Текст книги "Королева войны"

Автор книги: Феликс Крес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 49 страниц)

48

Раздробленную ударом руку окончательно доконало падение с седла на землю; среди бесформенной кровавой массы виднелись острые обломки костей, во многих местах пронзившие кожу. Медик в длинном сером халате, замотанный от пояса до колен в лошадиную попону, начал качать головой, вздыхать и вращать глазами.

– Следующие ждут, – хрипло сказала Тереза. – Делай, что положено, только сперва дайте мне водки.

Двое надсотников переглянулись. Водки не было, но для надтысячницы все же стоило поискать. Может, у кого-то осталось? Один из офицеров поспешно отошел.

Стоны и проклятия тяжело раненных людей заполняли весь лесок, но постоянно приносили новых. Уже совсем рассвело, но никаких надежных сведений о противнике не поступало. В полуобморочном состоянии, отупев от боли, надтысячница все же пыталась думать о том, как собрать свое войско. Или хотя бы спасти всех раненых, которых еще можно было спасти.

– Если нет водки – ничего не поделаешь, – сказала она. – Я больше не могу… Что пялишься, я всю жизнь левой рукой правила конем! – одернула она офицера, разражаясь не то смехом, не то рыданиями. – Из лука я всегда стреляла как шлюха, а меча не держала уже лет двадцать… Для этого у меня есть солдаты, мне остается только командовать…

Надсотник видел, что разговор помогает командующей, которая не могла удержаться от взгляда на пилу, которую держал хирург.

Прибежал офицер, уже издали крича, что нашел водку. Какой-то раненый, которому самому сейчас предстояло попасть в руки мясника, сразу же отдал свою, как только услышал, что это для надтысячницы. Тереза сделала большой глоток, закашлялась и отдышалась. Потом снова глотнула.

– Ну все… марш. Дайте мне что-нибудь в зубы. Без языка… я уж точно командовать не смогу…

Ей сунули комок не слишком грязных тряпок. Надтысячница вытаращила глаза и выгнулась, несмотря на вес державших ее людей. Медик быстро обрезал ножом мясо вокруг кости, чуть ниже места, где намеревался отсечь все лишнее, подтянул кожу наверх, а потом взялся за свою пилу. Раздался скрежет, а вместе с ним глухой рев теряющей сознание от боли женщины, который не могли сдержать воткнутые в рот тряпки. Вскоре милостивая Арилора закрыла ладонью глаза своей воительницы; Тереза лишилась чувств. Медик быстро довершил начатое, прижег раскаленным железом сочащиеся кровью сосуды, потом собрал свободную кожу в аккуратную культю и махнул рукой, давая знак, что закончил. Обматывать остаток руки тряпками было делом помощника, не самого мастера. На специальную доску, положенную на два снятых с повозки ящика, уже укладывали лучника с ногой, раздавленной, судя по всему, сотней несущихся галопом лошадей. По крайней мере, так она выглядела. Медик вытер пот со лба, поскольку пилить кости было делом отнюдь не легким, дал лучнику глоток недопитой надтысячницей водки и снова взялся за работу. Бедренная кость оказалась очень крепкой, а лучник даже и не думал терять сознание. Чтобы его рев не разносился на две мили вокруг, его почти задушили, прижав к лицу скомканный плащ.

Тереза не добралась бы до своих укрытых в лесу повозок, если бы не самоотверженные солдаты, которые вынесли ее с поля боя. Полубессознательную командующую армией, лежавшую поперек лошадиной шеи, а потом покачивавшуюся верхом на коне, которого отдал ей встретившийся по пути конный лучник, довез до обоза легко раненный в голову тройник. Он так и не услышал от нее слов благодарности, так как ему сразу же снова приказали сесть на измученное животное. Немногочисленным всадникам приходилось быть во многих местах одновременно, ибо только они могли быстро объехать немалый участок местности, собирая раненых и направляя их к месту сбора. Потрясенные пехотинцы плохо знали эти места, другое дело – постоянно бывавшие в патрулях конники. Несмотря на подробные указания, куда им следует идти, если они потеряются после боя, солдаты обычно оказывались не в состоянии найти дорогу даже днем, а тем более ночью.

