Текст книги "Королева войны"

Автор книги: Феликс Крес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 49 страниц)

46

Его благородию Т. Л. Ваделару

в Акалии

Ваше благородие!

Бургомистр – старая размазня, а воевода, хоть и неглуп, мало что может предпринять, поскольку постоянно оглядывается на Кирлан. Посылаю письма для них, но мало чего ожидаю. Наместнице трибунала в Акалии (со всем уважением к твоей бывшей супруге) я даже старой рубашки бы не доверила, ибо ты пусть и был страшен, но хотя бы дело свое знал.

Короче говоря: Ваделар, бросай пить и берись за работу. Дождь кончился. Отряды Ахе Ванадейоне втопчут меня в землю, как только форсируют Ранелу, а они ее рано или поздно форсируют. Я не смогу задержать эти войска, а со вчерашнего дня я уверена, что они направятся на Акалию. Тебя в этом городе знают все, кому есть что сказать, а я уже знаю, что действовать ты умеешь, если захочешь. Почини стены, даже если там придется насыпать земляные валы и втыкать неведомо какие подпорки, собери людей, которые могут носить хоть какое-то оружие. Я пришлю тебе все, что только смогу, завтра в город придет клин громбелардских арбалетчиков. Силы у них никакой, но пусть рыцари королевы видят на стенах зеленые мундиры и думают, что это подкрепление от представительницы из Лонда. Эневену приходится спешить, и он не будет осаждать обороняющийся город, самое большее разграбит предместья и двинется дальше на Армект, сжигая деревни, поскольку ему требуется хоть какой-то успех. Если ты впустишь его в Акалию – будет резня.

Тереза,

надтысячник-комендант Восточной армии

В конце была дописка мелкими буквами, словно писавшей было стыдно и она хотела что-то скрыть:

Спаси этот город, прошу тебя.

Ваделар должен был сперва спасти себя.

Лишившись должности, он стал гостем в здании Имперского трибунала, которого едва терпела первая наместница. С полнейшим бездушием, столь свойственным матери, ребенку которой пытались причинить вред, ее высокоблагородие Т. Л. Акея преследовала неудачливого мужа и отца. Она позволяла ему жить в комнатке рядом с помещениями для прислуги главным образом для того, чтобы он находился под рукой и она могла постоянно портить ему жизнь. Кроме того, ее сын, еще не понимавший, что отец – чудовище, жаждущее загубить его судьбу, обожал Ваделара, и не могло быть и речи об их немедленном расставании. Хотя Акея каждый вечер терпеливо объясняла маленькому Ленету, что отцу он вовсе не нужен, поскольку тот всю жизнь делал все для того, чтобы его семья умирала с голоду, а его сын, когда вырастет, не будет иметь никакого будущего. Каждый раз, когда мальчика пускали к отцу, а отец в это время не был пьян до беспамятства, он расспрашивал его об этом. Ваделар, от которого несло вином, говорил ему, что все это неправда, наказывал любить мать и нередко засыпал на полуслове. Тогда грустная Весета отводила ребенка к наместнице, но не держала его за руку, так как Акея этого не позволяла. Отвратительная красотка, которую купил и потом освободил ее бывший муж, не смела прикасаться к Ленету. Наместница Акалии делала все, что было в ее силах, чтобы спасти Ваделара, дав ему понять, насколько низко он пал. Пробужденные угрызения совести ничего не смогли бы изменить, но, по крайней мере, показали бы, что Ваделар – вообще человек. Он должен был страдать, терзаться – но не хотел.

Весета, освобожденная своим господином, взяла подтверждающий этот факт документ – и сразу же ушла, не сказав ни слова на прощание. Но два дня спустя Ваделар, проснувшись утром со страшной головной болью (поскольку недомогание, которое он однажды ощутил, с тех пор его не покидало), увидел ее хлопочущей у него в спальне и убирающей остатки пьяной пирушки. Это было еще до того, как он лишился своей должности.

– Я хотела посмотреть, как это выглядит, – сказала она вместо приветствия. – Уйти, не спрашивая ни у кого согласия, встать в городских воротах и подумать, не пойти ли в Армект или Громбелард. Развлечься с молодыми мужчинами в корчме, само собой. И вернуться, когда мне захочется и если захочется. Я вернулась, но это твой дом. Если ты мне позволишь, я останусь.

