Текст книги "Другая ветвь"

Автор книги: Еспер Вун-Сун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 32 страниц)

41

Сань пережил еще один день в Тиволи. Он поднимает взгляд. Посетителей больше нет, остались только китайцы. Многим гостям недостаточно просто смотреть. Они хотят прикоснуться к чему-то китайскому. Сань давно уже взял за правило класть три бруска туши на дальний угол стола, чтобы самые смелые могли взять их в руки, рассмотреть надписи и печати на них, вместо того чтобы трогать самого Саня, кисточки или бумагу.

Он стирает с брусков жирные отпечатки пальцев. Затем кладет нефритово-зеленую тушечницу в кожаный футляр так, чтобы она не терлась о чашечку для мытья кистей, укладывает кисти на ширину пальца друг от друга и наконец сворачивает футляр в трубочку. Идет в барак и засовывает его под одеяло в голове матраса. Возвращается за квадратным столиком, заносит и его под крышу. Когда он наклоняется и ставит столик у окна, где-то чуть ниже пупка чувствует укол боли.

Сань ни словом не перемолвился с Хуаном Цзюем со дня нападения на Ляня; в тот день он все-таки перелез через ограду и пошел разыскивать Ингеборг. Очевидно, что его здесь терпят.

Почему нет? Каждый день он сидел за своим столиком в Китайском городке и с беспокойством и удивлением все больше понимал: даже самое позорное и бессмысленное в этой жизни может стать тягучей ленивой рутиной. Понимал он и то, что сам он терпит все это только ради Ингеборг.

Вчера, выйдя из домика на заднем дворе после того, как они любили друг друга, Сань пошел дальше по улице, к церкви. Запрокинул голову, и дым его сигареты поднимался вертикально в воздух. Как оказалось, спиралевидный шпиль заканчивался не просто позолоченным шаром. На самом деле этот шар был глобусом, на котором стоял человек, водрузивший на него флаг.

Сань решил поговорить с Хуаном.

Доктор стоит за длинным столом под навесом посреди площади. Он упаковывает свои инструменты, лекарства и целебные травы. У ножек стола танцуют на ветру несколько сухих листиков. Сань смотрит на цилиндрическую банку, в которой застыл в желтоватой жидкости геккон цвета слоновой кости. Большие выпуклые глаза ящерицы приняли тот же цвет, как будто она хотела полностью слиться с окружающей средой, ничем не выделяться в ней.

– Добрый день, Хуан Цзюй сянъшэн.

Хуан Цзюй не отвечает. Он окунает тряпку в миску с водой и тщательно протирает керамическую полусферу аптечного пестика. Потом долго и старательно просушивает пестик полотенцем. Закончив, пересыпает из ступки в белый холщовый мешочек голубоватый порошок.

– Хоу по, – наконец говорит он, не глядя на Саня. – Это кора магнолии от вздутия живота и для вывода шлаков. Что до меня, я никогда раньше не испытывал подобного. Здесь тяжело. Сам знаешь, что меланхолия может стать причиной воспаления легких. Мне приходится смешивать все, что есть. Снять жар, укрепить селезенку, стабилизировать печень, избавить от галлюцинаций – приходится делать все возможное, чтобы мы выжили в этой безбожной стране.

Хуан Цзюй завязывает мешочек и кладет в карман халата. Потом стягивает ворот у горла и смотрит по сторонам.

– Я считаю часы, оставшиеся до отъезда домой, как зерна в ладонях.

– Осталось двенадцать дней, – говорит Сань.

– И потом ты свободный человек?

Доктор не смотрит на него, но Сань кивает.

– Все дело в темноте, – говорит Хуан Цзюй и продолжает собирать свои вещи. – Половина из нас больны, а вторая половина страдают от европейской заразы, что засела у них в голове.

Его маленькие руки кладут баночки, укупоренные пробковым деревом, пипетки и колбы в небольшой ящичек с мягкой подкладкой. Он поднимает банку с белоснежными плодами рамбутана.

