Текст книги "Другая ветвь"

Автор книги: Еспер Вун-Сун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 32 страниц)

47

«У Вун Суна». Табличка и вымпелы у входа. Внутри круглые лакированные столики с гнутыми ножками. Красные скамеечки, обитые тканью. Фарфоровые синие чайники. Стаканы, тарелки, чашки. Зеркала. Лампы с абажурами в длинных рюшах свисают с потолка, словно медузы. И рисунки на стенах. Он потратил много времени, обдумывая мотивы рисунков и расположение. Какое время года должно быть изображено на пейзажах, и где они должны висеть. Ветви бамбука и цветы магнолии и лотоса. Желтая гора. Губастые рыбы, легко парящие в мелкой прозрачной воде.

Сань понял, что ему не разрешат открыть ресторан в Копенгагене, и все равно продолжает обставлять воображаемый зал от стены до стены и, сидя на матрасе в подвальной комнатке на Лилле Страннстреде, обдумывает меню. Он на мгновение закрывает глаза. Кажется, будто короткий сдержанный вздох застрял прямо над тем местом, где ребра сходятся на грудине.

Каждый день он остается в подвальной комнатке, пока Ингеборг на работе в булочной. Сидит на корточках и подбрасывает лучины и веточки в квадратный раскаленный рот маленькой печки, пока на плите греется вода для чая. Курит сигареты и пьет чай, сидя на матрасе; ждет, пока Ингеборг придет домой. Влажность постоянно раздражает горло. Когда глотка слишком распухает, он выходит на улицу и недолго стоит на заднем дворе. Сегодня лучи осеннего солнца едва доходят до окон на третьем этаже, но здесь, в окружении стен, хотя бы не дует так, как на улице. Во дворе растет одно-единственное дерево. У него жесткая серо-коричневая кора с частым узором глубоких морщин и, несмотря на собачий холод, на ветвях еще остались листья.

Сань стоит под деревом на ковре из листьев и курит сигареты. Подбирает упавший листок, принюхивается. Он не подходит для чая, да и не похож на чайные листки: состоит из восьми зазубренных листочков – по четыре с каждой стороны черешка. Сань вертит его в пальцах, рассматривает узор жилок и кончик в форме наконечника стрелы. На ум приходят рисунки отца. Он медленно вращает лист и прислушивается к себе, но не ощущает ни малейшего желания рисовать. Там, где должно быть это желание, – пустота. Писчие принадлежности лежат нетронутыми, но аккуратно упакованными в кожаный футляр в одной из коробок.

Сань пинает листву носками ботинок, пока не начинают проглядывать блестящие черные булыжники. Потом закидывает голову и считает листья на дереве. В окнах, словно бледные рыбы, появляются лица. Дети прижимаются носами к стеклу и неотрывно глазеют на него. Если окно открыто, их тоненькие голоса и смех выскальзывают во двор. Он кивает им, так же как кивает жильцам, идущим к туалету, или женщинам, развешивающим белье на протянутых через двор веревках. Некоторые отвечают кивком, другие нет, но он никогда ни с кем не разговаривает. Его датский недостаточно хорош, чтобы начать разговор, и ему трудно читать выражения лиц датчан. Он выпускает из пальцев листок и возвращается обратно в подвал.

Сань восхищается Ингеборг настолько, что не смог бы выразить это даже на своем родном языке. Он думает о матери, братьях и сестрах. Об отце и старшем брате. Но больше всего он думает об Ингеборг. О том, что она делает вот прямо сейчас. Он представляет ее в булочной. Представляет в трамвае. Представляет, как она идет по улице.

Он сидит на соломенном матрасе, положив подбородок на колени и обхватив руками лодыжки. Огонь в печи потух, и холод выбирается изо всех дыр и щелей, будто радостные мыши, обнаружившие, что кота в комнате нет. Но если не двигаться, то и не заметишь, что комната выстудилась. Сань упражняется в том, чтобы ни о чем не думать. Он хочет быть черепахой на ветке над рекой. Солнцем, которое греет панцирь. Когда по улице проезжает конная повозка, стекло в окне дребезжит, а копыта стучат так, будто кто-то с силой ломится в дверь. Поэтому он не сразу понимает, что на этот раз в дверь действительно кто-то стучит. А потом встает так резко, что в глазах темнеет.