И Ваделар по-пьяному растрогался.

С тех пор прошло немало времени. Трудно сказать сколько. Три недели или, может быть, пять месяцев… Бывший наместник трибунала в Акалии больше не утруждался подсчетами.

Письмо принесли, когда Ваделар спал. Спал он как раз совершенно нормально, поскольку не всегда заглядывал в рюмку. Впрочем, он был более чем уверен, что пьет без меры только потому, что ему так хочется, и в любой момент может перестать. Только незачем.

И именно потому, что переставать было незачем, он проснулся и поспешил к кувшину, который поставила на столе Весета. Поставила еще до того, как он заснул, и тем не менее он из него не выпил. Что доказывало, что вино он мог и не пить.

Только сейчас, в любой момент имея возможность отказаться, он наполнил бокал и выпил.

Лежавшая в покинутой постели женщина перевернулась с бока на спину и распрямила руки. Она потянулась, открыла глаза и села. У нее были самые прекрасные груди в мире. Он понятия не имел, почему ей не дали сертификата Жемчужины. Наверняка не из-за недостатка красоты. Но ему не хотелось мысленно возвращаться к ее невольничьему прошлому.

– Пока хватит, – сказала она. – Поешь чего-нибудь, а прежде всего прочитай письмо. Его принесли вчера, но ты уже спал, и я боялась… и не хотела тебя будить.

– Какое письмо?

Ваделар уже забыл, что можно получать какие-то письма. Когда он был наместником трибунала, он получал их по несколько в день. Но это были письма не для него, а только для поста, который он занимал. Он потерял свой пост и сразу же перестал получать письма.

– От солдата, – сказала Весета. – То есть я не знаю от кого, но письмо принес солдат.

Ваделар взял послание, сломал печать, прочитал и спокойно выпил вина.

– Хочешь прочитать?

– Что-то интересное?

– Нет. Так себе, – сказал он. – Командующая Восточной армией, надтысячница Тереза, с которой я всю жизнь был в дружеских отношениях, напомнила мне о своем существовании.

– И что пишет?

– Ну… коротко говоря, она хочет, чтобы я собрал армию и, когда сюда придут полки Ахе Ванадейоне, встал в воротах в железном шлеме на голове и крикнул: «Не пройдете! Прочь отсюда!»

– Покажи, – улыбнулась Весета.

Прочитав, она перестала улыбаться.

– О Шернь, – прошептала она. – Но… что ты можешь сделать?

– Ничего. Абсолютно ничего, Весета, – мягко сказал он, возвращаясь к постели с полным бокалом в руке. – Я очень хотел бы справиться хоть с десятой частью того, о чем пишет надтысячница. Но я не справлюсь. Ни с чем.

Он выпил вина и лег на спину.

– У меня нет никакой власти, влияния, денег, друзей, даже военных знаний. Есть только мнение обо мне как о пьянице, неважно, заслуженное или нет. И теперь, как я понимаю, такой вот снятый с должности пьяница должен прийти в ратушу и сказать: «За работу, достойные отцы города! Воевода, прошу немедленно отправляться за копьями и седлать коней! Теперь я тут заправляю!» И навсегда останется тайной, чего ожидает от меня надтысячница Тереза.

– Перестань, – возмущенно заявила она. – Эта женщина сражается со всей дартанской армией, ты видел тех солдат, которых привезли на повозках? Некоторые совсем мальчики, а те, что старше… Какая разница? У некоторых были семьи в этом городе… А ты над этим смеешься?

– Я вовсе не смеюсь, Весета. Но надтысячница Тереза якобы совершила великое военное чудо, настоящее чудо, выиграв сражение, и только после этого чуда прибыли те повозки с сотнями раненых. Именно так выглядит война. Теперь надтысячница ждет, что я тут совершу второе чудо? Если бы у меня было хоть столько власти, сколько у нее солдат – а их у нее очень немного, – может, я и мог бы попытаться. Но я никто, даже для своего четырехлетнего сына.

– Уже почти пятилетнего, – с женской склонностью к точности напомнила она.