– Знал бы ты, сколько датчан спросили, не глазные ли это яблоки. Человеческие глазные яблоки. – Хуан Цзюй качает головой. – Это говорит кое-что об их собственных глазах, о том, как они видят нас.

Сань знает, что его избегают соотечественники. В их глазах китаец в нем все равно что растерт в ступке. Они не подпускают к нему мальчика, Ци. Иногда ему кажется, что Хуан Цзюй смотрит сквозь пальцы на его ночные похождения, но он не может знать этого наверняка. Вероятно, избитое лицо Ляня, его выбитый зуб и отрезанная косичка должны были послужить предостережением. Или же Хуан Цзюй допускал, что с ним, Санем, поступят еще хуже. Сань знает, что он не единственный китаец, у которого в голове засела «европейская зараза». Он не единственный, кто встретил датскую девушку. Но он единственный нашел Ингеборг. Он начинает думать о восторженном выражении ее лица, о ее отзывчивом на ласки теле, о том, как она преображается в такие минуты.

– Ты пришел сказать, что не поедешь домой? – вдруг спрашивает Хуан Цзюй.

Сань, кивает с жутковатым чувством, что другие знают о нем больше, чем он сам.

– Я и не сомневался. В этом весь ты.

Хуан Цзюй протирает стол, одновременно продолжая говорить:

– Если человек выбирает себе место для жизни, не принимая во внимание, насколько милостивы к нему местные жители, можно ли считать такого человека мудрым?

– Я не мудр, – отвечает Сань.

– Возможно. Как ее зовут?

– Ингеборг.

Хуан Цзюй по-прежнему бесстрастно протирает стол. Сань берет себя в руки и говорит о главном:

– Хочу предложить тебе половину моего жалованья, если ты позаботишься о том, чтобы вторую половину получила моя семья в Кантоне.

Хуан Цзюй двигает тряпкой по столу, словно рисуя узор, который Сань безуспешно пытается разгадать.

– Настоящий китайский художник рисует, не имея возможности что-то исправить, – говорит Хуан Цзюй и поднимает палец над сияющим чистотой столом. – Он следует морали и с ясной головой делает то, что правильно, как только кисть касается бумаги. Европейский художник способен обманывать и лгать, за работой он может быть ленивым и рассеянным, может просто все стереть и переписать заново, и на следующий день картина станет совершенно другой.

– Но китайский художник рисует одно и то же снова и снова, – возражает Сань. – Он копирует.

– Ты еще больше не в себе, чем я думал. Нет никакого копирования. Если только ты не чужой всему.

Саня словно ударили. У него внезапно так сильно кружится голова, что ему приходится ухватиться за край стола. Доктор только что швырнул его судьбу на стол перед ним, словно окровавленное свиное сердце.

Хуан Цзюй долго вглядывается в его лицо. Когда он наконец говорит, его слова звучат так, словно он прочитал мысли Саня.

– Вот тот мир, в котором тебе теперь придется жить. Но ты же на самом деле вовсе не художник, так?

– Нет. Я не художник.

– Тогда кто ты?

Сань смотрит на геккона в цилиндрической банке. На его большие бесцветные глаза.

– Муж Ингеборг.

42

У Саня нет с собой ничего, кроме одежды, что на нем, и все равно Ингеборг не может усидеть на месте от беспокойства. Она снова поднимается с постели и сначала стоит в дверях их маленького домика, а потом идет через двор к воротам, чтобы оттуда высматривать его. Китайский городок в Тивопи закрылся вчера, и сегодня китайцы отправляются домой. Сань пошел на вокзал, чтобы попрощаться со своими. Китайцы поедут на поезде до Корсера. Оттуда проследуют дальше, в Германию, а потом третий поезд повезет их до Антверпена в Бельгии. Там они сядут на торговое судно, на котором поплывут в Китай. Но Сань все еще не вернулся, и Ингеборг опасается худшего. Она дважды убралась в домике и теперь боится, что если продолжит оттирать стены, то они не выдержат и рухнут на нее. Она еще раз проверила те немногие вещи, которые он принес с собой из Тиволи, и, очевидно, все было на месте: от футляра с писчими принадлежностями до красивых вышитых туфель Саня. И все равно нужно пойти поискать его.