Трое людей, стоящих против света, сливаются в один, похожий на дракона, силуэт. Расправленные крылья – руки женщины, закинутые на плечи мужчин, потому что сама она не в состоянии удержаться на ногах. Первая мысль Саня, что она упала на улице и ушиблась. Он видит, что эти люди хотят войти, и сторонится, уступая дорогу. Когда мужчины тащат женщину по ступенькам вниз, она приподнимает голову и замечает Саня. Открывает рот, и оттуда вырывается долгий звериный вой, от которого кровь холодеет в жилах. Мужчинам удается усадить ее на табурет, и Сань понимает, что это скорее молодая девушка, чем женщина. На ней грязное синеватое платье, облепившее полное тело, лицо расплылось, словно опара, глазки бегают. Один из мужчин – еще совсем мальчик, высокий и худой, у него выступающие передние зубы и безбородое веснушчатое лицо. Сначала Сань предполагает, что девушка и парень помолвлены, но потом что-то подсказывает ему, что это скорее старшая сестра, а лысеющий мужчина – их отец. Грудь парня тяжело вздымается и опадает. Он искоса смотрит на девушку, которую отец пытается успокоить, отводя с ее лба жирные светлые волосы. На мужчинах поношенная одежда из грубой шерсти и деревянные башмаки, оба сжимают в руках кепки. Они молчат, только девушка воет, как раненый зверь, разве что чуть тише.

– Бода, – говорит Сань. – Нужна вода?

Девушка замолкает, но тут же раскрывает беззубый рот и разражается хохотом, словно все это время вела себя так смеха ради. Подвальную комнату быстро заполняет смрад гниения, исходящий от ее тела.

Наконец слово берет отец. Он говорит очень тихо, и его взгляд блуждает между кепкой в руке и точкой где-то на груди Саня, обтянутой халатом. Сань понимает лишь некоторые слова, и когда мужчина замолкает, воцаряется тишина, заполненная ожиданием. Он указывает на дочь, и тут Сань понимает: мужчина хочет, чтобы Сань сделал что-то с девушкой… На мгновение ему приходит в голову, что речь идет о сексе; что его репутация продолжает следовать за ним из Тиволи, принимая все более гротескные формы. Он рассматривает девушку, видит беззубый рот, бегающие туда-сюда глазки на опухшем лице, бескровном и блестящем от пота. Тут до Саня доходит: мужчина просит помочь его дочери. Он хочет, чтобы Сань вылечил ее от болезни, которой она страдает.

– Не доктор, – говорит Сань. – Я не доктор.

Он мотает головой, но мужчина знаками показывает, чтобы Сань коснулся девушки. Он указывает на голову дочери. Сань сам не знает, почему делает то, что делает. Он думает о руках Ингеборг, глядя на свои руки. У нее широкая короткопалая рука. Как у боксера. Саню нравится, как руки Ингеборг обхватывают его – так естественно, так уверенно. Когда Сань прикасается к девушке, та опять начинает визгливо смеяться. Ее лоб под его ладонью горячий и скользкий.

– Пусть регент остается регентом, министр – министром, отец – отцом, а сын – сыном, – громко говорит Сань. – Болезнь – единственная причина для беспокойства родителей, которая позволительна детям.

Мужчины не понимают его языка, но, наверное, верят, что он обладает какими-то способностями. Они переглядываются, когда Сань отнимает руку ото лба девушки, потом смотрят на нее и обмениваются короткими фразами, словно спорят о том, должно ли чудо исцеления случиться мгновенно, как по мановению волшебной палочки, или же необходимо какое-то время, прежде чем девушка встанет и пойдет рядом с ними, вежливо беседуя.