Конный лучник, который привез к обозу Терезу, а потом поехал искать товарищей, так больше и не вернулся.

Очнувшись, командующая армией почувствовала себя значительно лучше. Остаток руки болел так, что она не могла сдержать стона, к тому же боль была очень странной, поскольку ей до сих пор казалось, что она исходит от локтя, предплечья, кисти… Но это было ничто по сравнению с воспоминанием о пиле коновала. Однако приступы боли накатывали в ритме дыхания, и между этими приступами надтысячница вполне могла соображать. Ее злило лишь, что она ничего не может поделать с постоянно выступающими на глазах слезами.

Она принимала доклады офицеров и гонцов. Последних она сразу же отправляла назад к отрядам. Они везли известие о переходе Восточной армии под командование тысячника Аронета – Тереза уже знала, что ее заместитель жив и получил весьма поверхностное ранение. Было назначено два места сбора всех войск – главное и запасное.

Еще до полудня надтысячница составила общее представление о ситуации. Та была не такой уж плохой. Прежде всего, в разбитой Восточной армии не наблюдалось признаков разложения, упадка духа и дисциплины. Разбросанные повсюду солдаты искали товарищей, собирались в группы и группки, выбирали временных командиров и под их руководством предпринимали продуманные действия. Многие отряды остались по-прежнему сплоченными; Тереза без особого удивления приняла гонца от Агатры, которая уже к полуночи имела под своим началом большинство солдат гвардейского полулегиона. Гонец докладывал, что тысячница теперь командует сборным легионом, состоящим из подчиняющихся друг другу отрядов, и постепенно отходит к армейским обозам, готовая защитить их даже от достаточно серьезных посланных в погоню сил. Вообще не было донесений о каких-либо перепуганных людях без оружия, стремящихся бежать куда угодно, лишь бы подальше. Зато нашлось несколько котов-разведчиков, действовавших, как обычно, под самым носом у врага. Ахе Ванадейоне стояли лагерем рядом с захваченным полем боя, не предпринимая никаких решительных действий, кроме разведки. Изредка лишь доходило до столкновений между рыцарскими патрулями и маленькими отрядами легионеров. Эневен не сумел или по каким-то причинам не мог пожать плоды победы.

К обозам поступало все меньше докладов и донесений; место, где стояли армейские тылы, сперва было единственным, о котором знали все, и потому командиры направляли туда гонцов. Но решительные приказы Терезы, отдавшей командование армией в руки Аронета, возымели желаемые последствия: тысячник все увереннее управлял отрядами Восточной армии, как теми, которые уже пришли на сборный пункт, так и остальными, которые все еще находились в пути. Тереза, уже только как командир армейского тыла, также объявила о выходе своих «сил», состоявших из медиков и нескольких сотен раненых солдат, сообщив об этом новому командующему. Значительная часть обоза двинулась в путь с самого утра – повозки, нагруженные запасами провизии, а вернее, тем, что от этих запасов осталось, и лагерным снаряжением. К вечеру с места тронулись все обозные колонны, направляясь к деревне, обозначенной как сборный пункт армии. Их прикрывал все еще поглощавший новые группки и одиночных солдат легион Агатры. Тысячница отправляла в обоз несколько десятков тяжелораненых, одновременно докладывая, что у нее уже почти шестьсот способных сражаться легионеров.