– Это и в самом деле многое объясняет. Он уже взрослый, так что ему незачем меня слушать. Даже Ленету я не могу ничего приказать. Ты знаешь меня, Весета, знаешь моих друзей, мои дела… Нет, не хочу больше вина. – Он неожиданно выплеснул остатки напитка в сторону и повернулся к женщине, глядя ей в глаза. – Не хочу, потому что ты сейчас скажешь, что в голове у меня одна пьянка… Я не пьян и говорю: надтысячница Тереза утратила чувство реальности. Ей удалось совершить нечто необычное, и она думает, будто подобное по силам любому. Этот город наверняка может вооружиться и даже оборониться, кто знает. Но тогда я буду… знаешь где? На стенах, действительно в каком-нибудь шлеме на голове, может, мне что-нибудь выделят из тех трофеев, что прислала Тереза после битвы. Именно столько я могу сделать для Акалии. Напялить какой-нибудь котелок на голову и мужественно дать себя убить, послужив всем примером.

– Даже не попытаешься? Тебя знают в ратуше, может, послушают какого-нибудь совета?

– Какого совета? Подсотник Акалийского легиона, тот, который сейчас командует гарнизоном, даст им вдесятеро больше ценных советов, чем бывший наместник Ваделар. Выпей со мной вина, – сказал он.

Помолчав, она вздохнула, принесла кувшин и второй бокал.

– Может, лучше уедем?

– Не знаю. Может, и лучше.

Поздним вечером – но не слишком поздним, поскольку Ваделар и Весета были еще пьяны, не успев как следует поспать после утреннего возлияния, в комнату бывшего наместника пришел посыльный от ее высокоблагородия Акеи. Ваделар слез с голой женщины, лежавшей поперек кровати, кое-как собрался с силами и оделся, хотя и с немалым трудом. Он полностью зависел от матери своего сына, жил здесь по ее милости, получал еду и – время от времени – немного серебра. Он не мог позволить себе прогнать ее посыльного. Тем более что никогда прежде подобного не случалось – она впервые звала его.

Приведя себя в порядок, он потащился по коридору, потом по лестнице и снова по коридору.

Наместница ждала в канцелярии. Вид у нее был явно расстроенный.

– Как у тебя дела? – спросила она, и в словах ее послышалась тень давней дружеской заботы.

Ваделар лишь покачал головой, поскольку уже понял, что забота эта относилась только – если придерживаться военной риторики – к копейщику, который должен был прокладывать дорогу для своего оруженосца-сына. Когда стало ясно, что рыцарь из копейщика никакой, он сразу же оказался обречен на небытие.

– Тебе всего хватает?

– Мне всего достаточно, Акея. У меня есть вино, женщина… Врать я никогда хорошо не умел.

Она прикусила губу.

– Утром я получила письмо от надтысячницы-коменданта Восточной армии, – сказала она. – Ты знаешь, что идет война… – Слова эти прозвучали несерьезно; нет, конечно же, он не знал. – Акалия объявлена крепостью. Это уже не только военный округ Акалии, где последнее слово за комендантом гарнизона. Статус крепости – это, как я поняла, то, что имеют форпосты на северной границе… В акалийской крепости никто не имеет слова, вообще никто. Только комендант.

– Действительно, – согласился бывший наместник.

– Надтысячница Тереза по воле Кирлана является командиром всех действующих в этом регионе войск. Как я поняла, она может объявить крепостью все, что будут оборонять ее солдаты.

– Действительно. Даже ветряную мельницу на холме, – снова согласился Ваделар. – Идет война, Акея, и правят военные. За принятые решения они отвечают только перед своими начальниками. Если они принимают неверные решения, то начальники лишают их права командовать.

– Надтысячница назначила временным комендантом крепости старшего здесь по званию военного. Это подсотник нашего гарнизона… Он пришел сегодня ко мне и потребовал… потребовал невозможного. Доступа ко всем, даже самым секретным, докладам. Он хочет иметь влияние на то, какие сведения собирают тайные урядники, и доступ к ним… даже раньше меня. Еще он хочет… Я уже сама не знаю, чего он хочет. Всего. Подсотник легиона. Я просто не знаю, к каким делам я могу его допустить, а к каким должна. Наверняка есть соответствующие правила, но… Я не знаю, где их искать. Я просто не знаю, что делать. Я… послушай, ведь я только что получила эту должность. Помоги мне.

