Текст книги "Другая ветвь"

Автор книги: Еспер Вун-Сун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 32 страниц)

23

С самого рождения этот журавль был совершенно необычным. У него были такие большие крылья, что в гнезде едва хватало места для его родителей, а клюв такой длинный и острый, что мог бы разрезать гнездо пополам. Мир еще не видел ничего подобного.

В очень раннем возрасте журавль покинул свой дом. Он даже не простился – просто выбрался из гнезда. Взмахнул крыльями три раза и оказался над морем, и ни разу не оглянулся назад. А ветер уносил его дальше и дальше.

Шли дни. Под журавлем сменялись суша и море, словно длинные рулоны шелка, которые раскатывают напоказ.

Сначала все было хорошо, но потом начался туман.

Начался дождь.

Начался шторм.

Начался снег.

Но журавль несся вперед, как стрела. Он не боялся. Наоборот – наслаждался, чувствуя, как его сильное тело от клюва до хвоста, от кончика одного крыла до кончика другого сопротивляется непогоде.

«Ай да я! – смеялся он. – Ничто не помешает мне летать».

Но однажды начался ураган, какого не бывало тысячу лет, не меньше. Гром, молнии, ветер. Небо не отличить от моря. А журавль все равно летел, хоть бы что ему. Совсем уж невообразимо: буря зашвыривала рыбу высоко в воздух, тут не захочешь – испугаешься. И что же? Журавль ловил ее, словно ребенок, который подбрасывает ягоды в воздух, запрокидывает голову и ловит их ртом.

«Я есть! – кричал журавль и смеялся. – Я есть. Я есть!»

После урагана наступил штиль, молнии не сверкали, гром не гремел, дождь перестал, ветер улегся, и теперь журавль летел в прекраснейшем солнечном свете, быстро просушившем его перья.

Вдруг он вдруг заметил чудесный зеленый остров, купающийся в ярких лучах.

«Вот тут я и буду жить до конца своих дней», – сказал журавль и быстро заскользил вниз.

Но когда он хотел приземлиться на южной оконечности острова, его ноги начали гореть, и пришлось ему снова подняться в воздух. Что за дело? Попытался приземлиться в западной части острова, но и там его ноги охватило огнем, как только он коснулся травы. И на севере острова, и на востоке – все то же самое. Пришлось ему лететь дальше.

«Ерунда! – сказал сам себе журавль. – Никто не может летать лучше меня. Найду себе другое место, где жить».

И точно. Вскоре внизу показался остров, еще прекраснее и зеленее первого.

«Ну, что я говорил!» – воскликнул журавль и устремился к острову.

Однако и там случилось то же самое. Как будто не зеленая трава, а горящие угли под ним.

«Ерунда! – сказал журавль. – В море есть и другие острова», – и полетел дальше.

Есть, конечно. Вскоре показался еще остров, и был он еще лучше, чем два первых вместе.

«Не зря я дальше полетел!» – обрадовался журавль.

Но когда он хотел приземлиться, снова обжегся: остров был словно лавой кипящей покрыт, хотя поглядеть – зелень вокруг. Едва не поджарился журавль – пришлось ему с удвоенной силой крыльями махать.

Так он и летал от острова к острову с тем же печальным результатом. Попробовал было сесть на верхушку дерева, стоявшего далеко в воде, и то обжегся.

Шли годы, и, хотя крылья были уже не такими широкими и мощными, как прежде, да и клюв частично утратил остроту, журавль все еще был силен.

Однажды подлетел он к очередному зеленому острову, но, приблизившись, очень скоро почувствовал: ноги опять горят. А в траве на этом острове сидела крыса и смотрела на попытки журавля приземлиться.

– Я знаю остров, где ты можешь жить, – сказала она.

– Где? – крикнул сверху журавль. – Где?

– Остров этот на другом конце земли находится, – усмехнулась крыса.

– Ничего. У меня крылья мощные, не у всякого журавля такие бывают. Рассказывай, где находится остров.

– Ладно, скажу, – согласилась крыса. – Но взамен тебе придется отдать мне свое сердце.

Журавль не задумываясь отдал крысе свое сердце в уплату за то, что она рассказала ему, где находится остров.

Никогда еще не летел он так быстро, и вскоре остров показался на горизонте. Какой же он был прекрасный! Куда лучше всех тех островов, на которые он не мог сесть.

