Текст книги "Другая ветвь"

Автор книги: Еспер Вун-Сун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 32 страниц)

65

Вечная битва против врага, армия которого в сто раз больше, чем количество жителей в этом городе, которого сложно поймать и который обычно нападает среди ночи.

Клоны.

Все четыре ножки кровати стоят в консервных банках, полных керосина. Ингеборг заткнула все щели и отверстия в полу и стенах вымоченными в керосине тряпками. Она даже вымазала потолок над кроватью этой вонючей жидкостью. Сань принес сноп соломы для матраса, а Ингеборг выстирала постельное белье во дворе. Теперь кровать высится у стены белым нетронутым сугробом.

Ингеборг сидит на табурете у печки и массирует колени. Это началось прошлой зимой. С наступлением холодов у нее болят колени после многократных походов вниз-вверх по лестницам с тяжеленной корзиной белья. По утрам ей трудно сгибать пальцы. У нее улучшается настроение, когда она смотрит на кровать. Новая кровать, новый год, 1906-й.

Сань стоит у окна и смотрит на демонстрацию внизу. До Ингеборг доносятся невнятные крики и иногда звуки, похожие на барабанную дробь.

Что-то заставляет ее подняться и подойти к кровати. Черная точка величиной с булавочную головку посреди нетронутой белизны. Она наклоняется так низко, что различает краснокоричневую головку и ножки клопа, хватает его и раздавливает между большим и указательным пальцами. Подходит к окну, открывает задвижку свободной рукой и выбрасывает клопа на улицу. Холодный ветер врывается внутрь вместе с криками толпы и барабанным боем. После демонстрантов в тонком слое снега остается темный след.

Ингеборг спешит закрыть окно, беспокоясь о здоровье Саня. Он ежится, прижимая подбородок к груди, возможно, подавляет кашель.

Видит ли он там вообще что-нибудь?

Сквозь запотевшее стекло в полосках влаги демонстранты кажутся танцующими тенями, идущими по дну темного оврага. Ингеборг достает тряпку из передника и вытирает влагу сначала с холодного стекла, потом с черного трухлявого подоконника. Когда ветер дует прямо в окно, кажется, что между комнатой и зимой не больше, чем тонкий лист бумаги.

– Против чего выступают эти люди?

– Против того, что кто-то значит больше, чем все остальные, – отвечает Ингеборг.

– Это порядок?

– Порядок? – повторяет она, сомневаясь, что именно Сань имеет в виду.

Сань ничего не объясняет, поэтому она говорит:

– Город растет, а с ним растет и разница между богатыми и бедными.

– Ошибка?

– Не ошибка. Копенгаген – это машина, которая размножает саму себя.

Ингеборг не знает, откуда к ней приходят эти слова, не знает, что она хочет ими сказать. Она поднимает голову, но опускает взгляд, словно ищет в своем теле что-то, что могло бы под твердить ее заявление. Что-то, что заставило бы ее спуститься по лестнице и присоединиться к демонстрации. Но все в ней стремится остаться тут, с Санем. Наверное, она где-то вычитала это.

Сань все еще смотрит вниз, на улицу, когда говорит:

– Копенгаген – старая женщина, красивая и холодная?

Ингеборг не знает, когда впервые заметила это. Сань выглядит бледным. Хотя для китайца это, наверное, невозможно. В те дни, когда Сань много кашляет, его лицо покидают все краски. Но когда он просыпается после хорошего ночного или полуденного сна, когда пьет и ест, к нему возвращается золотистое сияние.

– Давай заварю чай?

– Я сам заварю чай.

– Тогда я принесу воды, а ты займешься чаем.

– Я просто стою тут у окна… как птица, – говорит он.

– Ну, тогда смотри за клопами, – говорит Ингеборг, вешает мокрую тряпку на спинку стула у печки и берет ведро за ручку.

Ей больше по душе, когда она уходит, а он остается, и все равно она оборачивается и смотрит на его темный силуэт у окна.