От улицы Святой Анны Ингеборг движется по Страннгаде к Торвегаде, где вливается в людской поток, текущий в сторону городского центра. Долго всматривается в трамваи второй линии, идущие к Суннбю, но не видит Саня в окнах. Когда она глядит на парусные суда и рыбачьи баркасы с моста Книп-пельсбро, то короткое мгновение думает о том, как младенцем лежала в дырявой лодчонке. А может, и нет. На другой стороне моста на ее пути попадается пара красивых лошадей из королевских стойл. Ингеборг петляет по городским улицам, а ее мысли петляют между различными версиями. Сань мог заблудиться. На него могли напасть. Он может быть уже на пути из Дании. Вокруг постепенно темнеет. Зажигаются фонари, улицы пустеют. Зато свет и звуки из окружающих домов и питейных заведений становятся навязчивей и заметней. Она слышит крики, женский смех и звон бокалов. Слышит пение скрипки и аплодисменты не в такт.

Ингеборг минует площадь, на которой возводят новую ратушу, и уже видит улицу Фаримагсвай и вокзал, когда ее вдруг охватывает уверенность в том, что Сань уже вернулся домой. Она разворачивается и спешит обратно в Кристиансхавн, на улицу Святой Анны. Практически вваливается в дверь и обнаруживает, что в домишке никого нет. Запыхавшись, садится на единственный в комнате стул, но так дом кажется еще более пустым, чем раньше. Вскоре она уже снова в центре Копенгагена и ноги сами несут ее вперед.

В небе давно уже погасли последние отблески заката. Все вокруг покрыла тьма. Тени и размытые желтые полосы света из окон способны превратить опрокинутую бочку в лежащего на земле человека, а выступ на стене дома – в профиль китайца. В одно мгновение Ингеборг кажется, что она видит Саня, в другое – что кто-то преследует ее. Но каждый раз это оказывается не Сань, а когда она быстро оборачивается через плечо, то понимает – позади никого нет.

Она отбрасывает волосы с лица и смотрит на свою руку – рука сильно дрожит. Поворачивает на Сторе Рейнегаде, чувствует порыв ветра, взметнувшего соломенную пыль, и тут же слышит гулкий грохот повозки, быстро несущейся прямо на нее. Кучер парит над козлами, словно черный орел с неправдоподобно сверкающей макушкой. Кричит на лошадей, копыта выбивают искры из брусчатки, а плеть щелкает в воздухе, как молния. «Сань, – думает она. – С ним что-то случилось!» Ингеборг замирает посреди дороги, а повозка продолжает нестись галопом. Она замечает рядом с кучером человека в такой же униформе и в таком же сверкающем шлеме на голове. Прежде чем отскочить в сторону, она успевает увидеть пену на лошадиных мордах и бриллиантовый блеск глаз за хлопающими шорами. «Чокнутая баба!» – слышит она крик кучера, видит кокарду на его шлеме и еще двух одинаково одетых людей в кузове повозки рядом с предметом, в котором угадывается пожарный насос. Только когда повозка проносится мимо, Ингеборг различает предупреждающий звон колокольчиков и понимает, что, вероятно, они едут с пожарной станции на Адельгаде. Где-то в Копенгагене пожар.

Повозка сворачивает налево у Готерсгаде, Ингеборг разворачивается и идет обратно к улице Святой Анны.