Журавль с опаской приземлился и даже глаза боялся открыть – все время ожидал, что обожжется, а потом понял, что стоит на мягчайшей земле и никакой боли не чувствует. Крыса была права. Журавль ткнулся клювом в зелененькую травку. От ее аромата щекотало в горле, и он сказал с облегчением:

– Тут я буду жить до конца своих дней.

Построил он себе гнездо, ловил рыбу в море, неспешно прогуливался по своему зеленому острову – хорошо!

И вот однажды он встретил другого журавля. То есть журавлиху. Никого прекраснее он даже во сне не видел. И, понятно, тут же влюбился от острия клюва до кончика хвоста. Но самое главное – их чувства были взаимны.

Журавль и журавлиха проводили вместе день и ночь, от одной полной луны до другой. Это было лучшее, что случилось с журавлем в его жизни.

– Хочешь, построим гнездо еще больше и красивее прежнего? – спросил он как-то. – Заведем здоровых и сильных птенцов, станем жить вместе до конца наших дней…

– Ничего в мире мне не хотелось бы больше, – ответила журавлиха. – Но прежде ответь на один вопрос.

– Да, конечно, – кивнул журавль; он уже начал планировать и постройку нового гнезда, и совместную жизнь.

– Любишь ли ты меня всем своим сердцем? – вот какой вопрос был у журавлихи.

Журавль мог бы просто ответить «да», но что-то его остановило. У него ведь не было сердца, он его крысе отдал. Поэтому он ничего не сказал.

Поскольку журавль молчал, журавлиха начала плакать. Поплакав, она улетела. Журавль стоял и смотрел, как журавлиха становилась все меньше и меньше, пока совсем не исчезла в синеве неба.

С того дня журавль перестал летать. Он построил гнездо на земле, а когда ему хотелось рыбы, он подходил к кромке воды и ловил, что попадалось. В тот момент, когда он наклонялся над водой, он мельком видел другого журавля. Но потом разбивал воду клювом, вытаскивал рыбу и снова оставался один.

Годы уже не шли, а тянулись. Клюв его утратил остроту. Журавль стал старым и седым – такое и у птиц бывает. И вот однажды он разбил воду, но у него уже недостало сил вытащить клюв обратно.

24

Ингеборг вытаскивает пустой эмалированный тазик для умывания из шкафчика, идет с ним через комнату, ставит его в ногах кровати вверх дном. Собирает книги и складывает их стопкой на тазике. Сверху помещает керосиновую лампу. Проверив, устойчиво ли сооружение, подкручивает колесико в основании лампы. Наблюдает, как пульсирует и растет с легким шипением язычок пламени. Черная струйка дыма поднимается над круглым выходным отверстием в колбе, и Ингеборг приоткрывает окно в крыше. Потом встает напротив зеркала в нижней рубашке. Ее лицо – сплошные резкие контрасты между желтоватым светом и черными тенями.

Она не знает, что ожидала увидеть, но, когда слышит скрип ступеней на лестнице, ведущей в чердачную комнату, замечает, что половинка ее рта улыбается в желтом пятне, лежащем от скулы до носа. «Это он», – думает она.

Свет и тени движутся, когда Ингеборг поднимает руки и поправляет волосы. Она поворачивается кругом, будто ищет в комнате что-то важное, вот только забыла что. Потом садится на край кровати и втискивает ладони между колен. Когда под ногой того, кто на лестнице, взвизгивает плохо закрепленная половица, она внезапно осознает со всей ясностью, насколько нелепа ее мысль. Как он может пробраться незаметно с улицы на чердак, пройти через весь старый скрипучий дом, чтобы повидаться с ней? Не говоря уж о том, чтобы получить на это благословение всех жильцов дома!

Дверь открывается, и показывается светловолосая голова. В попытке защититься она на мгновение сжимается в комок.

– Добрый вечер, сестра, – говорит Петер, широко улыбаясь.

Ингеборг выпрямляется. В тот день, когда он придет, его шаги не будут такими тяжелыми. Он, конечно, совсем не привидение, но ходит, словно призрак. Он движется бесшумно.

– Как дела? – спрашивает Петер тем же нарочито дружелюбным тоном.

– Хорошо, только устала немного. А у тебя?