Предоставленной наконец самой себе Терезе, лежащей на раскачивающейся повозке, казалось, что она умирает. Она пыталась взять себя в руки, но ничего не получалось. Бессонница, потеря крови и в довершение постоянно терзающая боль приводили на ум мысли, каких не было никогда раньше. Надтысячница ненадолго заснула и проснулась, когда одно, а сразу же за ним второе колесо попало в яму. Какая-то рухлядь свалилась на замотанную в окровавленные тряпки культю, и Тереза познала новое обличье боли. Она хотела утереть с лица пот и слезы, но ей это не удавалось, и надтысячница поняла, что пытается воспользоваться рукой, которой нет… В темноте, под дырявой полотняной крышей повозки, суровая воительница с немалым трудом перевернулась на левый бок, уткнувшись лицом в какие-то свертки и чувствуя себя лишь искалеченной на всю жизнь пятидесятилетней женщиной, которую никто нигде не ждал. Не было ни одного имени, которое она могла бы прошептать, сознавая, что этот человек где-то беспокоится за нее… пусть даже далеко… за свою всегда юную девушку, и примет ее такой, какой она вернется, лишь бы только вернулась. Ей предстояло ехать на этой повозке неизвестно куда, неизвестно как долго – пронизываемому болью придатку к лошади и кольчуге.

Но существовало хотя бы место – то, что столь необходимо преодолевающему сотни миль солдату. Государство, народ, край… За этими громкими словами не стояло ничего конкретного; ничего такого, чего можно было бы коснуться хотя бы мысленно. Однако существовал самый красивый на свете город – знакомые улочки, рынок, жители… Видимые с башни гарнизона прекрасно знакомые крыши домов. Окровавленная и грязная, источающая боль женщина на повозке думала о своем месте. О скоплении зданий и людей и вместе с тем об одном большом существе, которое кто-то любил и которое могло ответить на эту любовь. Мечущаяся в лихорадке женщина нашла свое успокоительное слово и очень тихо его произнесла… а может, лишь пошевелила в темноте губами.

Ближе к вечеру несколько отрядов Эневена смогли наконец пуститься в погоню за отступающим противником, которого обнаружили конные патрули. Перед самым заходом солнца Ахе Ванадейоне нагнали и после короткого кровавого боя разбили возглавляемый Агатрой арьергард. Следом за головными отрядами весь вечер до самой ночи тянулось остальное войско и обоз.

Колонны повозок Восточной армии с трудом двигались вперед всю ночь и не остановились, когда наступил рассвет. До цели оставалось еще около четырех миль.

В течение всей кампании задерживавшие продвижение Эневена легионы без особого труда охраняли свои тылы. Ситуация изменилась, когда войско пошло врассыпную и обозы превратились почти в тыловое охранение войска. Одиночные повозки и вьючные животные, которых держали при самих отрядах, иногда вообще на границе полей сражений, пропали во всеобщем замешательстве, осталась лишь армейская часть обоза, в значительной мере состоявшая из повозок, на которых ехали тяжелораненые. Агатра сделала все, что было в ее силах, чтобы задержать врага, но у нее осталось шестьсот голодных солдат, собранных со всех легионов и всех возможных подразделений, против тысячи отдохнувших всадников. Тем не менее, если бы не ее сборный легион, хвост обозной колонны наверняка оказался бы захвачен рыцарскими отрядами еще до наступления ночи. Теперь люди и животные выбивались из сил, чтобы уйти от преследования врага, от которого их уже не отделяли никакие свои подразделения. Аронет, отчаянно пытавшийся собрать войско из перешедших под его командование остатков, никак не мог защитить растянувшиеся на несколько миль колонны, головная часть которых как раз входила в лагерь. В Восточной армии было еще около трехсот повозок, подтягивавшихся небольшими группами точно так же, как их отправляли с места предыдущей стоянки, – лишь бы побыстрее. Благодаря спешке удалось спасти немало припасов, и солдаты Аронета в конце концов получили еду, но разрозненные обозы, в которых больше всего было повозок с ранеными, даже многочисленная и сплоченная армия не смогла бы надлежащим образом защитить.