Внезапно девица хватает Саня. Притягивает его к себе, стискивает в медвежьих объятьях и со смехом прижимает мокрый рот к его щеке. Сань едва может вздохнуть. Девушка сжимает его все сильнее, придавливая руки к бокам. Он чувствует, как она вцепилась в его косичку, все ее тело сотрясается от смеха. Внутри нарастает удушливая дурнота, но вежливость мешает Саню оттолкнуть девушку. Мужчины вмешиваются, пытаются разжать ее хватку, и Сань может снова вздохнуть. Брат девушки обеими руками отцепляет ее пальцы от косички Саня, пока та громко рыдает и причитает. И отец, и сын кивают Саню, таща девушку спиной вперед к выходу из подвала. Когда она понимает, что ее уводят от китайца, она испускает полный боли рев; пока ее волокут вверх по лестнице, задирается подол, обнажая толстые белые ноги, покрытые красными пятнами раздражения до самого белья, серо-черного от грязи.

Сань остается один. Подвальная дверь на Лилле Страннстреде открыта настежь. Он не чувствует идущего снаружи холода. Стоит посреди комнатушки, подавляя желание закрыть дверь и запереть на задвижку. Ему нужно идти, он чувствует это. И тут же захлестывает мысль: «Куда мне идти? Быть может, именно поэтому я здесь. Чтобы точно понять одну вещь.

Я больше не смогу прятаться».

48

В конце года Ингеборг увольняют из булочной придворного пекаря Ольсена. Ей не объясняют причину, а она ни о чем не спрашивает, но, когда идет по Фредериксберггаде с зарплатой в переднике и хлебом под мышкой, она замечает, что начала ходить, как Сань, – медленнее, с более прямой спиной и поднятой головой. Еще она замечает, что за ней бежит Генриетта.

Генриетта, которая так долго неодобрительно поджимала губы и держалась замкнутой!

Ингеборг подозревает, что это она выбалтывала покупателям все подробности ее личной жизни. Теперь на лице Генриетты обеспокоенное и сочувственное выражение.

– Как это ужасно! Что ты теперь будешь делать?

– Пойду домой к Саню, – пожимает Ингеборг плечами.

– Но что ты будешь делать?

Ингеборг смотрит на мокрую от дождя улицу. Кучка рабочих закатывает бочки в подвал. Бочки угрожающе грохочут. Она нисколько не злится. Ей хочется поскорее уйти от Генриетты, но она уже не та, прежняя, неуверенная в себе Ингеборг, которая пряталась в уборной. Кажется, она и правда переняла часть его спокойствия и достоинства, хотя глубоко внутри она, конечно, знает, насколько они разные.

– Думаю, мы будем пить чай, – отвечает она. – Сань – мастер заваривать чай.

Генриетта вздыхает. Вздох звучит искренне, словно на этот раз вытащили не ее жребий.

– Он похож на женщину? – спрашивает она.

Ингеборг всматривается в лицо Генриетты, но не видит в нем ничего, кроме живого интереса.

– Ты спрашиваешь, потому что у него косичка и он ходит в халате?

– Нет, – отвечает Генриетта. – Потому что ты как мужчина, Ингеборг. Мужчины выдумывают истории и придерживаются их. Ты выдумала себе историю и продолжаешь рассказывать ее снова и снова, несмотря ни на что, как будто веришь, что в конце концов она станет правдой.

Сань делает все медленно. Ходит медленно. Готовит медленно. Ест медленно. Заваривает чай медленно. Пьет чай медленно. Говорит медленно. Моется медленно, сидя на корточках перед эмалированным тазом с горячей водой, от которой идет пар.

Ингеборг обожает подсматривать за ним, когда он моется. Он все проделывает вроде бы небрежно, с отсутствующим выражением на лице, но в то же время с осознанной систематичностью. Он моет голову так, как кот вылизывает свою шерсть или как скульптор полирует статую. Методичные выверенные движения, и в то же время совершенно бездумные. Он многократно проводит щеткой по волосам от лба к шее и обратно, наклонив голову. Потом справа налево и слева направо. Сто шестьдесят восемь движений щеткой, потому что это число приносит удачу. Он худой, но не костлявый и не угловатый. Кажется, будто он отлит из золотого слитка и останется таким на веки вечные.