Братец не отвечает, но удивленно рассматривает конструкцию из тазика, книг и керосиновой лампы. Ингеборг видит: его раздражает, что он не может угадать ее назначение. Петер на год младше ее, и с ним из всех братьев и сестер у нее было больше всего общего. Они играли вместе, хотя теперь кажется, что это происходило в какой-то другой жизни. Теперь они обычно уделяют друг другу не больше внимания, чем пассажиры, едущие в одном трамвае. Бывает, Петер неделями ее игнорирует, а потом вдруг обращается к ней как ни в чем не бывало. А когда она начинает отвечать, он смотрит на нее с издевательским удивлением в глазах, словно не понимает, что она вообще делает в доме.

– Немного устала, ну-ну, – говорит Петер и снова улыбается. – Понятно.

Петер смотрит на свой профиль в зеркале. Выпячивает грудь с преувеличенно серьезной миной.

Петер – единственный в семье, кого Ингеборг ударила. Много лет назад она залепила братцу пощечину, потому что он взял ее коллекцию стеклянных бусин и выбросил в колодец на заднем дворе. Колодец был закрыт, и он не поленился пробить булыжником дыру между досками, чтобы побросать бусины вниз. Но больнее всего было от того, что она сама показала ему свое сокровище – стеклянные шарики, и он, конечно же, понял, как они ей дороги. Более того, она позволила ему подержать их. Позднее ей пришлось объясняться перед Теодором и Дортеей Кристиной. Петер сидел на стуле повесив голову и куксился. Никто прямо не сказал, что между братом и сестрой есть разница, и все же нотации и поучения родителей были преподнесены так, что Ингеборг в очередной раз почувствовала неуверенность. Ей пришлось извиниться. Ей! Петер не ответил и даже не смотрел на нее, но, когда она выходила из гостиной, он немного разжал пальцы – так, чтобы она увидела бусину на ладони. Ее любимую, янтарную… Он сжал кулак и улыбнулся, словно знал, что ей хочется кричать, но она не может произнести и звука. Она никогда больше не видела этой бусины.

«Что у тебя на сей раз в кулаке?» – думает она и чувствует, как начинают потеть ее руки. Петер поворачивается к ней.

– Я видел тебя на валу.

Ингеборг рада, что керосиновая лампа стоит так, что все ее лицо, кроме лба, находится в тени. Лицо Петера разделено тенью надвое, граница проходит через лоб, нос, губы и подбородок. Темная половина, пусть и ненамного, больше освещенной. Кровь шумит в ушах, нужно что-то ответить, но она думает только о нем. О Сане. Его черты тонкие, как у фарфоровой куклы. А эта кожа!

Взгляд ненадолго задерживается на лице брата. В свете лампы поблескивает светлая щетина на одной щеке и половине подбородка. Переливаются волоски на тыльной стороне кисти и на предплечье под закатанным рукавом рубашки, когда он поднимает руку, чтобы провести по волосам. А у него нет ни волоска на лице, кроме бровей, таких черных и аккуратных, будто их нарисовали. Кисти рук тоже безволосые, как и видимая часть предплечья над тонким запястьем. Все его волосы собрались в длинной угольно-черной косичке.

Ингеборг чувствует, что она нервно подрагивает, и отмечает огромную разницу между этим подрагиванием и тем трепетом, в который поверг ее он. Словно она нашла новую янтарную бусину – у себя внутри.

– Что ты там делала? – спрашивает Петер бесцветным тоном.

– Гуляла, – отвечает она и слышит, как напряженно звучит ее голос.

– Одна?

У Петера красивое лицо с большими зеленоватыми глазами. Из-за неправильного прикуса он слегка шепелявит в конце предложений. Она видит, как свет отражается от его белого переднего зуба. Ингеборг не может справиться с собой и подносит руку к носу, чтобы понюхать ее. Возможно, она еще сможет почуять запах его кожи.

– Ты смеешься? – спрашивает Петер недоверчиво. – Я бы на твоем месте этого не делал. Ты можешь сильно пожалеть об этом.

Брызги слюны вылетают мелкими бусинками из его рта, он делает шаг вперед. У Ингеборг не хватает сил подняться. К тому же она не уверена, хочет ли стоять перед ним. Довольствуется тем, что откидывается назад и смотрит на брата снизу вверх. Размышляет, что ему известно. Пробует представить, в каком месте на валу он мог находиться. Пытается прочитать выражение его лица. У нее пересохло во рту, а головная боль сидит вороном между бровей.