В самом хвосте тащились повозки медиков, которые до последнего мгновения спасали доставляемых на их столы воинов, выглядевших обычно значительно хуже, чем надтысячница Тереза. Отнять только руку или ногу – подобное было для замотанных в конские попоны хирургов почти отдыхом. Хуже, когда попадался лучник, которому нужно было выковырять остатки кольчуги, застрявшие между раздробленных ударами топора ребер, и затолкать внутренности назад в распоротый живот. Еще на трясущихся повозках, при свете масляных светильников и свечей, поддерживаемые своими помощниками медики латали солдатскую жизнь. Казалось едва ли не чудом, что кто-то из этих людей вообще пережил операцию, которой его подвергали. Однако выживали многие, и не просто выживали, но и через несколько месяцев, бывало, возвращались в строй… Выяснялась очередная причина, по которой имперские солдаты столь хорошо воевали. Самый захудалый лучник знал, что никто не махнет на него рукой, когда его с торчащими ребрами, разбитой головой и висящей на куске кожи ногой унесут с поля боя. Каждого по мере сил и возможности старались спасти, словно он собирался дожить до ста лет и был самим главнокомандующим. И если раненого не прикончили очередные переходы, не началась гангрена или он не потерял слишком много крови, случалось, что он приходил в себя в каком-нибудь городе в глубоком тылу.

Еще до рассвета разгромленная при обороне обоза тысячница Агатра снова имела под своим началом несколько сотен солдат. От прекрасного полулегиона, который еще недавно удивил своей выучкой самого императора, остались жалкие ошметки, но жалкие лишь с точки зрения численности. Гвардейцы и легионеры вставали в строй так, словно им лишь предстояло отправиться на войну. Они были одеты в рваные мундиры, потрепанные кольчуги и помятые кирасы, у некоторых не было шлемов, тяжеловооруженным порой не хватало щитов, а многим всадникам – сломанных в бою копий. Они были голодные и невыспавшиеся, иногда легкораненые. Лучники и арбалетчики делились стрелами, которых недоставало, так как взять новый запас из обоза было некогда.

Именно такие люди, при поддержке разномастного сборища, удивительно быстро формировавшего новые десятки и клинья, с помощью собственных шлемов и топоров раскапывали на рассвете дорогу, по которой должны были подойти отряды Ахе Ванадейоне. Работа шла столь умело, словно для нее наняли за плату полулегион землекопов, правда, без надлежащих инструментов – топорники рубили землю топорами, сразу же приходили лучники и выбирали ее шлемами, высыпая в подставленные легковооруженными плащи. Топорники отдыхали и сразу же после ухода лучников снова брались за свое оружие, измельчая очередной слой земли в яме. Разведчики Эневена, вышедшие на рассвете, могли вскоре доложить командиру передовой стражи, что двумя милями дальше на дороге орудует банда бессмертных, не знающих шуток мрачных людей в голубых и серо-голубых мундирах – вероятно, та самая, которую они разгромили вечером, потеряв две сотни убитых и тяжелораненых всадников. Само собой, место под яму было выбрано неслучайно. По левую сторону дороги рос лес, в котором другая мрачная банда точила наконечники стрел. С помощью лошадей притащили несколько срубленных деревьев. Дело шло к очередному столкновению с тыловым охранением Восточной армии. Командир трех головных отрядов послал это известие основным силам, сразу прося как подкрепления, так и пустых повозок, на которых можно было бы сложить несколько десятков убитых и полторы сотни раненых.

Но несколькими милями дальше два сильных патруля рыцарей королевы, которые сообразительные командиры отправили еще ночью, обогнули охраняемый Агатрой лес, разогнали идущий наперерез через луг отряд легионеров и соединились. Двое рыцарей, стоявшие во главе тридцати солдат, смотрели с небольшой возвышенности возле леса на дорогу, связывавшую Роллайну с Акалией, по которой двигались группки повозок, одни больше, другие меньше. Эти колонны не охраняли никакие вооруженные отряды. Едва держащиеся на ногах, опиравшиеся на тяжелые повозки люди были ранеными, которые могли ходить. Точно так же немногочисленные всадники, сопровождавшие повозки, не являлись сплоченным отрядом – это были раненые конные лучники.