На лестничной площадке изо рта у нее облаком идет пар. Движется она слегка согнувшись, не распрямляя ноги до конца, чтобы не разбудить боль в коленях. Ступеньки скрипят под ногами, словно хрупкий лед. На левой лодыжке повязка: напоролась на длинный гвоздь на бельевом чердаке. Рана очень долго не заживает, будто ничто не в силах зарасти во влажном и холодном климате. Единственное, что растет, кроме числа клопов, – волосы и ногти Саня. Ингеборг кажется, что она видит, насколько выросли его похожие на перламутр ногти за одну ночь. Ногти на его изящных руках – словно самостоятельные существа, твердые, гладкие и почти невосприимчивые к грязи. Сама она стыдится своих ногтей – маленькие и неровные, грязные, вдавленные в красную морщинистую плоть рук. Но если она говорит об этом, Сань берет ее руки и подносит к губам, и, когда он целует их, она обращает внимание, насколько у него длинные ресницы. Скоро ей придется и их подстричь.

Спустя пару месяцев после нападения волосы Саня отросли достаточно, чтобы собрать их в косичку. Сначала в небольшой хвостик на шее, потом – в длинную черную ленту вдоль спины. Вскоре он снова стоит в солнечных лучах у окна и долго расчесывает свои волосы. Он не хочет говорить о нападении или заявлять в полицию. Отмахивается от происшедшего, будто упал в водосточную канаву и разбился почти до смерти. Сань не выглядит напуганным, просто криво улыбается, словно его застигло ненастье. Ин-ге-борг. Как можно обвинить в чем-то непогоду?

Как только косичка снова отросла, он начинает выходить на улицу, когда захочет. Иногда Ингеборг кажется, что она замечает, как он морщится от боли, когда садится в определенном положении, прижимая правую ладонь к ребрам на левом боку. Ингеборг не раз думала, не замешаны ли в этом те двое, хотя и понимает, насколько это абсурдно. Весь этот город полон мужчин с недобрыми намерениями.

Свет постепенно меркнет, хотя до вечера февральской субботы еще далеко, и кажется, что во дворе, на дне которого стоит и смотрит вверх Ингеборг, давно наступили сумерки. Легко можно усомниться, дотягиваются ли сюда вообще солнечные лучи. Она прислушивается, но не слышит демонстрантов: ни криков, ни малейшего отзвука барабанов. С неба бесконечно медленно падают огромные редкие снежинки.

Колонка взвизгивает, как раненый зверь, когда она берется за ледяной рычаг, у них есть чай, немного картошки и они сами. У нее кривится рот. И да, еще клопы.

Когда она ставит ведро под ржавый кран, она замечает движение в подворотне. Первая ее мысль: «Те двое», – тут же сменяется другой, потому что она понимает, что это женская фигура. Теперь Ингеборг думает: «Какой счет она принесла?» Отмечает, что это молодая девушка. Не ее сестра Бетти София. Другая, посланная кем-то, кому они задолжали. Тут Ингеборг приходит в голову мысль, что незнакомка, возможно, зашла в подворотню передохнуть. Возможно, она работает семь дней в неделю с раннего утра до позднего вечера. Падает на постель в ледяной каморке размером с гроб и едва успевает почувствовать под собой матрас, как уже снова должна вставать. Единственный отдых для нее – пять дней летом, когда ей разрешают навестить родных в деревне и помочь со собором урожая, и еще те короткие перерывы, которые она делает тайком, прячась в подворотне вроде этой. В таком случае Ингеборг будет последней, кто погонит ее прочь.

Долгое хрупкое мгновение, похожее на снежинку перед ее лицом, Ингеборг видит в незнакомке подругу. Она выпускает рычаг колонки и идет к воротам. Девушка закутана в платки, словно мумия. Теперь Ингеборг различает, что она держит что-то в руках. Она принесла им еды? Но кто послал ее? Даниэльсены? Одна из состоятельных семей города? Те, кто приглашал Саня в Сендермаркен, чтобы за столом присутствовала диковинка?

Девушка стоит неподвижно.

– Ты Ингеборг? – спрашивает она.

– Да. А ты кто?

– Ты знаешь китайца… Саня?

– Ты знаешь Саня?

Голос Ингеборг звучит будто эхо сказанного девушкой.