Почему-то вспоминается нищенка с опущенным веком, которая сказала, что она, Ингеборг, выросла хорошим человеком. «Нет, я не хорошая, – мелькает мысль. – Я просто рисковая». Ей и сейчас придется рискнуть, но что-то подсказывает, что, даже если на этот раз все получится, с этого момента ей придется рисковать снова и снова.

Она наклоняется вперед, будто кладет все свои карты на воображаемый стол, и говорит горячим шепотом:

– Ты можешь хранить секрет? – Она поднимает на брата взгляд. – Я должна рассказать это тебе, Петер. Так можешь?

– Конечно! Ты всегда можешь на меня положиться, – отвечает Петер тихо и склоняет голову так, что теперь его лицо оказывается в тени.

Ингеборг чувствует, что ее собственное лицо сияет.

– Разве он не прекрасен? – говорит она. – Ты видел его глаза? Его руки? Он самый воспитанный человек, какого только можно представить. И такой очаровательный! Тебе надо познакомиться с ним, Петер. Как-нибудь. Ты ведь никому об этом не скажешь? Это наш секрет, да? Ты заметил, какие у него широкие плечи? И эти густые светлые волосы… Его зовут… Рольф.

Следует мгновение полной тишины. Наконец Петер выпрямляется, откашливается. Ингеборг задерживает дыхание. И тут она видит, что Петер удовлетворен. Он ничего не видел.

– Я ничего не скажу маме и папе, – говорит он.

Ингеборг кладет влажные ладони на кровать. «Ты, они и вы», – думает она.

– Но, – продолжает Петер и постукивает указательным пальцем по переднему зубу, – у меня тут появилась отличная мысль. Приноси домой торт. Каждый день.

Повисает молчание. Ингеборг слышит, как какое-то животное пробегает по крыше, стуча лапами по черепице. Она чувствует, как слабый теплый ветерок проникает в приоткрытое окно. Должно быть, он точно так же залетает в окна китайских бараков в Тиволи.

– «Капитан первого ранга»? – спрашивает она.

– Лучше два.

Ингеборг послушно кивает, все еще напуганная. Но ей приходится прижать подбородок к груди, чтобы не улыбнуться от почти физического наслаждения от внезапной мысли: «Я знаю, кто ты, но ты понятия не имеешь, кто я».

25

Мальчишка идет очень быстро. Держится на расстоянии трех-четырех метров впереди, но замедляет скорость, если Сань слишком отстает. На каждом углу он поворачивает голову и косится назад из-под коричневой кепки, но никогда не смотрит прямо на Саня. До сих пор провожатый не сказал ни слова. То и дело Сань видит, как между воротником куртки и густыми рыжими волосами, торчащими из-под кепки, мелькает белая веснушчатая шея. Он вслушивается в цокот деревянных башмаков по брусчатке, но как только звук начинает оформляться в подобие чего-то узнаваемого, мальчишка наподдает ходу или перепрыгивает через водосточную канаву, что мгновенно разрушает зарождающуюся мелодию. Как бы то ни было, Сань хорошо понимает, насколько опасно идти в одиночку за неизвестным через весь Копенгаген.

Цокающие звуки замирают, когда мальчик останавливается перед высоким узким зданием. Оно угрожающе покосилось, словно вот-вот завалится назад; по фундаменту бегут широкие трещины в метр длиной. Красноватая краска на фасаде облупилась, стекла в трех рядах окон с перекладинами в трухлявых рамах кажутся черными и непрозрачными. Сань не сразу понимает, что мальчик хочет, чтобы он первым вошел в дом.

На темной лестнице тяжело пахнет сыростью, керосином и капустой. Сань поднимается по истертым до гладкости ступеням с углублениями посередине от многих проходивших тут ног. Мальчик следует за ним пролетом ниже. Когда лестница кончается, Сань оказывается на узкой площадке с двумя дверями, выкрашенными выгоревшей зеленой краской. Пол покрыт тонким слоем штукатурки, в котором отпечатались следы разных ботинок и сапог. Мальчишка остается стоять на лестнице. Он указывает на дверь справа и в первый раз смотрит на Саня, ощупывает его глазами с головы до ног. Медленно открывает рот, словно хочет что-то сказать, но потом бросает взгляд на дверь, разворачивается и несется вниз по лестнице. Сань стоит, прислушиваясь к топоту деревянных башмаков по ступеням. Вот его прерывает прыжок на площадку, затем слабеющий топот продолжается, пока Сань не чувствует слабое дуновение снизу, за которым следует гулкий стук закрывшейся входной двери.

