Текст книги "Другая ветвь"

Автор книги: Еспер Вун-Сун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 32 страниц)

12

Сегодня Китайский городок должен открыться для публики. Моросит дождь. Господин Мадсен Йоханнес носится туда-сюда, орет и раздает указания. Он нервничает, это бросается в глаза. Сань замечает – беспокойство передается остальным. Даже Хуан Цзюй в блестящем шелковом халате врача выглядит неуверенным. Все китайцы переоделись. На них паньлин ланъ-шанъ — традиционные костюмы, показывающие род занятий и статус. У некоторых китайцев костюмы были с собой, другим их выдал господин Мадсен Йоханнес. Китайцы рассыпались по всей территории городка, готовые развлекать публику, изображая повседневную жизнь. Однако они готовы и к возможному нападению и кое у кого под одеждой спрятано оружие.

Сань слышит крики рикш с площадки.

– Что мы будем делать? – спрашивает Ци.

– Выступать.

– Как выступать?

– Изображать самих себя.

Мальчик непонимающе смотрит на него. Сань переводит взгляд с купола, торчащего за Китайским городком, на колонны с аркой и надписью: «Американские горки». Он понятия не имеет, что это такое. У него по спине бежит холодный пот, когда он слышит женский крик, а потом резкий визг металла – такой громкий, словно точат сразу тысячу ножей. Один из китайцев залезает на дерево, чтобы посмотреть. Оказывается, это аттракцион.

На Сане костюм с высоким воротом, он сидит на улице за низким квадратным столом, на котором разложены бумага и принадлежности для рисования.

– А что мне делать? – наседает Ци.

– Ты должен играть. Какая у тебя любимая игра?

Мальчик возит по земле носом башмака.

– Ты что, никогда не играл?

Ци пожимает плечами.

Сань не мог заставить себя расспросить его о прошлом. Как расспрашивать, если он сам не хотел говорить о своем. Не для ребенка это – слушать, как он ходил в порт разыскивать отца и брата. В газетах он прочитал, что «боксеры» штурмовали Пекин. «Ша! Ша! Ша! – неслось отовсюду. – убей! убей! убей!» Целью были иностранцы в посольском квартале, но солдатам удалось оттеснить нападающих. Пекин был осажден, и каждый день приносил новые слухи о том, кто побеждает. Немецкого посла вроде бы убили по дороге к Цзунли ямэнь, министерству, отвечавшему за внешнюю политику, и коалиционные силы в составе пятидесяти тысяч солдат атаковали «боксеров». Ходили слухи, что город освободили и теперь правительственные войска преследуют участников восстания.

В тот день в порту царила обычная суета. Идут погрузка и разгрузка, в очередь выстроились повозки, загруженные тюками чая, тали переносят сети, полные ящиков, на причал, блеют козы, мелькают паланкины и рикши, фоном звучат крики и скрип подъемных механизмов. Сань заметил белый столб дыма на рейде. Он не производил впечатление чего-то ужасного и выглядел так, словно на поле жгли сорняки и старые рисовые листья. Потом кто-то повесил объявление на торце здания: на борту иностранного судна произошел пожар, и теперь оно ждет очереди на ремонт. Но в течение последующих двух-трех дней Саню удалось сложить из разрозненных слухов совсем другую картину. С дюжину мужчин спрятались под мешковиной и на двух сампанах подплыли к судну. Никем поначалу не замеченные, они вскарабкалась на борт и зажгли огонь вдоль фальшборта. Экипаж вслепую отстрепивался и в конце концов заживо сгорел. Некоторые моряки вскарабкались на мачты и оттуда прыгали в воду. Но их поджидали сидевшие в сампанах «боксеры» – стоило морякам вынырнуть, их били копьями прямо в лицо. Вода потемнела от крови. Вскоре подоспела полиция. С обеих сторон раздались выстрелы, начался хаос. Сампанам удалось пристать к берегу, но за их пассажирами началась охота. «А вдруг отец с братом были среди них? – думал Сань. – Были ли они вообще во все это замешаны?»