– Это его, – говорит она.

– Ты о чем? – спрашивает Ингеборг.

– Просто возьми.

Девушка протягивает сверток, Ингеборг машинально поднимает руки и ахает, не в силах выговорить ни слова. Она стоит в подворотне и смотрит вслед незнакомке, выходящей за ворота, повесив голову. Сверток теплый и весит больше, чем хлеб. Когда что-то шевелится в руках, Ингеборг чуть не роняет свернутый из одеяла кулек и делает шаг назад. Она слышит внутри чмокающий звук и видит клочок угольно-черных сальных волос.

Ребенок. Она зажмурилась и покачала головой, но сомнений нет.

Ингеборг держит сверток на вытянутых руках. Пошатываясь, идет обратно к колонке. Вспоминает, как в детстве они с Петером стояли у колодца на Тагенсвай и смотрели, как камушки падают вниз, чтобы услышать далекий всплеск. Мысль вызывает у нее смутное беспокойство.

Она входит в квартиру, посматривая на свои руки и удивляясь, как это она одновременно смогла удержать и ведро, и ребенка. Сань отворачивается от окна, но Ингеборг не поднимает глаз. Сначала ставит ведро у жарко полыхающей печки, а после короткого колебания кладет сверток с младенцем на кровать.

– У тебя родился ребенок, – говорит она, подходя к окну.

Кажется, ее удивляет, что Копенгаген все еще там, внизу. Темный след, оставленный демонстрантами, постепенно исчезает под тонким слоем снега. Она чувствует взгляд Саня на своем лице, но сама не может смотреть на него.

Он не подходит сразу к ребенку. Скользит вокруг стола и садится на корточки перед печкой, подбрасывает в нее пару щепок и смотрит в огонь, потом наливает воду из ведра в чайник и ставит его кипятиться. Подготавливает чайные листья, кувшин, чайнички, мисочку. Сгибается, заходясь в кашле.

Ингеборг уже забыла, как выглядела эта девушка. Она никогда не сможет узнать ее на улице. Помнит только мокрые бегающие глаза и покрасневший кончик носа. Она понятия не имеет, как выглядит ее тело, упрятанное под многими слоями одежды. Ингеборг тошнит, когда она представляет Саня голым рядом с другой женщиной, и все же она не может остановить поток мысленных картинок. Она видит его голову между незнакомых бедер, чужие пальцы на его косичке и белый зад, который раз за разом скачет на нем, видит, как чей-то взгляд блуждает по его безволосой золотистой груди, поднимается по тонкой шее к красивому напряженному лицу с закрытыми от наслаждения глазами.

– Как ее зовут? – спрашивает Ингеборг.

– Это мальчик, – говорит Сань.

Ингеборг слышит, как Сань моет руки, и видит уголком глаза, как он приближается к кровати. От ее дыхания на стекле появился большой запотевший овал. Она задерживает выдох, пока ребенок не испускает кудахчущий звук, от которого губы Ингеборг невольно растягиваются в улыбке. Она улыбается, чувствуя, как по щекам бегут слезы.

Она плачет, потому что понимает: ничто не будет так, как она мечтала. Но есть и другая причина для слез. Она плачет еще и от облегчения. Ее просто распирает от счастья. Никогда еще она не чувствовала себя настолько живой и свободной, как в этот момент.

Ей вспоминается кошмар, который она пыталась забыть и который неясной тревогой затаился в теле. Ей снилось, что она проснулась от жуткой боли внизу живота. Она не стала будить ни Саня, ни Теодора, ни Дортею Кристину, ни других членов семьи – в ее сне они жили все вместе – и с трудом добралась до туалета во дворе. Когда она уселась и задрала нижнюю рубашку, между ее бедер высунулась пара окровавленных когтей. Она закричала, и из нее вылезла слепая покрытая чешуей голова. Чем громче она кричала, тем дальше тварь проталкивалась наружу.