Ингеборг рада, что сама лежит под одеялом. Она подтянула его до самого подбородка, а поверх одеяла накинула плед. Куда ей до Саня. Все в ней кажется случайным: случайно собранная кучка костей, мышц и кожи. Слишком короткие ноги, толстые и кривые пальцы на ступнях, толстые коленные чашечки, грубые ладони, широкие бедра, куполообразный пупок, выступающие ключицы и торчащие вперед груди. Плотно сбитое деревенское тело, лишенное гармонии. Несовершенное. И все же никогда раньше она не была ближе к принятию своего тела, чем теперь, когда она рядом с Санем. Словно возражая ее унизительным оценкам, плоть собирается в более-менее самостоятельное целое, и она прекрасно знает, что именно скрепляет все его части, – желание.

Обнаженный Сань садится на корточки перец печкой и бросает на угли несколько досок от разобранного ящика для фруктов. Потом ложится рядом с ней, откидывая через плечо свои черные блестящие волосы, – подальше от нее, потому что они мокрые. На его горле белеет тонкая черточка шрама, оставшегося с того летнего вечера, когда они встретились у заброшенного сада. Он помогал ей перелезть через ограду и поцарапался. Ингеборг лежит на матрасе и радуется мысли, что она единственная в Копенгагене, да что там – в целом мире, кто знает, откуда у него этот шрам. Она проводит кончиком пальца по белой черточке.

– Почему я не могу открыть ресторан?

Ингеборг потеряла работу, а он спрашивает и спрашивает. Задает вопрос, как ребенок, и в ответ она просто целует его шею. Ну и ладно, в других вещах он на сто лет старше ее. Сань закуривает сигарету, а Ингеборг удивляется самой себе.

По дороге домой из булочной она остановилась у подвальной лавочки недалеко от канала Нюхавн и купила две бутылки самого дешевого шнапса. Теперь она снова наполняет две рюмки, стоящие у матраса. Последние два дня дует сильный ветер. Изо всех щелей в их подвальной комнатушке тянет. Они лежат и прислушиваются к шуму ветра, к чьим-то крикам, к грохоту повозок, позвякиванию упряжи и стуку лошадиных копыт. Они пьют шнапс.

В носу свербит, когда Ингеборг подносит рюмку ко рту, но она больше не чувствует вкуса шнапса, только ощущает мягкое скольжение алкоголя по гортани. На мгновение желудок сжимается и его режет от голода, словно капризный орган ожидал чего-то иного, чем алкоголь, но потом горячий покой растекается от желудка вниз, до пальцев на ногах, и вверх, через грудь до горла. Рука отставляет рюмку, тело поворачивается и ложится поверх Саня. Ингеборг чувствует безмятежность. Они движутся грациозно, как безупречное цельное существо.

Вчера утром ее разбудила продавщица креветок: шла по улице и кричала о креветках на продажу. Ингеборг охватила паника, сердце колотилось, как у крольчонка, потому что впервые в своей жизни она не работала, когда работали другие. Этот страх преследовал ее с самого детства. Пять минут без работы, и она кончит как та бездомная женщина с обвисшим веком. Но тут Сань положил руку на ее левую грудь, и она восприняла это как благословение. Ей тут же стало совершенно все равно. Она победно улыбнулась в потолок. Было какое-то головокружительное счастье в том, чтобы не быть частью кипящей снаружи жизни.

Она все еще улыбалась, когда чуть позже он рисовал ее. Обнаженную, в стиле европейского портрета. Сама она была в восторге от рисунка, но Сань не был удовлетворен. К ее разочарованию, он выбросил листок в печку и убрал писчие принадлежности. Ингеборг снова поцеловала его в шею. Уже пять дней они выходили на улицу только для того, чтобы справить нужду или набрать воды во дворе. Они пьют чай и шнапс, едят сухой хлеб и маленькие сморщенные яблоки, они лежат в постели, переплетаясь друг с другом.

***

Ингеборг просыпается под одеялом и пледом Саня. Сам он спит, укрывшись халатом. Наверное, она мерзла, и он накинул на нее свой плед, чтобы она согрелась. Она лежит и слушает звон церковных колоколов.

«Чего стоит любовь, если за нее не платить? – думает Ингеборг. – Тогда она – просто милостыня».

Сань просыпается и заваривает чай. Они вместе пьют его в постели, приправив остатками шнапса. Ингеборг протягивает голубую кружку Саню, держа ее обеими руками.