Сообщение передал один из охранников, толстяк с черной с проседью бородой, торчащей из-под широкого красного носа. Все, что Сань знает, – он должен встретиться с очень важным человеком. Потому что этот важный человек хочет увидеть настоящего китайца. Рыжий мальчик, который должен был отвести его к месту встречи, поджидал Саня у входа в Тиволи.

На мгновение его посещает мысль, что за дверью находится она. Что охранник знает ее, что он ее сообщник. Радостное предвкушение длится ровно столько, сколько он стучит в дверь. И даже успевает представить, что она ему открывает, прежде чем слышит, как кто-то говорит глухо и неразборчиво, будто помещение за дверью бесконечно длинно. Сань ждет несколько долгих мгновений, потом берется за ручку – дверь не заперта.

Из маленькой прихожей открывается вид на комнату, возможно, единственную в квартире. Под косым потолком сидит молодой мужчина, склонившись над письменным столом, на котором высятся стопки книг. Свет от керосиновой лампы отражается в его пенсне, которое из-за это теряет прозрачность, переливаясь то молочно-белым, то желтым, из-за чего кажется, что этот мужчина слепой.

Сань делает шаг вперед, но молодой человек вскидывает левую руку с торчащим вверх пальцем, пока вторая рука быстро пишет что-то черной перьевой ручкой. Сань вспоминает, как отец однажды выразился: неблагородно вот так подкрадываться к бумаге, словно зверь, подползающий к своей жертве под кустами, вместо того чтобы напасть честно, лицом к лицу. Настоящий китаец так не сделает. Сань стоит, сложив руки на груди, – кисти спрятаны в рукавах халата, кончики пальцев одной руки касаются локтя другой. У мужчины пшеничные волосы, приглаженные по обе стороны от широкого пробора с помощью помады. Брови над пенсне темные и кустистые. Нос большой, с широкими ноздрями и горбинкой, уши крупные. Лицо бледное, почти белое, и до сих пор незнакомец ни разу не поднял глаза.

Молодой человек перестает писать, но все еще согнут над бумагой, словно перечитывает написанное. Сань решается немного осмотреться. Перед письменным столом – шаткий стул. Окно в крыше широко открыто. Свежий воздух с улицы смешивается с острой вонью керосина и тяжелым, чуть сладковатым запахом еды. У стены под косым потолком притулилась узкая кровать с низкими спинками темного дерева. Через табурет у двери переброшено пальто, к стене прислонена трость, рядом стоит пара крепких сапог с носами, обращенными к центру комнаты.

– Пиши.

Мужчина выпрямляется, и Сань впервые видит его голубые глаза. За стеклами очков твердый настороженный взгляд.

– Пиши, – повторяет мужчина по-английски и подталкивает к нему листок.

Сань опускает руки и задерживает дыхание, быстро взвешивая ситуацию. До возвращения домой остается сто три дня. Сто три дня до воссоединения с семьей. Быть может, он вернется на бойню. Или откроет ресторан. Что ему предлагают подписать? Его продадут дальше? Или же они что-то пронюхали?

Лицо мужчины такое же непонятное, как и его язык. Выражение лиц европейцев трудно читать, но когда Сань делает шаг к письменному столу, он замечает, что человек этот, возможно, не так уж и молод. В чертах бледного лица – смесь щенячьей мягкости и строгости. Но подбородок тверд и четко выражен, как и глаза. Узкий маленький рот придает лицу обиженносердитое выражение.

Сань смотрит на письменный стол и, к своему удивлению, обнаруживает, что лист бумаги чист. Рядом лежит другой листок, покрытый волнистыми строчками текста.

– Попробуй написать что-нибудь, – говорит мужчина. – По-китайски.

– Что вы хотите, чтобы я написал? – спрашивает Сань.

– Что-нибудь поэтическое.

Мужчина в наглухо застегнутом сюртуке смотрит на него почти гневно. Если это западня, Сань ступает в нее обеими ногами. Он пишет первое, что приходит в голову. То, о чем он думал с тех пор, как вернулся вчера вечером в Тиволи, и всю дорогу через Копенгаген до этой комнаты на чердаке.

Ингеборг.

Пишет так, как, он считает, это должно писаться.