По пути она заглядывает в подворотню, потому что боится, что Сань лежит избитый где-то там, в темноте. И в то же время надеется на это. Ведь это будет значить, что он не уехал. Измученная, она останавливается, с трудом сдерживая слезы. Не была бы она так напугана, села бы прямо тут на землю и разрыдалась. Если он уехал, что у нее останется? Едва ли не лучшим в том времени, что она провела с Санем, было чувство освобождения, отрыва от прошлого и от той Ингеборг, которой она была прежде. Страх, который она ощущает, – это тот самый страх, что преследовал ее, словно кошмар, все детство, только теперь усиленный в десять раз. Страх быть покинутой.

В это мгновение она замечает, что в подворотне кто-то есть.

– Сань? – спрашивает она.

– Так его зовут? – раздается мужской голос.

Голос звучит невнятно – то ли от усталости, то ли от спиртного. «Бездомный, – думает Ингеборг. – Но и я по сути бездомная». Быть может, у нее получится откровенно поговорить с совершенно незнакомым ей человеком? Расскажет ему, каково ей, кто она такая. Поведает историю своей жизни и услышит его историю.

– Как вы оказались на улице? – спрашивает Ингеборг.

Судя по звукам, мужчина поднялся на ноги. Она слышит короткий кашель, стук деревянных башмаков по булыжникам брусчатки, различает силуэт. Мужчина куда больше и проворнее, чем она ожидала. Он бросается на нее. Ингеборг вытягивает руки перед собой, чтобы защититься. Или подхватить, если он начнет заваливаться на нее.

Мужчина хватает ее за плечи, и ей приходится попятиться, чтобы не упасть. Она чувствует запах пота от его тела и вонь перегара изо рта. Она делает еще один шаг назад, и они оба ступают во двор. На лицо пьянчужки падает лунный свет, и Ингеборг узнает его. Широкие, заросшие щетиной скулы, крупные белые зубы, нос с горбинкой, блеск маленьких, близко посаженных глаз и пшеничные волосы, торчащие из-под заломленной набок кепки.

– Рольф!

– Из-за одной неверной датской девушки, – смеется он хрипло. – Вот почему мужчина-датчанин теперь на улице.

Ингеборг пытается вывернуться из его хватки. Пока что ей не страшно, но Рольф крепко держит ее за плечи и притискивает к стене с такой силой, что у нее вышибает воздух из груди. Крик застревает в горле. Щеку колет его щетина, мокрые губы касаются ее горла. Она слышит, что он напевает песенку, словно за рутинной работой, которую необходимо выполнить. Ингеборг хватает воздух ртом и чувствует, что задыхается, когда он с силой стискивает одну из ее грудей, – будто не грудь, а легкие сдавил. Под ложечкой острая боль, и, кажется, на мгновение она теряет сознание. Рольф практически отрывает ее от земли, вбивая колено между ног. Носки ее обуви скользят по брусчатке. Странно, но ей удается сделать вдох, хотя для крика воздуха не хватает. Она чувствует тошноту и вкус крови во рту, в голове мечутся бессвязные мысли. Например: то, что происходит сейчас, – неслучайно, и ее ужас смешивается с подобием благодарности Рольфу за то, что своим нападением он показал ей, что она не такая. Она не шлюха. Но в то же самое время она будто видит происходящее со стороны, из окна, выходящего во двор. Тому, кто смотрит в него, наверное, кажется, что внизу – проститутка со своим клиентом. В конце концов, так ли велика разница, когда в мире столько всего происходит? А когда смотришь сверху, тем более ничего не поймешь. Сама она даже не знает, где находится: на Николайгаде или Адмиралгаде, и теперь ее ужас остр, как нож, вонзающийся под ребра. Она откидывает голову как можно дальше и с силой бьет Рольфа лбом в подбородок.

– Ай! Вот черт!

Она пытается укусить его за ухо, но захватывает ртом только волосы.

Рольф все еще крепко держит ее, запястья горят от боли. Он прижимает ее к стене пахом, и она не в состоянии двигать ногами. Но внезапно она может дышать, может говорить.

– Кто тебе заплатил?

Собственный голос кажется ей чужим. Она чувствует, что Рольф колеблется.