– Ведь у тебя есть твои следователи. И второй наместник.

– Я опередила их на пути к повышению, они считают, что незаслуженно. Они обманут меня или введут в заблуждение, чтобы помешать. А второй наместник был… он нелоялен, и я послала доклад в Кирлан… Он об этом знает.

– Вечная империя имеет здесь таких людей, каких заслужила. Ты знаешь, как должно быть по-армектански, Акея. Я, увы, не знал, и потому куда надо донесли, что я нелоялен. А теперь я должен действовать? Вопреки интересам Кирлана, как я понимаю? Ибо ведь в интересах Кирлана, чтобы этот пост занимала ты.

– Помоги мне, – повторила она.

Он молча смотрел на нее.

– Ваше благородие, ты не можешь допустить меня к тайнам Имперского трибунала, – наконец сказал он. – Ты можешь или должна допустить к ним коменданта крепости. Но не чужого человека, которому ты даешь кров в своем доме, сдавая внаем одну из личных комнат.

– Не говори так. Речь идет о чем-то большем, чем моя карьера. Если Акалия не сумеет защитить себя… Я не знаю, как я могу помочь, что сделать, а от чего отказаться. Кирлан слишком далеко. Речь идет…

– Знаю, – прервал он ее. – Речь идет о нашем ребенке.

– Да, – сказала она. – Если Акалия падет… Речь идет о нашем ребенке, помоги мне.

Он снова долго смотрел на нее.

– Даже и не подумаю, глупая баба. Мы с Весетой уезжаем. Можем забрать с собой Ленета, – сказал он, повернулся и вышел.

Вода спала, и Ранелу снова стало можно перейти вброд.

Эневен только один раз попытался форсировать реку под обстрелом из луков пехоты Терезы и понял, что потеряет таким образом все свои отряды, разве что у лучников закончатся стрелы. Однако было совершенно ясно, что значительно раньше у рыцарей закончится боевой дух. Погибший славной смертью Кенес вел кровавую битву, поскольку надтысячница сама к этому стремилась и пропустила на другой берег половину его сил. Теперь, однако, Восточная армия не собиралась вмешиваться в безнадежную борьбу с двадцатью конными и шестью пешими отрядами, так как Эневен давно уже включил в состав главных сил резервную колонну Овенетта. Брод форсировать не удалось; у солдат надтысячницы имелись не только луки, но и арбалеты, забранные у погибших в битве при Мереве солдат, и не требовалось быть очень хорошим стрелком, чтобы попасть в толпившихся в воде. Вождь Ахе Ванадейоне попрощался после этой битвы не только с погибшими, но и со многими оставшимися в живых рыцарями, которых неотложные дела звали в свои владения. Вместе с тем он обрел уверенность в том, что следующая попытка форсировать реку обязательно должна удаться, ибо в противном случае в третий раз он пойдет через нее сам. Еще в тот же день он заново разделил свои силы на три походные колонны, из которых две более сильные сразу же двинулись вдоль реки, вправо и влево от центральной колонны. Вождь рыцарской армии остался возле не захваченного брода, во главе четырех отрядов конницы и шести пехоты. Он ждал, что станет делать стоявший на другом берегу противник. А сделать он мог одно из трех. Он мог остаться на месте, продолжая охранять брод, что должно было закончиться подходом одной из фланговых колонн, переправившихся через Ранелу в другом месте; он мог разделить свои силы так же на три части и пытаться охранять сразу три брода, каждый при помощи небольшого отряда; наконец, он мог отойти от реки и исчезнуть неизвестно куда, строя неизвестно какие планы.