Солдаты накладывали стрелы на тетивы. Вскоре отряд спустился с возвышенности возле леса, направляясь рысью к отстоявшей на полмили дороге. Командующая Восточной армией получила от своей Непостижимой госпожи еще один – но не последний – дар. Ей предстояло возглавить, возможно, самую прекрасную в ее жизни битву, защищая своих стойких солдат, которые уже не могли держать оружие.

Надтысячница еще перед рассветом потребовала себе коня, уступив место на повозке солдату, который больше в нем нуждался. В полуобморочном и лихорадочном состоянии, едва держась в седле, она, однако, ясно сознавала то, что видела. И снова костяной офицерский свисток созвал к ней послушных, замечательно обученных конников, замотанных в окровавленные тряпки, иногда трясущихся в лихорадке, как и она сама. Но на лицах нескольких из них появились слабые улыбки, когда стало ясно, кто поведет их в последнюю атаку, а потом на встречу с прекрасной госпожой войны и смерти. На командующей не было ее белого мундира, но ее лицо знал каждый солдат и уж наверняка каждый всадник.

Но надтысячница думала не о сражении.

– Прочь отсюда, – приказала она. – Тысячнику нужен каждый солдат.

Приказ никто не исполнил.

– А ты, госпожа?

– У Восточной армии уже есть командир. Мне не приходится бросать своих солдат ради спасения армии… ибо это уже не моя работа, – с усилием проговорила Тереза.

Несколько мгновений стояла тишина. Неизвестно, кто рассмеялся первым. Но сразу же после полтора десятка раненых солдат хохотали в приступе мрачного веселья, вызванного мыслью о том, что они могут помчаться по дороге куда угодно, лишь бы подальше, оставив среди деревьев свою любимую командующую, которая вела их за собой все дни их славы.

– Пора… ваше благородие… – сказал наконец плачущий от вызванной смехом боли десятник, показывая мечом на вражеских конников. – Веди… или командовать буду я.

Надтысячница уже поняла, что ни один из этих окровавленных оборванцев не присоединится к отрядам Аронета.

– Ах вы… проклятые недотепы… – сказала она едва слышно, со слезами в горле. – Шагом, рысью… марш…

Она расплакалась – уже вовсе не от смеха – и повела их за собой.

Полтора десятка полуживых людей пошли навстречу Ахе Ванадейоне верхом на своих верных конях-легионерах – товарищах по оружию, самостоятельно выравнивавших строй.

Вскоре один из командовавших атакой рыцарей спрашивал раненного в живот легионера, лежащего на повозке, кто возглавлял контратаку на лугу. Солдат знал кто, но не мог сообщить врагу о смерти командующей Восточной армией, и потому сказал:

– Наша… подсотница.

– Женщина?

– Да, господин… Наша подсотница.

Рыцарь приказал найти тело.

Солдаты из свиты возвращались из погони за убегающими слугами и возницами, обрезали упряжь вьючных животных, добивали раненых, поджигали и переворачивали повозки.

Уже намного позже по дороге подошла колонна имперской конницы, посланная командиром Восточной армии – эти солдаты должны были поддержать тыловое охранение под командованием тысячницы Агатры. На фоне перевернутых и все еще горящих или только дымящихся повозок, среди разбросанных повсюду трупов, притягивал взгляд ряд ровно уложенных на лугу тел. Командир отряда хотел узнать, что это значит, и послал на луг десятника в сопровождении нескольких конных лучников. Одно из тел было накрыто помятым, видимо, вытащенным из вьюков у седла дартанским рыцарским плащом. Десятник приподнял край плаща.

Непостижимая Арилора, покровительница войны и смерти, дала своей некрасивой армектанской девушке последний дар – совершенную красоту полностью счастливой женщины-воина. Вечной командующей легкой конницей, влюбленной в бег коня, которой в награду за верную службу было позволено помчаться галопом навстречу госпоже во главе идущих в атаку всадников в мундирах с серебряными звездами.