– Рольф, – говорит она, и это звучит почти мягко.

– Никто. Я сам, – говорит он и убирает от нее одну руку, чтобы вытереть сопли под носом.

– Нет, – говорит она. – Ты тут по поручению.

Хоть она и запыхалась, но говорит на удивление спокойно. Правда, не осознает до конца значение сказанного. Ее слова застают обоих врасплох. Рольф тяжело дышит.

– Тебе не обязательно это делать, – продолжает она.

– И это говоришь ты! – выкрикивает он, брызгая слюной ей в лицо.

Ингеборг закрывает глаза и напрягается в ожидании удара, но ничего не происходит. Она слышит неровный стук деревянных башмаков, открывает глаза и видит, как крупная фигура исчезает в воротах. Чувствует стену за спиной, но не чувствует своих ног. Словно ее подвесили на крюке.

Она сидит, поджав ноги, на единственном стуле в домике на улице Святой Анны: пятки на краю стула, руки обхватывают щиколотки. В груди и внизу живота все горит, хотя физическая боль давно уже прошла. Она не плачет. Странно. Сидит вот так, одна в этой халупе, и совершенно убеждена в том, что Сань ее не бросит. Его нет в поезде, везущем китайцев в Антверпен. И он, конечно же, не развлекался с ней просто так эти четыре месяца, чтобы было о чем рассказать приятелям в кабаке китайского города под названием Кантон. Не было такого, чтобы он пустился во все тяжкие, прежде чем вернуться домой к своей китайской невесте, у которой тоненькая фигура, закутанная в кимоно, и красивое треугольное личико с большими черными глазами и вишневым ртом. Тем более странно думать о том, что его вообще не было. В этом-то и заключается ужасное. Слабо и неясно она догадывается, что отсутствие Саня означает совсем иное. Вот почему ей так больно. Дело не в Рольфе. Даже если он в этом и замешан, то вряд ли подозревает, во что вляпался. Кто-то хочет поставить ее на место, доказать, что не все в этом мире вертится вокруг нее. Речь тут идет вовсе не о ней и Сане. Вот в чем весь ужас. Как будто кто-то насильно пытается вторгнуться в нее, используя свою власть.

43

Когда Сань выходит из здания вокзала, он словно распадается на части. Ветер продувает до самых костей, рой соломинок колет лицо, ледяной воздух полон ржаво-красных листьев. Он прищуривается и наклоняет голову, чувствуя теперь уколы в руку, придерживающую ворот. Не пройдя и дюжины шагов, он чуть не врезается в крупного мужчину, который идет, подставив ветру лоб. Оба одновременно поднимают глаза. У мужчины огромная голова, а нос напоминает гигантский фрукт личи. Сань видит, как на краснощеком лице сменяются чувства: недоверие, страх, протест и сарказм. Глаза мужчины слезятся. Несколько раз он утробно икает, а потом вдруг разевает рот и громко хохочет. Выкрикивает что-то непонятное, но таким тоном, словно Сань – его старый друг, которого он давно не видел. Снимает кепку и машет рукой. Сань улыбается и кивает в ответ. Не успевает он что-либо сообразить, как мужчина хлопает его по плечу и они в обнимку скатываются по лестнице, толкаются в какую-то дверь и оказываются в трактире.

Первое, что поражает Саня в маленьком полутемном помещении, – зловоние. Здесь воняет, как в свинарнике: мочой, аммиаком и соломой, и, хотя со смрадом смешиваются резкий запах керосина от висящих под потолком ламп и сладковатый аромат хмеля, Саню приходится дышать через рот. Следующее, что поражает его, – тепло. Снаружи несусветный холод, а внутри даже легким не по себе – настолько горячий тут воздух. За приоткрытой дверцей раскаленной колбообразной печи бушует огонь; поверхность барной стойки цвета эбенового дерева поблескивает от пролитой влаги. Дым медленно вьется в воздухе под источниками света, словно желтый туман. Посетители, сидящие за круглыми столиками, пялятся на Саня. Его огромный спутник восклицает что-то, и посетители смеются, поднимая кружки в честь Саня. Сань кивает, сложив перед собой ладони. Мужчина хлопает его по спине и ведет к ближайшему столику, где уже сидит женщина в платье с низким вырезом, ее рыжеватые волосы собраны в высокую прическу над напудренным лицом.