Утром противника на месте не оказалось. Эневен форсировал Ранелу и сразу же послал приказ возвращаться правофланговой колонне, которой пришлось бы шагать до ближайшей переправы дня три. Сам того не зная, он перечеркнул этим планы надтысячницы, которая не стала далеко отходить со своим войском и намеревалась еще раз попытать счастья, дав решающий бой его отрядам. Но в чистом поле она дать его не могла – место, где Эневен форсировал Ранелу, ничем не напоминало то, где она сразилась с его братом. Тереза ждала, пока Эневен двинется вперед. Но он остался на месте, а вечером вернулись его отряды с правого фланга, и намерения командующей Восточной армией кончились ничем. У нее был шанс победить возглавляемое самим главнокомандующим войско, состоявшее главным образом из пехотинцев, которые в бою ничем не лучше дартанских легионеров, но она не могла даже мечтать о том, чтобы разбить поддерживаемые этой пехотой двадцать отрядов тяжелой конницы.

Время торопило. Надтысячнице предстояло немедленно принять решение: дальше задерживать продвижение войск Эневена (что было труднее, чем до форсирования Ранелы, но все еще возможно) или же идти навстречу левофланговой колонне и дать еще один решительный бой. Второе, хотя и находилось на грани безумия, могло принести неожиданные плоды. Уже сейчас некоторые отряды, ни разу не побывавшие в боях, редели на глазах. Благодаря неоценимым котам-разведчикам надтысячница знала, что из всей армии ежедневно убывает от нескольких десятков до нескольких сотен человек; после неудачного форсирования реки ряды Ахе Ванадейоне покинуло около ста рыцарей, которые, естественно, забрали с собой свои свиты. Тереза явно видела, что рыцари уже сыты по горло изнурительной и бесславной войной. Очередное поражение – даже необязательно крупное – могло лишить Эневена большей части его войск. Но подобные же последствия могли повлечь упорные действия по сдерживанию противника, и это не грозило внезапной гибелью всей Восточной армии.

Надтысячница выбрала партизанскую войну, рассчитанную на изматывание и задержку противника. Это была не первая, но зато последняя ошибка, которую она в этой войне совершила.

Первая ошибка не носила чисто военного характера. Тереза, которая, как и надтысячник Каронен, была солдатом до мозга костей, не сумела на основании получаемых донесений и приказов оценить, насколько утратил боевой дух противник. После того как вражеское войско форсировало реку, ей следовало пропустить его еще дальше и наконец ударить по Дартану. Вероятно, если бы она послушалась советов главного командования, она могла бы закончить войну, вовсе не беспокоясь из-за идущего на Акалию войска Эневена, которое рассеялось бы в мгновение ока. При первом же известии о том, что идущие широким фронтом легионы Восточной армии жгут на месте любые владения, в которых не застали хозяина, рыцари Эневена тотчас же вернулись бы в свои дома. Эневен наверняка захватил бы Акалию, опираясь на несколько самых верных отрядов, но этот успех не имел бы никакого значения, учитывая возникновение под Роллайной группировки, которая наконец выставила бы свои отряды и – не оглядываясь на войско Йокеса, которое наверняка не могло раздавить их так, как давило на поле боя легковооруженных пехотинцев, – на все четыре стороны прогнала бы из столицы самозваную регентшу, если вообще не отдала бы ее в руки выходящего из Буковой пущи Каронена. Но подобные рассуждения находились далеко за горизонтом предвидений простой женщины-воина, какой в конечном счете была Тереза. Надтысячница с некоторых пор вела собственную войну, имела собственного врага и уже почти не помнила, что является высшей целью всей игры. А ею являлось сохранение Дартана в границах Вечной империи, а не спасение нескольких армектанских деревень или даже большого города.

С чисто военной точки зрения надтысячница принимала верные решения, или, возможно, они были бы таковыми, если бы не существовали другие армии, положение дартанской властительницы было бы непоколебимым, а исход войны решала бы гонка двух командиров к двум городам – Роллайне и Акалии. Возможно, она сумела бы выиграть эту гонку, круша армию противника до ее полного распада. Но она не знала того, что понимал Эневен, худший командир, но лучший политик, – что требуются только немедленные успехи, пусть даже дешевые и малоценные с точки зрения действующих на востоке армий, лишь бы они были достаточно громкими. Эневен мог добиться успеха, одержав наконец победу над войсками упрямой противницы, – но чего могла добиться своими действиями Тереза? Полного развала упавшей духом армии Эневена, который тем временем окупился бы объединением всех сил Дартана под скипетром могущественного монарха? Прежние успехи имперских войск следовало немедленно подтвердить новыми, громкими и дерзкими поступками. И в итоге получалось, что надтысячник Каронен, который сжег пустые хижины в глухом лесу и вывел из него потрепанные, почти ничего не стоящие остатки того, что еще несколько дней назад было армией, – именно этот послушный приказам Каронен сделал для Вечной империи значительно больше, чем неустрашимая Тереза. Он мог предложить сидящему в Лида Айе князю – представителю императора мощный аргумент в разговорах с элитами Дартана.