Когда они с Санем любили друг друга, что-то в ней противилось этому. Вот почему она прибегала к уловкам до, во время и после соития. Она боялась забеременеть. В ее голове гремели слова: нельзя смешивать расы. Ей все уши прожужжали об этом. Что это все равно что смешивать воду и растительное масло; хуже, от этого родятся дегенераты со слишком короткими руками и ногами или вовсе без них, с молочно-белыми глазами, обрубком языка во рту и изуродованными половыми органами. Когда она читала об этом, то начинала думать, что ее живот просто взорвется. А на заднем плане маячила установка, полученная от Теодора, Генриетты и всех остальных: твоя цель – матка. По большому счету все, для чего ты живешь, – это роды. Без них ты – ничто.

Они заставили ее бояться, что она родит чудовище. Теперь на ее кровати лежит ребенок. Ингеборг чувствует: несмотря на тоску по рухнувшей мечте, в ней растет желание – она хочет Саня всего и полностью. Они лгали – Сань доказал обратное. Своим особым, противоположным способом. Который понимает только она. Она может положиться на него.

66

– Откуда ты знал, что это мальчик?

– В моем роду тысячу лет первым рождался мальчик.

– Это твой ребенок. Ты должен дать ему имя. Китайское имя.

Он думает о своем брате, о Чэне. Но нет. У ребенка должно быть датское имя.

– Давай выбери уже что-нибудь. Сейчас, Сань.

Он бы хотел, чтобы у него самого было такое легкое дыхание.

– Оге.

– Оге? Почему?

– Я проходил мимо таблички. На ней было написано: «Оге». Хорошо?

– Хорошо, что Оге спит.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Фредериксхавн, 1906–1909 годы

67

Мерные удары колокола разносятся над водой, и Ингеборг пытается сделать глубокий вдох. Есть какое-то чувство свободы в том, что она не знает, что это за колокольня. Она видит длинный шпиль в окружении еще четырех, поменьше; серый шифер на крышах влажно блестит. Красивая церковь с арочными окнами стоит на невысоком холме, при таком освещении кажется, будто она песочного цвета.

На письмо ответила Ингеборг. Она не знает, как долго Сань носил его в кармане. Письмо написал человек, который выкупил гостиницу, и теперь он предлагал Саню работу. Единственное, что она смогла выпытать у Саня, – он познакомился с этим человеком в кабаке. В письме она назвала себя «невеста Саня Вун Суна». Через три недели пришел ответ. Их с радостью примут. Сань сможет тут же начать работать кельнером.

Ингеборг замечает приземистую белую башню с бойницами и красной черепичной крышей. Скаты крыши – как у пагоды. Башня расположена ближе к воде, чем церковь. По обе стороны от нее тянутся высокие и узкие деревянные сараи, а дальше открывается вид на городок. Слева – длинный холм, который вскоре остается позади, и небольшие озера.

Пароходик, приближающийся к пристани, подбрасывает на волнах, и она опускает взгляд. Все, что они взяли с собой, лежит перед ними, прикрученное веревками к палубе.

На скамье рядом с Ингеборг крепко спит Оге, запеленатый в одеяло. Его закрытые глазки похожи на щели, черная челочка лежит на лбу косым шлемом. Этот мальчик – ее доказательство. Сань пожертвовал всем ради нее, но и она принесла жертву Ради Саня. Тут еще и другое. Ингеборг самой трудно в это поверить, но присутствие Оге неожиданным образом успокаивает ее. Каждый раз, когда она нянчит мальчика, грусть медленно, будто дым, наполняет все ее существо, но в то же время она Чувствует облегчение и душевную полноту, от которых на гу ах появляется улыбка. Так не должно быть, но этот совершенно чужой для нее ребенок – доказательство того, что именно это и есть ее жизнь.

Ингеборг поднимает глаза. Она надеется, что здешний свежий воздух будет полезен здоровью Саня. В последние полгода ему становится хуже и хуже. Каждое утро начинается с ритуала кашля, словно его легкие так же хрупки, как его тонкие запястья.

