, на огромной поляне, сотни раз изрытой тысячами копыт. И точно так же сотни раз им в уши трубили сигналы, размахивали флагами, за которыми специально выделенные солдаты, называвшиеся подсигналыциками, постоянно должны были следить, чтобы сразу же крикнуть ближайшим товарищам, какой знак передается. Даже звуки труб не всегда удавалось расслышать в диком шуме сражения – но высоко поднятый флаг повторял каждый их сигнал.

Третий из отрядов на дороге выстраивался треугольником, ощетинившись спереди массивными древками копий, а по бокам – пиками средневооруженных. Переходящие с рыси на галоп кони были облачены в прекрасные бело-лиловые попоны, на двупольных же щитах, которые держали копейщики, сияли красным вездесущие княжеские короны.

И возле леса уже не было беспомощных толп и отдельных всадников. Онемевший Каронен мог наблюдать чудеса военной подготовки, недоступные даже его собственной коннице. Дорога разделила поле битвы пополам; в южной его части три группы под тремя трепещущими знаменами ехали рысью, невероятно быстро выравниваясь в линии и плавно принимая форму острия, как и отряды на дороге. В самом центре среднего отряда внезапно выросло разноцветное знамя – зато опустились знамена остальных. Это была армектанская школа атаки – три отряда, по образцу армектанских полулегионов, намеревались действовать вместе, послушные главнокомандующему! Армектанские конные лучники вдруг оказались прямо на пути железного потока трех мчащихся галопом отрядов, выстроенных чуть ли не как на параде, лишь то тут, то там сдерживал коня всадник, который не нашел себе места в строю и теперь пытался укрыться в «хвосте», за спиной атакующих товарищей. Самоубийственная атака имперцев захлебнулась под дождем из четырехсот арбалетных стрел, выпущенных над головами копейщиков, с точностью, о которой не могли мечтать свиты дартанских рыцарей. Кто-то пытался дать приказ отступать, но на это уже не было времени, расстояние сокращалось на глазах и оставалось лишь принять лобовой удар или в отчаянии отдать приказ: «Врассыпную! Спасайся, кто может!»

Неизвестно, размышлял ли о подобной возможности павший в этой битве тысячник конных лучников. Для любого командира конницы этот приказ – окончательный и позорный, означающий невозможность овладеть ходом сражения; приказ несчастного, который уже знает, что проиграл, и хочет лишь спасти хотя бы горстку солдат.

Армектанским конникам не было знакомо знамя Малого Штандарта, но его растущее на глазах полотнище запомнили до конца жизни все, кто поднял голову. Три клина железных наездников на всем скаку столкнулись со стеной имперских лучников и разнесли эту стену, почти не нарушив собственного строя. Треск ломающихся копий и отчаянный вопль сотен глоток смешался с боевым кличем тяжеловооруженных, и на фоне его раздался стонущий скрежет разрываемых кольчуг, лязг армектанских пик о кирасы, щиты и набедренники, храп и ржание повергнутых наземь коней. Идущие в контратаку двумя линиями армектанские колонны основательно пострадали, ибо первая линия не смогла противостоять натиску солдат княгини Сей Айе. Слегка сплющенные и потерявшие форму от столкновения с врагом «острия» наткнулись на вторую линию легкой конницы, и только тут тяжеловооруженные понесли достойные упоминания потери. У большинства копейщиков оставались в руках лишь обломанные древки, а времени, чтобы достать мечи, не было. Упал с коня закованный в железо всадник, дальше еще несколько, опрокинулась лошадь, слегка сбивая строй, но голубые мундиры Армектанского легиона потонули в море блестящих, богато украшенных кирас. Тяжеловооруженные не стали вступать в бой и двинулись дальше, оставляя позади лежащих лошадей, поднимающихся с земли всадников, стонущих раненых и множество безнадежно рассеянных вокруг, с трудом владеющих лошадьми, все еще сидящих в седле лучников. Раздался пронзительный звук офицерского свистка, но куда-то пропал вымпел тысячника, нигде не было видно вымпелов надсотников, и в течение долгих, смертельно долгих мгновений армектанские лучники не знали, где им собираться и куда ехать, прежде чем то тут, то там начали подниматься треугольные знаки сотников. Все это время смешанная тяжелая конница мелкой рысью удалялась от места побоища; знамя наклонилось вперед и выпрямилось, прозвучала труба по приказу командира, и три «острия» снова перешли на быструю рысь, все это время двигаясь прямо вперед, словно желая покинуть поле боя. Однако отряды начали на ходу выравнивать строй – эти солдаты, похоже, не умели останавливаться, чтобы навести порядок в своих рядах, казалось, что им обязательно нужно ехать рысью, ибо иначе у них ничего не получится! И снова, послушные приказам, по очереди зазвучали трубы в середине каждого отряда; сигнал был похожим, но каждый раз подавался в ином темпе. Три «острия» начали не спеша описывать дугу, заходя вправо, пока глазам смотрящих сквозь прорези в забралах солдат снова не предстало поле боя. Сломанным копьям и пикам пришло на смену другое оружие, доставаемое из ножен или отцепляемое от седел. Отряды Малого Штандарта снова готовы были вступить в бой. Перед ними были потрепанные, все еще пребывавшие в замешательстве отряды потрясенных лучников, которые на окровавленном и лишавшем воли к борьбе поле, среди сотен тел убитых и раненых товарищей, конских трупов и остатков сломанного оружия, с трудом собирались вокруг уцелевших командиров. На фоне этого, перед самой дорогой, на самой дороге и за ней шло сражение, ход которого диктовала конница Большого Штандарта.