Вторая – и последняя – ошибка надтысячницы как бы следовала из первой. Командующая Восточной армией не отличалась излишней проницательностью, предпочитая действовать. Именно поэтому она выбрала путь, который довольно уверенно вел к победе, вместо того чтобы выбрать рискованную, но зато эффектную возможность добиться очередного успеха. Эневен мог обойтись без своей вспомогательной походной колонны, и Тереза об этом знала, а потому не хотела идти на бой ради достижения пустой, ведущей в никуда – по ее мнению – победы. Она, правда, рассматривала последствия, которые оказала бы подобная победа на упавшие духом войска Эневена, но не думала о том, какие последствия это имело бы для всего Шерера.

Ради справедливости стоило бы добавить, что, хотя Тереза и не знала, как решить исход войны в пользу Вечной империи, она так или иначе его приближала. Новых великих побед она не одерживала, но и себя победить не давала, исправляя таким образом ошибки верховного командования, которое поставило ее перед лицом действующей в восточном Дартане могущественной армии врага; армии, которой не должно было быть. Время работало в пользу Кирлана. Так что, возможно, не являлось большой ошибкой избегать очередного решающего сражения, которое с равной вероятностью могло закончиться как победой, так и поражением. Надтысячница, все же с уважением вспоминавшая поведение войск Кенеса у Меревы, не знала, насколько подобное поражение маловероятно. Ее коты-разведчики, во-первых, не могли быть повсюду, а во-вторых, им не хватало опыта, который они получали лишь в первой своей кампании. Старый кот Деренет, который полжизни прослужил в армектанских форпостах на севере, сейчас в одно мгновение оценил бы состояние левофланговой колонны Ахе Ванадейоне и прибежал к надтысячнице с известием, что это войско не имеет никакой боевой ценности. Коты, которые были у Терезы, видели только людей на лошадях.

А тем временем увязающие на раскисших дорогах отряды левофланговой колонны, даже несмотря на удачный переход через Ранелу, настолько уже были сыты по горло войной, что, застигнутые врасплох внезапной и решительной атакой, могли бы попросту не принять боя и даже пойти врассыпную. Это были войска, выставленные Домами, которые поддержали дело Эневена уже после падения группировки Асенавене. Первыми возвращающимися из боя отрядами, которые увидели эти люди, были подначальные разгромленного Кенеса. Новые рыцарские подразделения еще не познали вкуса победы, а вместо трофеев и славы им с самого начала достались лишь утомительные переходы, сперва на солнце, а потом под дождем и в грязи. Дожди прошли, но люди продолжали мерзнуть в своих доспехах и промокшей за неделю одежде, которую невозможно было высушить в вездесущем болоте. Что с того, что дождь перестал, если сразу же пришлось форсировать вброд реку? На повозках, в мешанине из мокрой муки и крупы, плавали воняющие тухлятиной палатки. Не привыкшие еще к военным трудностям рыцари ели заплесневелые сухари, болели, а постоянный понос прикончил уже не одну куда более закаленную армию. Недомогание, неприятное и изнурительное даже в собственном доме, в вооруженном походе становилось невыносимым – исхудавшие, страждущие люди, сжавшиеся в комок на конских спинах настолько, насколько позволяли промерзшие латы, думали о чем угодно, только не об уничтожении врага. Имперский пехотинец, в основном бывший крестьянин, намного легче переносил подобные неудобства. Под суровым взглядом Эневена, в сопровождении самых лучших, все еще как-то державшихся отрядов, новообретенные рыцари имели хоть какую-то ценность. Предоставленные самим себе – почти никакой. Достаточно сказать, что левофланговая колонна К. Л. Л. Овенетта, у которой никто не стоял на пути, преодолевала за день такое же расстояние, как и Эневен, постоянно сражавшийся с Терезой – от четырех до пяти миль.