Ингеборг никогда раньше всерьез не думала об этом – что можно уехать из Копенгагена и начать жизнь заново, в совсем другом месте. И вот теперь они приближаются на пароходике к незнакомому городу. Она сидела с картой на коленях и вела пальцем от Копенгагена через все королевство в землистобежевых тонах, от города к городу, отмеченных пустыми кружочками, а кружочки эти соединены между собой разветвленной сетью черных линий. Названия некоторых городов ей знакомы, но о большинстве она никогда даже и не слышала. Через Зеландию, через весь Фюн и Ютландию. Суша окружена водой, фьорды и озера обозначены короткими голубыми линиями, голубые круги и спирали похожи на отпечаток пальца. А ее палец продолжал движение вверх по Ютландии, почти до самого края карты. На побережье, у моря, название города – Фредериксхавн.

Ингеборг медленно моргает. Другой город. Так легко. Здесь те двое не будут стоять в каждой подворотне. Здесь никто не знает, что Оге не ее ребенок. Пустой кружочек, который ты сам можешь заполнить.

Порт похож на каменные клещи: два внешних мола словно пытаются схватить корабли и затащить в укрытие, спрятать от морской стихии. Ингеборг передается облегчение, охватившее пассажиров на борту: они говорят оживленнее и оглядывают свои пожитки – теперь у них есть уверенность, что путешествие завершилось благополучно. За первым рядом огромных валунов гавань разделена длинными каменными молами на несколько заводей, где покачиваются на воде суда. Пароходик скользит мимо леса мачт: рыболовецкие катера, кечи, йолы, рыбовозы и почтовые лодки. У берега на воде лежат бревна, похожие на крокодилов в африканской реке, – Ингеборг как-то видела картинку в книге. Вскоре она уже может разглядеть людей за работой. В одном месте не менее дюжины мужчин вытаскивают на сушу парусник, осторожно вращая колесо огромной лебедки. В другом – строят новое судно, опутанное лесами, поддерживающими узкую платформу, по которой вдоль борта движутся рабочие. Корпус корабля из изогнутого и обструганного светлого дерева чем-то напоминает человеческие ребра.

– Спасибо, Сань.

Ингеборг оборачивается к Саню, сидящему по другую сторону от Оге. У него все та же поза – сидит, выпрямив спину и положив ладони на колени, смотрит прямо перед собой.

– Как ты думаешь, Сань, это гостиница «Дания»? – спрашивает Ингеборг и указывает на средний дом в ряду из трех, на площади, выходящей к гавани.

Дом на этаж ниже соседей, но значительно шире их. По фасаду между окнами первого и второго этажа тянется надпись, но Ингеборг пока что не может ее различить. Напрасно глаза пытаются сложить расплывающиеся буквы в ожидаемое – «Гостиница "Дания"». Там же, на площади, растет величественный дуб, крона которого возвышается над трубами самого высокого из трех домов, и Ингеборг невольно представляет, как их маленькая семья сидит под этим деревом. Солнечные лучи пронизывают листву, набрасывая пятнистый узор на их одежду, на руки и щеки, на личико еще одного ребенка, щурящегося от яркого света и смеющегося беззубым ротиком при виде мерцающего чуда.

Сань будто читает ее мысли. Он кладет ладонь ей на живот.

Ингеборг вспоминает свое первое свидание с Санем в лодке на озере Сортедам. Она никогда еще не плавала по морю – лодки на прудах и озерах Копенгагена не в счет. К собственному удивлению, она не страдала морской болезнью в эти дни. Сань выглядел бледно, а некоторые пассажиры просто висели, перегнувшись через борт, пока другие, плотно сжав губы, нетвердой походкой прогуливались по палубе. Ингеборг не может отбросить мысль о том, что справиться ей помог ее живот.

Тут она понимает, что колокольный звон не может продолжаться так долго. То, что она слышит, – бесконечный звук ударов молота по железу, доносящийся с верфи. Она поднимается на ноги. Она беременна. Подумать только, как просто начать все с начала.

68

Потолок в большом зале ресторана гостиницы «Дания» зеркальный. Когда Сань поднимает голову, он видит самого себя. Странно обрезанную фигуру со скошенным треугольником лица; человечек вытягивает шею, будто голодный птенец в ожидании пищи.