Сань откладывает ручку.

Мужчина поднимает листок и долго держит его перед собой. Саня не отпускает ощущение, будто он только что признался в убийстве. И у него нет ни малейшего представления о том, что произойдет дальше. Он снова думает об Ингеборг. О волосах, касающихся его щеки.

Наконец мужчина кладет листок Саня рядом со своим собственным, плотно исписанным. Сань уже понял, что тут не будет обследования, где снова пересчитают его зубы и измерят ширину глаз. Какое-то время мужчина сидит и сравниваег два листа бумаги. Внезапно он откидывается назад с довольным кивком. Машет рукой в сторону стула напротив – Сань должен сесть.

«Значит, я был прав, – думает Сань. – Значит, дело все же в ней. Во мне».

Но только он успевает опуститься на стул, как мужчина встает.

– Каков он, Китай? – спрашивает он.

Сань медлит, но наконец отвечает:

– Большой.

В уголках рта мужчины залегают насмешливые складки, прежде чем он говорит:

– Большой… но старый.

Сань кивает.

Мужчина двигает головой нервными рывками, взгляд остр, как у сокола. Он с отвращением машет рукой.

– Когда строили этот дом, – говорит он, – они просто лопались от гордости. Стояли, закинув голову, с раскрасневшимися лицами и думали: «Это величайшее и прекраснейшее, что можно создать». Но они ошибались. Не дом, а дерьмо. Его снесут. Быть может, еще до наступления осени. Может, и на следующий год, но его снесут, как вырывают изо рта гнилой зуб, и построят новый, еще выше. Через год наш разговор произошел бы в чердачной комнате еще ближе к небу. Если бы мы оба, конечно, – заметь! – успели бы выйти из старого дома, потому что им все равно, когда они сносят старье. Приходится самому уходить с дороги, если можешь…

– Кто – он»? – спрашивает Сань.

– Будущее, – отвечает мужчина.

Сань прищуривается. Ему кажется, он понимает большую часть из того, что мужчина говорит по-английски, но не понимает, в чем смысл всего этого.

Мужчина обходит вокруг стола и теперь стоит рядом с Са-нем, смотрит на него сверху вниз.

– Я вижу тебя, – говорит он. – Ты сидишь здесь, но ты… находишься в другом месте. Потому что я знаю, о чем ты думаешь.

«Что он знает?» – думает Сань. Судорожное беспокойство быстро распространяется от ступней по всему телу. Лицевые мускулы напрягаются, губы плотно сжимаются. И вдруг он снова чувствует ее губы, чувствует запах ее кожи. Взгляд падает на иероглифы, обозначающие Ингеборг, прежде чем упирается в сжатые кулаки мужчины прямо перед ним.

– Ты находишься далеко отсюда, – говорит мужчина, склоняет голову к плечу и обхватывает одной рукой подбородок.

Саню приходится откинуться на спинку стула, чтобы лучше видеть его.

– В сем-над-ца-том веке, – говорит мужчина. – Нет, скорее, в шест-над-ца-том…

Внезапно он наклоняется и вздергивает халат Саня вверх, чтобы рассмотреть его обувь. Сань чувствует запах пота и помады для волос. Мужчина, хмурится при виде сандалий Саня.

– Ты можешь ходить в них далеко?

– Я же сейчас здесь, – отвечает Сань.

Мужчина высокомерно смотрит на него.

– Не думай, что это делает тебя особенным.

Сань не отвечает.

– Чем ты занимался в Китае? – спрашивает мужчина.

По какой-то причине Сань не лжет, а отвечает:

– У моей семьи была бойня.

– Я обрабатываю мясо слов, – восклицает мужчина.

Сань кивает, хотя не очень-то понял, что мужчина имеет в виду. Он пытается представить семейную бойню. Внутренним взором обводит знакомое помещение, видит перед собой ножи и топоры, клетки с животными. Даже зарубки и порезы на колоде для рубки мяса всплывают в памяти.

– Что вы в Китае думаете о женщинах? – спрашивает мужчина.

«Он что, играет со мной?» – думает Сань и отвечает:

– Они красивые…

– …но глупые, – говорит мужчина, словно заканчивая фразу Саня. – О нет, ничего обидного, – продолжает он. – В Дании тоже есть женщины. В смысле, глупые.