– Это для твоего же блага, – говорит она. Так все говорят: «Мы делаем это ради тебя». Она думает, что люди не всегда озвучивают то, что хотят высказать. Нужно тренироваться, чтобы слышать, что они действительно хотят сказать.

Сань протягивает ей свою кружку. Она шевелит пальцами ног под одеялом.

– Я изменилась? – спрашивает она.

– Да.

Больше Сань ничего не говорит, а она не решается спрашивать.

– Но ты никогда не изменишься, – говорит она.

– Я тоже меняюсь, – возражает он. – Потому что ты становишься красивее с каждым днем.

Ингеборг смотрит на карту из темных потеков на потолке и сглатывает.

– Но какими мы запомним нас самих? Тех, что сейчас лежат тут?

Ингеборг кажется, что ее голос звучит слабо и тихо, будто она уже начала отдаляться от настоящего момента. Она касается Саня, и тот наконец отвечает:

– Мы будем рекой, которая все еще течет.

Ингеборг запрокидывает голову, осушает кружку и слышит, как позвякивает пустая бутылка из-под шнапса, катясь по полу подвала.

– Придет день, когда мы сможем ответить, почему ты и я такие, какие мы есть, но сейчас нам только остается вести себя так, как мы себя ведем, – говорит она.

Ингеборг не знает, почему ей приходят в голову эти слова. «Я пьяна?» – думает она. Может, она где-то это вычитала или на самом деле все это идет от Саня? Она чувствует головокружение.

Он спрашивает:

– Хочешь, чтобы я кончил в тебя?

49

Саню так и не дают разрешение открыть ресторан в Копенгагене, и ему приходится покорять город иначе. Он начинает ходить пешком, изучая его.

Сначала он просто шагает без определенной цели, и, куда бы ни приходил, все вокруг замирает. Грузчики в порту выпрямляются и бросают работу; дрожки останавливаются, и в окошках показываются лица пассажиров; торговцы перестают расхваливать свои товары, а покупатели тут же оборачиваются на него. Люди высовываются из окон, когда он идет по улице. Дети смеются или плачут, а порой собираются в шумную толпу, следующую за ним хвостом.

Еще есть собаки. Когда Сань сворачивает за угол на своей первой прогулке, внезапно перед ним возникает рыжая, похожая на лисицу собака. Она опускает морду и угрожающе рычит. Сань не останавливается. Собака щелкает зубами и отскакивает в сторону, а потом начинает выть у него за спиной. Это становится правилом: некоторые собаки при виде него воют, другие заходятся лаем.

«Куда мне идти?»

Этот вопрос Сань задает себе всякий раз, когда открывает дверь.

Если пойти налево, он придет к судам на канале Нюхавн. Идет и рассматривает вывески на набережной, чтобы понять, что в них находится или находилось. На вывесках нарисовано что угодно: от торговых кораблей до упитанных овец, есть даже человек с сахарной головой в одной руке. Он упражняется» датском, читая таблички на фасадах: «Гостиница "Свея"», «Гостиница "Стокгольм"», «Придворный парикмахер Э. А. Гиезе». Смотрит на лодки с фруктами, сыром и рыбой. На таможенников с сумками для денег на животе, на моряков с обветренными лицами, в грубых сапогах и с кожаными мешками через плечо. Они тоже глазеют на него, но по их взглядам видно, что они всякого повидали. Носильщики толкают перед собой тележки с багажом, пассажиры и пассажирки в панамах или шляпках, украшенных цветами, идут следом.

В районе Нюхавна от воды идет гнилостная вонь. Здесь находится здание Внутренней миссии «Бетельхусет» – деревянная постройка с островерхой крышей. Когда кто-то открывает дверь, Саню становится видно похожее на церковь помещение. Многие пользуются подземными туалетами поблизости. Ингеборг называет их «эльфийским холмом». Один туалет для мужчин, другой – для женщин.

Трамваи с грохотом заворачивают на Бредгаде. На углу этой улицы странный треугольный дом. Тут располагаются судовые агентства. И еще Колониальная лавка, продающая «деревянную обувь, керамическую посуду, вяленую рыбу, сельдь, масло, соль, сало, яйца, сыр, колбасы, спиртное и пр.», – так написано на вывеске. Одну вывеску Сань перечитывает каждый день. Это реклама судов – «Оскар Второй», «Святой Олаф», «Соединенные Штаты», «Фредерик Восьмой», – отплывающих в Америку. Они отчаливают в порту Сендре Фрихавн, куда можно попасть через Ларсенсплас. На вывеске коротко написано: «Прямо до Америки». Сань долго разглядывает изображение американского судна, разрезанного пополам, словно фрукт, так что внутри видны каюты, салоны и машинное отделение.