Управляющий гостиницей Мариус Кристенсен принял Саня и его семью с распростертыми объятиями. В прямом смысле: он обнял китайца по прибытии. Они не виделись после случайной встречи в кабаке в Копенгагене, но Мариус Кристенсен говорит с Санем, как со старым приятелем. Он отрастил бороду, борода темнее и жестче, чем его светлые растрепанные волосы, лицо округлилось, но Сань узнает жизнерадостную жестикуляцию. Мариус Кристенсен не способен сидеть спокойно, он словно все еще находится на качающейся палубе.

Их поселили в одном из десяти номеров «Дании»; номер выходит окнами на маленькую шющадь. Приземистое здание, которое Ингеборг видела с палубы пароходика, принадлежало конкурентам, там располагалась гостиница «Симбрия», а «Дания», чуть поменьше «Симбрии», находилась в квартале, начинающемся от угла Сеццергаде и Хавнегаде. В этом квартале чего только не было: солидные каменные здания, а рядом каркасные флигели, торговые лавки, конюшни, большой пакгауз, уборные и депо. Из окна их комнаты виден лес мачт, торчащих над черепичными крышами, а еще дальше – мерцающая гладь моря. Первую неделю Сань принимал крики чаек за плач Оге.

Чаек во Фредериксхавне полным-полно, а вот китаец – только один. Когда Сань накрывает на стол в зале ресторана, также выходящем окнами на площадь, он видит черные тени, движущиеся совсем близко от окон и замедляющие шаг, чтобы хоть краем глаза посмотреть на живого китайца. Дети прижимаются носами к стеклу, до него доносятся тоненькие невнятные голоса и смех. Иногда они стучат по стеклу, а потом деревянные башмаки удирающих озорников клацают вниз по Сендергаде. Сань принимает все с улыбкой. Движения у него размеренные. Он идет по неровной брусчатке двора, набирает воды в колодце, возвращается в ресторан, проходит через него, открывает зеркальные двери, ведущие в вестибюль, и выходит на Сендергаде. Тряпкой он отмывает с окон жирные пятна, отпечатки ладоней, лбов и носов. Порой он слышит, как конная повозка, велосипед или изредка автомобиль замедляют скорость, проезжая мимо. Сань не изменяет себе. Он оборачивается, улыбается и вежливо кивает, кто бы там ни был. Некоторые отвечают на приветствие, другие спешат прочь, а кто-то и беззастенчиво разглядывает его.

Сань – местная достопримечательность. Пусть обзавидуются хозяева «Симбрии» и «Хоффманне», самой дорогой гостиницы в городе. Сань выходит на работу в традиционном китайском костюме, и люди толпой валят в ресторан «Дании», чтобы там их обслужил китаец. Саню становится тепло на душе и в то же время слегка неловко, когда Мариус Кристенсен называет его мой китайский друг. Мариус Кристенсен очень внимателен к Саню. Он подходит к нему и хлопает по плечу, пока тот накрывает на стол.

– Все хорошо, Сань Вун Сун? – спрашивает он.

– Да, господин Мариус Кристенсен, – отвечает Сань.

– Прекрасно, Сань, – говорит Мариус Кристенсен. – А как дела тут за столом? – обращается он к посетителям. – Все довольны едой?

Диалог повторяется у каждого столика в течение всего вечера. Будто это номер, который они оба заучили. В первый день Сань по ошибке назвал шефа господин Кристенсен Мариус. Но управляющий не разозлился. Не говоря ни слова, он чуть изменившимся взглядом посмотрел на Саня, потом мягко улыбнулся и предложил и дальше звать его господин Кристенсен Мариус. Но нет, на такое Сань не способен, он хочет делать все правильно, говорить в правильном порядке, но иногда он слышит, как его работодатель рассказывает историю о господине Кристенсене Мариусе к вящему веселью клиентов. А рассказав, господин Кристенсен Мариус хлопает Саня по плечу еще раз.