В ближайшие два дня Ахе Ванадейоне предстояло узнать, что проклятая река, которую они с таким облегчением оставили позади, означала не конец, но начало настоящей полосы мучений. Из Роллайны на Тройное пограничье, быстро продвигаясь по дорогам, войско могло добраться всего за неделю. Оно шло уже три недели, и похоже было, что понадобятся еще три. После форсирования Ранелы, в первый день марша армия Эневена преодолела неполные четыре мили. Ведущую через подмокшие луга дорогу ночью разрыли, не могло быть и речи о том, чтобы провести по ней повозки. Отряды увязали на лугах. Среди находившихся неподалеку рощиц появилась вражеская пехота, войск все прибывало. Эневен приготовился к бою, но противник спокойно ушел, не беспокоясь о том, что кто-то будет его преследовать по колено в грязи. Подмокшая земля вдоль берегов долго держала воду, но первый рыцарь королевы не падал духом, ибо верил, что дальше найдет больше твердой почвы.

Под палящими лучами солнца над лугами, полями и лесами поднимался пар. И в самом деле, уже на следующий день отряды оказались на вполне сухой дороге, которую никто не разрыл. Но по ней вели только обоз, опасаясь, что походный строй растянется чересчур далеко. По обеим сторонам дороги зеленели посевы. Отряды тащились через поля, давя мерзкую траву, из которой должен был когда-то получиться хлеб, но пока что получалась лишь ловушка для любой конницы, собиравшейся ринуться в атаку напролом через свежие нивы. Дальше дорога шла уже не между полей, но по просеке шириной в четверть мили между лесами. Предусмотрительный Эневен послал туда разведку, и тогда стало ясно, что леса состоят поровну из деревьев и солдат. Пехотные отряды, первыми пошедшие в бой, нанесли удар в пустоту – в лесу уже никого не было. Снова сформировали походный строй – и тут же расформировали, поскольку три отряда пехотинцев, вошедшие в лес с левого фланга, тут же вылетели из него сломя голову, буквально выметенные ударом втрое более многочисленной стрелковой армии, которая вернулась из глубины леса и пошла в бой словно по грибы. Эневен потерял триста пехотинцев, захватив пустой лес, который у него тут же отобрали, чтобы опять отдать, но снова пустой. Спешившиеся конники заняли его окраины в таком количестве, что предотвратили следующую атаку, но этих спешившихся конников затем пришлось снова собрать, сформировать в походные колонны и… расформировать, так было самое время разбивать лагерь на ночь. Войско снова преодолело четыре мили. Отстоявшая на полтора десятка миль Акалия казалась городом где-то на краю света.

К. Б. И. Эневен и в самом деле был неплохим командиром, но все же командиром дартанским, которого целая пропасть отделяла от армектанской женщины-воина, жившей своей профессией. Тереза всю жизнь занималась исключительно военным делом, а армектанское военное искусство стояло несравнимо выше того, что мог продемонстрировать Дартан. Блестящий командир рыцарской армии, способный на столь смелые решения, как объединение всей пехоты в самостоятельные отряды и ограничение размеров обоза, умевший преодолевать реки перед лицом неприятеля, никак не мог во главе своей конной армии захватить врасплох и вынудить к сражению пешие имперские отряды. Он мог лишь тащиться одной или несколькими колоннами к обозначенной цели. Он еще мог бы опустошить захваченный край, но пока, увы, находился в своем собственном.

Однако он продемонстрировал Терезе хотя бы то, что ведущаяся ею «малая война» в течение четырех, пусть даже пяти дней не сможет полностью лишить боевого духа его войска. Надтысячница стояла перед новым выбором: запереться со своими солдатами в Акалии и наблюдать оттуда, как отряды Эневена опустошают армектанское пограничье, или дать еще один бой. Тот самый, который она не дала у реки, когда войска Овенетта были готовы переправиться обратно при одном лишь виде ее легионеров, а Эневен находился слишком далеко, чтобы поспешить на помощь.