Сань не знает, что и сказать. Он изучает лицо мужчины. Какова его связь с Ингеборг? Может быть, он считает, что Ингеборг глупая? Что Сань глупый? Сань сжимает предплечье там, где ее ногти впились в его плоть. Она сделала это только однажды, но с такой силой, словно укусила его. Четыре кровоточащих царапины на одной стороне и одна – с другой. Она вцепилась в него намного позже поцелуя – перед тем как им пришлось подняться и разойтись. Сейчас, когда он думает о ней, его удивляет сила собственных чувств.

– Я со всеми не знаком, – выдавливает он.

Мужчина фыркает и отворачивается.

– Я знаю о вас все, – произносит он почти печально, делает шаг в сторону, словно собираясь взять стоящую у стены трость, и Сань непроизвольно сжимается.

Но мужчина расплывается в подобии улыбки.

– Скоро я отправлюсь в путешествие, – говорит он. – Вокруг света. Собираюсь и в Китай. Так что посмотрим, кто из нас справится лучше. – Он испускает короткий мальчишеский смешок, а потом узкие губы снова смыкаются и лицо становится замкнутым.

– Желаю приятного путешествия, – говорит Сань. – Если вам ничего больше от меня не нужно, я пойду.

Его слова заставляют мужчину наклонить голову.

– Все вы разные, но все одинаковы.

Сань обходит его и тянется к ручке двери. Он слышит, что мужчина идет за ним на лестничную площадку.

– Подожди, – восклицает он. – Я учился на врача.

Сань поворачивается. Мужчина внезапно краснеет и поправляет пенсне. Потом, словно бы овладев собой, снова пришпиливает Саня острым взглядом.

– В Испании, в Мадриде, я ходил на бой быков, – говорит он. – Я видел, как лошадь, которую боднул бык, пыталась идти вперед, хотя у нее из распоротого брюха свисали кишки.

Она наступила на собственные кишки, и ей пришлось сесть на Пласа де Торос. Словно потерявшейся собаке. Так она и сидела, пока не завалилась на бок, вытянув шею на песке. Все это время бык, пикадор и бандерильеро бились дальше, не заботясь о лошади. Она просто лежала там, пока мальчик-конюший не подбежал, чтобы вонзить ей нож в спину, от чего она умерла. Но ничего еще не кончено. Потому что бык начал бодать сдохшую лошадь: она ведь казалось ему живой, когда он вонзал в нее рога. В зрительных рядах публика умирала от смеха, и пока бык развлекался с мертвой лошадью, бандерильеро вонзил шесть дротиков-бандерильо ему в спину. Наконец эспада ударяет его где нужно, клинок входит в плоть до самой гарды, кровь бьет фонтаном из пасти быка и он издыхает с последним «Му!».

Мужчина указывает на Саня.

– Ты понимаешь, о чем я?

Сань кивает и думает, сколько ступенек у лестницы.

Тут мужчина восклицает:

– Ты что, совсем не в курсе, кто я?

– Ты ее старший брат, – отвечает Сань.

Мужчина собирается что-то сказать, но тут весь гнев будто испаряется из его открытого рта. Когда он наконец что-то произносит, его голос звучит хрипло:

– Ты знаешь Тит? – По его щекам мгновенно распространяются красные пятна.

– Простите? – спрашивает Сань. Ему приходится подавить кашель, пока мысли мечутся в голове. Он думал, что разобрался в ситуации, но что, если мужчина и правда не тот, о ком он подумал?

– Передай ей привет… и скажи, – начинает мужчина. – Она упоминала… упоминала о кольце?

«Это ее жених? – думает Сань. – Ее муж?»

– Брось, – кричит мужчина. – Не надо! Мои книги выйдут в Китае. Уж будь уверен. Потому что когда я бью, тот, кого я ударяю, падает.

Сань коротко кивает, отворачивается, делает шаг и понимает, что нападения, которого он ожидает, не произойдет.

Когда он выходит на улицу, первым делом стремительно сворачивает за угол и только там останавливается Заводит руки за спину и опирается о стену. Высокое солнце клином вбивается в просвет между двумя рядами зданий, касаясь лучом его щеки. На долгое мгновение Сань закрывает глаза. А открыв, достает из рукава карту, которую Ингеборг просунула между прутьев решетки у Китайского городка. Сань был уверен, что мужчина вырвет ее у него.

Он расправляет карту. Это ее почерк. Ее – Ингеборг.