Сань работает с утра до вечера. Когда последние гости уходят, пошатываясь, невнятно бормоча или громко и самоуверенно переговариваясь, он запирает за ними дверь, наводит чистоту, тушит свет и садится на стул у задней стены. Он пытается сделать глубокий вдох, чтобы кислород заполнил грудь и прошел дальше, в живот. Но у него не получается. Он может только коротко хватать ртом воздух, и тот едва доходит до грудины. Сань слабо улыбается сам себе. Наконец он обходит столики и, поправляя стулья, замечает собственную скользящую тень в зеркале потолка. Бесшумными шагами поднимается в комнату. Ингеборг спит на узкой кровати с Оге, но у Саня голова все еще кружится, а сердце стучит слишком сильно, чтобы уснуть. Он садится на жесткий стул у окна и смотрит, подавляя кашель, на пустынную площадь и дальше – на серебристо-серую массу моря за темными горбами крыш. В такие моменты он не может отогнать от себя эту мысль: «Неужели я снова выставлен напоказ?»

Вот почему Сань исходил весь Копенгаген, вот почему теперь при малейшей возможности он начинает осваивать и этот северный город. Во время перерывов и отгулов он пытается сделать Фредериксхавн своим. Его прогулки имеют цель – сориентироваться на новом месте. И освободиться от себя самого. Он обходит площадь и идет дальше по выложенной булыжниками Данмарксгаде к Сендергаде, где видна длинная труба литейного завода и корпуса машиностроительного завода Хоумеллера. Слева от гостиницы «Дании» (ее адрес Хавнегаде, дом 2) расположена торговая лавка. Теперь ему нужно пройти через ворота с бронзовым колокольчиком на тройной деревянной двери, выкрашенной в зеленый цвет; дверь украшает вырезанный в дереве то ли цветок, то ли мотылек, а по сторонам от нее стоят растения в горшках. Сань движется по траектории, напоминающей расходящиеся круги на воде. Он идет по Асюльгаде, где в ряд расположены Баптистская церковь, Ложа Доброго храмовника и Клуб внутренней миссии. Методистская церковь на Ернбанегаде, Лоцманский дом с четырьмя трубами на Лоцманской улице, Скансегаде. Сань расширяет свой маршрут, идет мимо шлагбаума, пересекает наискосок железнодорожные пути и доходит до грунтовых дорог у форта Бангсбо.

По вечерам город словно вымирает. Сань идет по улицам, которые захватывает сильный ветер, рвущий, трясущий, все опрокидывающий на своем пути. Ему приходится наклоняться против ветра, и на губах чувствуется вкус соли. Но днем ветер слаб, а город полон жизни, особенно в районе порта. Стоит, однако, Саню приблизиться, суета затихает.

Рыбаки, скупщики и обыватели стоят, склонившись над уловом, на причале. Появляется Сань, и внезапно никому дела нет до рыбы. Сань подходит к мужчинам, неуверенно переминающимся на ногах. Он хочет научиться всему, понять, стать своим. Никто из них не выступает вперед, и Сань обращается к тому, кто выглядит старше остальных.

– Вы ловите любую рыбу? – спрашивает он.

Человек бормочет что-то в ответ, и улыбка, играющая на его губах, сразу делает его на десять лет моложе.

– Простите, – говорит Сань, – вы не подскажете, как называется эта рыба?

Короткий, совершенно невнятный ответ.

– Простите, не могли бы вы повторить, пожалуйста?

Звучит то же недослово, будто язык человека пытается имитировать бессильные удары хвоста плоской рыбины. Сань указывает на другую корзину в надежде услышать что-то более понятное, он напрягает слух и повторяет то, что слышит. Никакой ответной реакции. Один из мужчин кивает, отворачиваясь, но Сань не уверен, утвердительный ли это жест со стороны рыбака или выражение неловкости от всей ситуации; другой мужчина облокачивается на кол для донной сети и чешет бороду. Наконец Сань идет дальше по променаду вдоль северного мола, все еще пытаясь вытолкнуть новое слово изо рта. На конце мола он оборачивается и смотрит на город, церковь и порт.

Сань расширяет свой словарный запас всякими рыболовными и техническими терминами. Во время прогулок он упражняется в произношении, которое по-прежнему доставляет ему много хлопот, и придумывает способы запоминания новых слов. Он привязывает слова к определенным зонам во рту и положению языка. Огромный черный камень, эрратический валун, который всегда выглядывает из воды у мола, блестя на солнце, называют Одеялом или Подушкой коменданта. Иногда Ингеборг понимает, о чем говорит Сань, иногда она отчаивается понять его и просто качает головой.