Бывают моменты, когда Саня посещает такая мысль. Он видит себя одним из этих мужчин с кожаным мешком через плечо, что тяжело шагают раскачивающейся походкой. Так было бы гораздо проще. Он видит себя стоящим у фальшборта и прощающимся с этой страной, так же как когда-то прощался с Кантоном. Он видит себя на борту судна, идущего вверх по Жемчужной реке, к порту и горному кряжу городских крыш.

Но Сань остается и с каждым днем вбирает в себя все больше и больше Копенгагена. Он гуляет по набережной вдоль Ню-хавна и запоминает улицы и переулки вдоль своего маршрута, который постепенно расширяется, а сам он постепенно привыкает к тому, что его разглядывают. Он же не может красться вдоль стен, а потому просто шагает посреди улицы. Ребенок показывает на него пальцем, пара девушек хихикают, мужчина что-то кричит ему вслед, женщина выставляет напоказ ногу, чтобы заманить его в свой подвал. Сань идет дальше. Чувствует под подошвами ног грязные камни мостовой.

В подвальном окне видна полураздетая женщина, она лежит, опираясь локтем на подушки. Еще несколько женщин стоят в дверях кафе «Красное море». За воротами дома, выходящего фасадом на улицу, Сань мельком замечает здание, напоминающее греческий храм.

Он идет дальше по аллее мимо Гарнизонной церкви. Проходит туда и обратно по Стор Страннстреде, чтобы изучить эту улицу: от главного офиса Объединенных бумажных фабрик до низенького, без окон, гаража для катафалков на ее углу. Кафе «Ван Зант» с огромным окном с девятью створками. Хай-бергсгаде. Квестхусгаде. Главное здание компании DFDS, занимающейся транспортными перевозками. На площади Святой Анны стоят почти полсотни конных повозок. Лошади с торбами на мордах жуют, ожидая, пока их хозяевам подкинут работу с моста, почти забаррикадированного штабелями ящиков, мешков и поднимающими грузы паровыми лебедками. Тут же широкий загон для скота. У причала суда, идущие в другие датские города. Сань тренируется произносить их названия. «Хорсенс», «Фредериксхавн», «Рандерс», «Колдинг», «Свенборг».

Он чувствует перемену у дворца на углу Бредгаде и площади Святой Анны – начиная отсюда, все становится больше и богаче. Доходит до восточного бассейна порта Фрихавн и сразу узнает это место. Именно тут он впервые ступил на датскую землю. Сань ощущает эхо страха, который охватил китайцев, пока они сидели запертые в трюме, не зная, что их ожидает. Сейчас тут нет кораблей и четыре крана стоят неподвижно. От склада за спиной Саня пахнет кофе. На другой стороне бассейна со спокойной иссиня-черной водой четверо или пятеро мужчин закатывают бочки на повозку. Один из грузчиков упирает руки в бока, потом потягивается, глядя на небо. Сань поворачивается и уходит.

Иногда город окутывает такой густой туман, что Сань ходит по улицам тенью, никто его не замечает, но тогда ему трудно находить дорогу. Туман напоминает Саню знойное марево родины, и каждый раз его поражает, насколько здешний туман холоден и влажен; Сань кашляет внутри этого белого молока. Но и в тумане уличные собаки чуют его запах. Они воют и лают. Некоторые трусят за ним, но обычно отстают пару улиц спустя или отвлекаются на что-то съедобное в мусоре или на вонь мочи и фекалий в проеме ворот.

В другие дни стоит ясная погода. Над куполами и шпилями Копенгагена опрокинута лазурно-голубая чаша неба. Сань останавливается и смотрит, как солнце садится над городом; в его лучах несколько минут кажется, что на крышах Вестер-брогаде беззвучно пляшет огонь. Но вот пламя угасает, и в одно мгновение дома, скамейки, повозки и деревья на аллее чернеют в слабеющем свете. Люди становятся темными фигурами, целеустремленно шмыгающими во мраке, словно мыши по полу ночью.