49

Йокес захватил Нетен или, скорее, овладел им и застрял там почти на целые сутки, явно радуясь победе. Пристань он обнаружил полностью разрушенной, городок сожженным, жителей же, которых не перебил оставленный Кароненом гарнизон, выгнал. Наконец он собрался и двинулся дальше по дороге через лес, не встретив конных лучников империи, которым не очень-то хотелось забираться в чащу. Похоже было, что войско Доброго Знака намерено захватить Лида Айе. Посланник, которому княгиня за ужином показала письмо от командира своих отрядов, не скрывал язвительного восхищения по поводу как искусности этого военного плана, так и его лихого исполнения. Известия были довольно свежими, вчерашними, но даже подобная «свежесть» не впечатлила Готаха. Гонец на курьерском коне мог преодолеть, особенно по дороге, сто и больше миль за сутки, если же на перекладных, то и втрое больше.

– Ваше высочество, – сказал он, – если можно, то я честно высказал бы свое мнение. Хотя, наверное, не стоит затрагивать важные дела во время еды.

– Это отговорка? – спросила Эзена, забирая у него письмо и отдавая его Анессе. – Но мы уже не едим, просто забавляемся десертом.

Она была в очень хорошем настроении. Ему было интересно почему. Вряд ли известие о захвате не представляющей ценности и к тому же сожженной пристани она могла счесть действительно существенным. Она поблагодарила кивком сотрапезников (в королевском дворце сохранились некоторые обычаи из пущи) и осталась за столом лишь в обществе обеих Жемчужин и посланника.

– Но у меня еще известия от Кесы, – сказала она, показывая второе письмо. – Сейчас я тебе его не дам, ваше благородие, скажу лишь, что она написала.

Мудрец Шерни не сумел скрыть оживления – и недовольства. Он предпочел бы прочесть одно короткое и скучное письмо от стройной светловолосой Жемчужины из Доброго Знака, чем пять длинных и занимательных от Йокеса.

– Кеса уже отстраивает Сей Айе, – говорила Эзена, с любопытством поглядывая на посланника. – Она спасла всех жителей и почти все имущество, нужно только поставить новые хижины и соорудить заново домашнюю обстановку. Даже ворчливые крестьяне не особо жалуются, поскольку у них остались коровы, которых можно доить, куры, которые несут яйца, а из тайников они вытаскивают все, чего не нашли солдаты надтысячника Каронена. Похоже, что нашли они немного, так как очень торопились. Несколько хуже дела в городе, где остались только каменные дома. Но зато Охегенед выиграл бой на пристани в Сей Айе и участвовал во многих столкновениях в лесу, понеся незначительные потери, лишь то сражение на пристани оказалось тяжким и кровавым. Легионеры вот-вот выйдут из леса, может, даже выходят уже сейчас, пока мы разговариваем… Возможно, что вскоре они снова отберут у нас Нетен, если не пойдут прямо на Роллайну. Кроме того, Кеса пишет, что я должна во всем слушаться мудреца-посланника, передать ему привет и попросить, чтобы он не уезжал в Громбелард, разве что если до этого заглянет еще раз ненадолго в Сей Айе.

Удивленная первая Жемчужина подняла взгляд от письма Йокеса. Хайна тоже с удивлением посмотрела на посланника, который не знал, что сказать.

– Я пошутила, – сказала Эзена. – Но в письме действительно есть о тебе теплые слова, ваше благородие. Кеса действительно спрашивает, не собираешься ли ты, господин, в Сей Айе, как только это будет возможно, а прежде всего, когда это будет безопасно.

Она там совсем одна, нуждается в совете и помощи и прекрасно знает, что никто другой не может сейчас оставить княгиню-регента, поскольку все нужны здесь. Прошу, ваше благородие. – Она протянула ему письмо. – Можешь мне его не отдавать, но прочитай позже, в свободную минуту. Я сказала о том, что там написано, специально, чтобы ты не читал его сейчас.