Вскоре после переезда во Фредериксхавн настает великолепная солнечная погода, небо ярко-голубое и безоблачное, и Ингеборг с Санем решают пойти купаться.

Йолы и плоскодонки лежат вдоль пляжа, где несколько волнорезов под прямым углом уходят в воду. Стадо свиней роется в мокрых водорослях и плавнике, щетина на спинах блестит на солнце. Сань и Ингеборг идут дальше, минуют последний мол. Сань перешагивает через полоску высохшего пузырчатого фукуса и ступает на мелкий песок, рассыпающийся под ногами. Здесь море такое, какого Сань раньше никогда не видел: холодно-серое, соленое – и полное затаившейся под поверхностью мощи даже в этот безветренный летний день.

Оге спокойно спит в люльке из одеял. Сань выкапывает для мальчика ямку в песке в тени вытащенного на берег йола.

– Идем, – говорит он Ингеборг.

Сань чувствует, как скользят под ногами камни. Он ловит равновесие, балансируя руками, оборачивается и поджидает Ингеборг; та ступает осторожно, с опущенным взглядом, словно рассматривает свое отражение в воде. Саня наполняет неожиданная, почти детская радость, и он думает, что все это пойдет ему на пользу. То, что он здесь. Ему хочется брызгаться. Он вспоминает, как в детстве купался с Чэнем и другими братьями в Жемчужной реке. Но вместо того чтобы брызгаться, он протягивает Ингеборг руку. Он держит ее мокрую, на удивление холодную ладонь, и тут что-то побуждает его поднять взгляд. Щурится на солнце, и сперва ему кажется, что это кустарник или хвойные деревья в ряд на другой стороне дороги, но потом он видит, что это люди, целая толпа, глядящие в сторону пляжа.

– Они на нас смотрят, – говорит Ингеборг. – Что будем делать?

– Купаться, – отвечает Сань.

Но она уже выдернула руку и идет назад, к берегу, нижняя рубашка липнет к телу, живот и грудь отчетливо проступают под тканью. Она поскальзывается и почти падает, но удерживается на ногах и, склонившись вперед, неловко выбирается на пляж. Сань решает нырнуть. Он задерживает дыхание и подгибает под себя ноги. Под водой он открывает глаза, чувствует, как их щиплет, и вспоминает, как они с Чэнем ныряли раз за разом в Жемчужную реку со старой баржи. Легкие молят о кислороде, а он представляет, что Чэнь ждет его там, наверху, видит его мускулистое тело, его широкоскулое смеющееся лицо.

Голова Саня выныривает на поверхность. Он не в Кантоне.

Ингеборг быстро натягивает одежду за лежащим на берегу йолом. Сань чувствует, как капли с косички бегут между лопатками и вниз по спине. Ингеборг выглядит так, будто вот-вот заплачет от отчаяния, но Сань не в силах ей помочь. Внезапно она замирает.

– Как все сложится у Оге? – говорит она.

Сань смотрит на свои ноги, покрытые песчинками. Он не двигается, но не в знак протеста, а потому что при виде людских фигур там, на дороге, и округлого живота беременной Ингеборг, просвечивающего сквозь мокрую ткань, в голове у него зарождается мысль. Он прищуривается и стоит неподвижно. Он уже давно пришел к выводу, что любое озарение приходит внезапно и через речь – так, как ты способен его выразить; но оно будет казаться случайным и не заслуживающим доверия, если ты не чувствуешь, что озарение это родилось из глубин твоего существа. Что ты носил эту истину годами в своей душе, прежде чем она выразилась в словах. И вот теперь Сань открывает рот и выпускает слова наружу, обращаясь к Ингеборг на ее родном языке.

– Человек сам себе противоречит, – говорит он и смотрит на море. – Человек хочет, чтобы его воспринимали просто как человека, по одновременно отличного от всех остальных людей.