Сань полюбил гулять после захода солнца, поздно вечером или ночью. Из-под колес трамваев сыплются искры. Колокольчик звенит в темноте иначе – ближе и почти религиозно. Собак не так много на ночных улицах. Как и людей. Из кабаков и ресторанов довольно долго доносится шум, но когда публика из театров расходится по домам оживленно беседующими группками или парочками, похожими на покачивающиеся двухголовые существа, на улицах остаются только одинокие фигуры, торопливо скользящие из одного бледного круга под фонарем в другой.

Этой ночью луна сияет ярче газовых фонарей. Ее свет придает зданиям что-то особенное, они становятся похожи на пнантские кости или на части тела бога. Сань бродит по Копенгагену и вспоминает свою первую ночь в этом городе, когда китайцев везли в Тиволи. Неужели с тех пор прошло всего полгода? Он останавливается у дома, предназначенного под снос. В лучах луны кажется, будто в окнах первого этажа еще теплится свет, но сразу над ними – гора обрушившихся кирпичей.

Сань минует приземистое здание, похожее на конюшню, крыша которого вспучивается, словно купол на древней церкви. Открытия не мешают ему помнить Копенгаген таким, каким он впервые увидел его через щель в борту повозки для скота. Кто построил эти великолепные дома и дворцы? Коренные жители – те, кто создал этот город, должно быть, вымерли, и теперь Копенгаген заселила случайная кучка людей.

Он идет за луной через ночь. Вроде бы за ним снова крадется собака, но он не ускоряет шаг и не пытается отыскать ее взглядом. С чувством, что собака подбирается все ближе и ближе, Сань выходит на площадь и видит почти полную луну над церковью Спасителя. В лунном свете медная крыша колокольни матово сияет. Когда он пересекает площадь и углубляется в боковую улочку, он понимает, что его преследует не собака, а человек. Звук шагов эхом отскакивает от стен, и Сань, не удержавшись, оглядывается через плечо. Он видит темную фигуру в цилиндре и пальто. На узкой улочке темно, тут нет фонарей. Сань чувствует, как тело разрывают противоречивые порывы. Ноги хотят бежать. Мозг уже рассчитывает кратчайший путь до Лилле Страннстреде. Сердце хочет, чтобы он продолжал спокойно идти дальше. А желудок – вывернуться наизнанку. Сань видит Круглую башню над крышами домов примерно в том месте, где она и должна быть по его расчетам. Это немного успокаивает его, но гулкие шаги незнакомца приближаются.

– Стой! – кричит мужской голос. – Да, ты! Стой!

Сань останавливается. У него нет при себе ни единой монеты, ничего, что можно украсть. Вокруг ни души и не слышно ни звука, кроме шагов и дыхания незнакомца за спиной. Сань поворачивается к нему лицом; взгляд скользит по ряду темных окон здания поблизости: только в одном окне третьего этажа за занавеской горит свеча.

И вот уже мужчина стоит перед ним, угрожающе подняв указательный палец.

– Ты, – стонет он. – Это ты!

У незнакомца пепельно-серое лицо с темными кругами под глазами, две глубокие черные морщины прорезали щеки до самого подбородка. Глаза прозрачные, как стекло, желтоватые нижние зубы оскалены; от него сильно несет табаком и спиртным. Во всех чертах и движениях мужчины сквозит что-то безумное, но, когда он тянется к карману, Сань понимает, что не собирается ни кричать, ни бежать, ни защищаться. Все, на что он способен, – инстинктивно втянуть живот, если мужчина вонзит в него нож, или испустить слабый стон, если тот выстрелит из пистолета. Сань настороженно и в то же время рассеянно следит за рукой, а та, вынырнув из кармана, неожиданно сует ему визитную карточку.

– Приходи по этому адресу завтра вечером в одиннадцать часов, – хрипит незнакомец. – У меня для тебя есть работа. Тебе ничего не надо будет делать, просто сидеть тихо, как мышка. Я буду щедро платить тебе за каждые полчаса.