– Меня зовут Сань Вун Сун, – говорит Сань. – Рад с вами познакомиться.

Женщина прыскает в кулачок, и Сань не уверен, то ли он что-то неправильно сказал, то ли причина смеха в чем-то совсем другом.

Официант ставит на стол бутылку, и новый друг Саня что-то серьезно говорит ему и женщине. Поднимает бутылку и наполняет три маленькие рюмки. Сань обращает внимание на огромные руки мужчины: ногти – как головки гвоздей, вбитых в кончики больших мясистых пальцев.

– Ваше здоровье!

Сань опрокидывает свою рюмку по примеру остальных и чувствует, как самогон согревает его до самого желудка.

– Ха! – восклицает довольно здоровяк и снова наполняет рюмки.

Его зовут Свен, и он занимается тем, что носит что-то тяжелое на плече, – по крайней мере так понял Сань из его речи, произнесенной глубоким басом.

Девушку или женщину – Сань затрудняется определить ее возраст – зовут Йозефина. Что она говорит, разобрать совсем трудно. Саню приходится наклониться над столом, чтобы лучше ее слышать. В нижней челюсти у нее не хватает пары зубов, а один глаз косит, так что и не поймешь, к нему ли она обращается. Каждый раз, закончив фразу, она улыбается, демонстрируя глубокие ямочки на щеках. У нее раскатистый смех, напомнившей Саню о птице, что сидела у них в клетке на бойне. Каждый раз, когда Йозефина наклоняется вперед, ему открывается вид на ее декольте – черную расселину между грудями, на дне которой как будто что-то поблескивает, словно жемчужина. Быть может, это медальон, а может, просто кажется. Сань старается не смотреть туда; почему-то ему вспомнилась история о журавле, который сует голову под воду, но уже не в силах ее вытащить.

Свен поднимает рюмку, и они снова пьют.

Сань находится в центре внимания. Все больше и больше людей подходят ближе, чтобы посмотреть на него, а потом исчезают из поля зрения. Некоторые осторожно дотрагиваются до него. Пожилой мужчина с трясущейся нижней губой долго рассматривает Саня, а потом, разочарованный, выходит из заведения. Сань вежливо смотрит всем в глаза и здоровается. Дома он сидел в кабаках с газетой в руках и разглядывал иностранных моряков. Он вспомнил человека, мочившегося с барной стойки, и его охватывает странное чувство, будто ничего этого не было на самом деле. Будто его кантонские воспоминания – просто байки, которых он наслушался в подвальной распивочной.

Они продолжают выпивать, и Сань уже привык к вони. Теперь его дом не в Кантоне, а тут. Ему нужно узнать эту страну, этот город и этих людей.

– Господин Свен, – начинает он, и его соседи по столу чуть не лопаются от смеха.

Сань пытается говорить по-датски, но у него плохо получается. Тогда он пробует по-английски, но его не понимают. За барной стойкой сидит худой мужчина в какой-то форме. Он немного знает английский и переводит пару раз сказанное Санем. Свен терпеливо кивает, будто соглашаясь со всем, или же громко хохочет, если что-то вдруг кажется ему смешным. Йозефина равнодушно подпирает ладонью щеку. Иногда поднимает рюмку и произносит тосты.

Раздаются звуки губной гармошки, и кто-то заводит песню. Все начинают подпевать. Свен и Йозефина берут Саня под руки и раскачиваются туда-сюда. Сань не понимает ни слова этой монотонной песни, но они трое словно становятся одним целым. За песней следует тост, Йозефина закидывает косичку Саня на плечо и теребит ее на потеху публике. Сань расцветает широкой улыбкой.