Смущенный Готах поблагодарил, немного удивляясь собственному волнению, которое охватило его при мысли о том, что он держит в руках письмо, собственноручно написанное находящейся далеко отсюда умной женщиной, совершенно не такой, как все прочие, которых он знал.

– Ваше благородие, – сказала княгиня-регент, – честно говоря, я вообще тебя не узнаю… Уже не помню, когда ты в последний раз дал мне добрый совет. Я понимаю, что постижение тайн Пятен и Полос Шерни – занятие несравнимо более спокойное, чем участие в войне, а в особенности наблюдение за взлетами и падениями замешанных в ней людей. Но как историк ты, скорее всего, должен знать, что великие события не могут без этого обойтись. Что тебя беспокоит, мудрец-посланник? Полагаю, медлительность Йокеса, я угадала?

– А тебя, ваше высочество, это не беспокоит?

– Нет, – ответила она, – ибо Йокес кое-что мне обещал, а я ему поверила.

– Что он такого обещал, ваше высочество?

Анесса уже прочитала письмо. Они с Хайной переглянулись и выжидающе уставились в лицо княгини. Ждал и посланник.

Эзена выпила глоток вина.

– Он обещал, – сказала она, – что выиграет для меня эту войну. Он послушал моего совета и поговорил с одним выдающимся командиром, который остался в Сей Айе.

Только Хайна, в свое время присутствовавшая при разговоре, который имела в виду княгиня, поняла, о каком командире речь.

– И ты ему веришь, ваше высочество?

– Да, ваше благородие. Я верю ему, я поверила в своего командира. Ты не знаешь, ваше благородие, что величайшее искусство для любого, кто хочет править, – это поверить нужному человеку? Поверить, ваше благородие, без каких-либо гарантий и оговорок. Я поверила Йокесу и не разочаруюсь в нем. Все остальное зависит от меня. Так, Анесса?

Теперь уже Хайна и посланник не знали, о чем говорит княгиня. Но и Анесса, похоже, была не вполне уверена.

– Да, ваше высочество, – с легким сомнением ответила она.

– Эта вера в свершения Йокеса имеет что-то общее с надеждой, в которой столь недавно тебе стыдно было признаться? – спросил посланник.

Она на мгновение потупилась.

– Да, ибо тогда это была лишь надежда. Но сегодня это нечто большее. Если Йокес обманул тебя… Анессу и Хайну… значит, он обманул всех. Именно так, как сказал.

Посланник понял, что командир войска Сей Айе задумал какую-то военную хитрость. Но он не мог избавиться от ощущения, что уже слишком поздно… Что бы ни придумала Эзена, оно не могло остановить неумолимого хода событий. Козни, интриги, хитрости – да, но все в свое время. Княгиня проигрывала не потому, что плохо справлялась со своими обязанностями в столице. Она проигрывала, так как ее действия и решения никому не удавалось поддержать оружием. Готах напрасно размышлял о том, что такого может совершить Йокес, что могло бы дать ему перевес в войне. А может, сама княгиня рассчитывала, что сумеет расколоть единство группировки Справедливых и приобрести для себя тысячу новых мечей? Но это был, увы, заколдованный круг… Для раскола единства Справедливых нужны были мечи; их же, по крайней мере в Роллайне, могли предоставить именно Справедливые, и никто другой. Готах считал, что лишь некое чудо, военное и политическое сразу, может дать княгине-регенту в руки оружие.

И к сожалению, он был прав. Еще той же ночью начало становиться ясно, что ее высочество играла чересчур рискованно – и просчиталась. Ибо чудо не желало происходить. Его могла совершить надтысячница Тереза, но чудо надтысячницы не основывалось на одном лишь желании. Командующая Восточной армией знала, чем она располагает, не надеясь на везение, лишь на свои знания, отвагу и численность солдат, к тому же считала свое чудо всего лишь крупным военным достижением. В то же самое время Эзена ожидала, что ей улыбнется судьба.

А судьба не собиралась улыбаться, ибо, похоже, просто не любила чересчур тщеславных невольниц.

Разбуженная перед самым рассветом Хайна не могла понять, чего хочет от нее первая Жемчужина. Телохранительница ее высочества, правда, очень быстро приходила в себя, даже вырванная из самого глубокого сна, но зато Анесса, увы, была совершенно пьяна. Она все время икала и не могла устоять на ногах. Сперва ее поддерживала служанка, потом спинка кресла, но эта опора могла оказаться слишком слабой… Они разговаривали в проходной комнате, из которой вели двери в следующие комнаты и, наконец, в спальню княгини. С некоторого времени проходная комната стала жилищем Хайны. Черная Жемчужина постоянно находилась там на страже.

– Хватит бормотать, – решительно сказала она, несколько ошеломленная, поскольку Анесса хоть и заглядывала порой довольно глубоко в бокал, но теперь она явно залезла в него с головой. – Как ты выглядишь? Беги отсюда, а то если Эзена проснется…

– Я сей-час… И-ик! – проговорила опухшая Анесса, глядя на нее налитыми кровью глазами и отрицательно покачивая пальцем. – Разбуд-ди ее.

От нее невыносимо несло вином, а выглядела она как последняя шлюха из предместья. Все говорило о том, что недавно она решила поправить свою внешность и подрумянила щеки или, вернее, пыталась это сделать. С одной стороны у нее был бледно-красным висок, с другой – край скулы. Она также подкрасила черным ресницы и брови, но выглядело это так, словно она измазанной в саже рукой по очереди протерла глаза. Растрепанные волосы слиплись от чего-то напоминавшего густой соус для жаркого; тот же соус покрывал платье на груди, на которой к тому же оказалось содержимое по крайней мере трех бокалов красного вина.

– Где ты была? Что ты от меня хочешь? Я должна ее разбудить? Ведь она тебя убьет, прежде чем ты вообще успеешь…

– Ик, – сказала Анесса.

Опершись локтями о стол и опустив голову на руки, она закрыла глаза и заснула, прежде чем Хайна успела задать очередной вопрос.

– Говори ты, – сказала Черная Жемчужина, глядя на служанку. – Ты была с ней? Где?

– Не знаю, Жемчужина. Мне не знаком тот дом. Я могла бы его показать, но не знаю, кому он принадлежит. Это небольшой дворец, каких много в Роллайне. Мы уже были там несколько дней назад.

– И ты не знаешь, кому он принадлежит? Ты ждала у входа?

– Нет, Жемчужина. У дверей комнаты, в которой…

– Ты потеряла свою госпожу из виду?

Служанка-телохранительница была самой старшей из всех, самой лучшей и самой смелой. Еще недавно она охраняла саму Эзену и только несколько дней по поручению княгини сопровождала Анессу, вечно решавшую какие-то свои дела за стенами дворца.

– Да, Жемчужина, – не моргнув глазом, ответила она. – А что мне делать, когда я получаю явный приказ, нахожусь в чужом доме и притом одна? Бежать к тебе, вломиться в комнату или заставить первую Жемчужину подчиниться? Я предпочла подслушивать под дверью.

– Бессовестная, – заключила Хайна, но больше ничего не сказала, поскольку лучше всех понимала, сколь немногое иногда может сделать телохранительница. И ты что-нибудь услышала?

– Немного. Я была не одна, со мной стояли две служанки хозяина.

– Это тогда она так напилась? За той закрытой дверью?

– Туда приносили блюда и подавали все новые вина.

– Пиршество? Скорее возлияние. В большом обществе или только вдвоем?

– Вдвоем.

– И что там происходило? В той комнате? – допытывалась Хайна.

– Все, о чем ты думаешь, – спокойно сказала служанка.