Он захмелел, однако кивает и вежливо благодарит, когда перед ним ставят новую рюмку, ведь отказываться неприлично. Стоило Саню осушить ее, спиртное прошибает его до самых кончиков пальцев.

На столе появляется новая бутылка. Сань видит, как Йозефина вытаскивает из декольте позолоченную ложку и протягивает ее официанту, словно все это время она держала ее там для него. Свен откидывается назад, ревет от смеха и стучит кулаком по столу. Рюмка Саня опрокидывается. Жидкость бежит извилистым ручейком к краю стола и капает на пол рядом с его стулом.

Сань приходит к выводу, что должен попытаться Ему так хочется рассказать им про Ингеборг Он начинает говорить и, к своему удивлению, обнаруживает, что на этот раз слова складываются как надо. Он довольно точно и ясно рассказывает им, кто такая Ингеборг и что она для него значит. В следующее мгновение кажется, что слезящиеся глаза Свена вот-вот вылезут на лоб над разинутым ртом; здоровяк со смехом откидывается назад.

– Его зовут Ингеборг! – ревет он.

По помещению прокатывается хохот. Сань слышит птичьи трели, исходящие изо рта Йозефины, и у него кружится голова, когда он решает встать. Он поднимается, кивает на прощание Йозефине, Свену и всем остальным. Ему приходится прищуриться, чтобы спокойно и прямо дойти до двери.

Шатаясь, Сань выходит на улицу, но ему приходится прислониться к стене здания. Холод бьет его в лицо, теснит обратно. Он замечает что-то справа, потом что-то слева. Это что-то описывает дугу и тянет его тело за собой, он кренится то вправо, то влево. Так повторяется несколько раз. Наконец Сань выпрямляется. Мысли в голове, возникнув, набирают скорость и исчезают, не успев толком оформиться. Он с трудом выравнивает дыхание и постепенно обретает контроль над зрением. И осознает, где находится. Перед ним арка, на которой написано: «Тиволи». Теперь ему не надо прятаться, он свободный человек. Сань старается глубоко дышать, чтобы ощутить свое тело. Дыхание вырывается изо рта неровными облачками, словно дым из трубы поезда, что увез китайцев. Прошло всего несколько часов с тех пор, как он был на перроне, а кажется, будто миновали годы.

Мысленно Сань снова переносится на вокзал. Поезд стоит под деревянным арочным сводом. На перроне кроме него небольшая группка китайцев, несколько девушек-датчанок с платочками в руках и какой-то человек с блокнотом. Остальные китайцы уже сидят в поезде, в тесных купе, где их багаж навален чуть ли не до самого потолка. Двое китайцев высунулись из окна и говорят с датчанками. Он не видит ни Ци, ни Ляня, но зато видит Хуана Цзюя. Сань держит в руках конверт со скромным жалованьем, заработанным за сезон. Доктор ни во что его не ставит, поэтому можно предположить, что деньги никогда не дойдут до его семьи, но других вариантов нет. Он улучает момент, встает перед Хуаном и протягивает ему конверт.

– Хуан Цзюй сяньшэн, прошу тебя, – говорит Сань, глядя ему прямо в глаза. – Половина тебе, половина – моей семье.

Доктор смотрит на него сверху вниз с презрительной складкой у рта.

– Вун Сун Сань, ты никого не уважаешь. Ты человек, который приносит несчастье всем, и ты мне противен. Ты бремя для своей семьи и уже достаточно ее опозорил. Поэтому твои родственники должны получить твое жалованье полностью.

Сань склоняется в глубоком благодарном поклоне. Потом выпрямляется и оглядывает полупустой перрон, словно надеется найти что-то, что напоминало бы ему Кантон.

– Скажи им, что я умер, – говорит он.

Хуан Цзюй смотрит на него устало и непонимающе.

– Но ведь так и есть, – отвечает он.