Он складывает бумагу, а Ци смотрит. Занятие успокаивает, и он не думает ни о чем, кроме следующего движения. Пальцы проводят по сложенному краю, словно по лезвию ножа. У него получается кораблик. Он ставит его на колени мальчику, и Ци поднимает на него глаза.

– Прямая нога не боится кривого ботинка, – говорит Сань.

Ему страшно, но он надеется, что мальчик не заметил, как дрожат его руки. Он видит, как господин Мадсен Йоханнес расхаживает взад-вперед, приподнимает черный цилиндр, чтобы отереть платком пот со лба, как засовывает два пальца под галстук-бабочку, чтобы глотнуть воздуху. Выглядывает солнце. Дождь еще немного моросит – падают редкие золотистые капли – и наконец перестает. На солнце сверкают серебряные часы – господин Мадсен Йоханнес достает их из жилетного кармана. Взглянув на циферблат, он разворачивается и бросается в барак за спиной Саня. Вскоре Сань видит его на балконе, где уже сидит женщина по имени Айо, жена ученого Логонама, готовая развлекать гостей восточными песнями. Господин Мадсен Йоханнес кладет обе руки на перила. Сань не может разобрать, щурится он от солнца или улыбается.

И вот уже их хозяин рычит так, что его слышно во всем Китайском городке:

– Играйте. Сейчас. Плэй. Синг[4]4
  Play. Sing. – Играйте. Пойте (англ.).


[Закрыть].

Айо тут же начинает стучать небольшим молоточком по деревянным брускам, и мелодичный звук пробуждает городок от сна. Женщина начинает петь. Сань слышит струны циня, за которым вступает липа. Вместе инструменты создают грустную мелодию, которую так любил отец. Он всегда говорил, что эта мелодия напоминает ему о весне. Отец и брат не вернулись ни той весной, ни следующей. Но, по мнению Саня, время года никогда не заканчивается в определенный день календаря. Это всегда плавный процесс, состоящий из тысяч мелких перемен и изменений.

Со сцены отвечают звонкие удары тарелок и реплики актеров, и Сань расправляет плечи. Скоро в Китайском городке покажутся первые гости. Да вот же они, за оградой.

Между нами проходит невидимая граница, думает Сань. Между нами, китайцами, выставленными напоказ, и пришедшими посмотреть на нас европейцами.

Ворота открываются, и городок заполняется мужчинами в темных шерстяных костюмах и начищенных ботинках и женщинами в длинных светлых платьях с маленькими зонтиками от солнца или в соломенных шляпках. Столик Саня окружают любопытные. Он накрывает своей рукой руку Ци, успокаивая. Над ними стоит супружеская пара, у обоих бледные лица и круглые от удивления глаза. Сань макает кисточку в тушь и проводит вертикальную линию по бумаге. На белом вырастает черная бамбуковая ветвь, а под ней – иероглиф. С поклоном головы он отдает паре рисунок и видит, как они вертят листок так и сяк, будто он нарисовал карту сокровищ.

С точно таким же непониманием Сань столкнулся в Кантоне, когда чиновники вертели в руках его бумаги. Больше года он многократно обращался в полицию и другие официальные инстанции, но так и не получил от них никакой информации об отце или брате. В некоторых кабинетах на него глядели враждебно, в других просто пожимали плечами. Никто не подтвердил, что они зарегистрированы как преступники. Из иностранных газет Сань знал, что повстанцы, задержанные после событий в Пекине, были казнены. Им отрубили головы, которые потом валялись на площадях, словно рассыпавшиеся дыни. Все, кто потерял близких, расспрашивали людей на улицах тайком, потому что боялись репрессий. Сань не мог спать. Он лежал, вытянувшись на матрасе в хижине, и лишь иногда ненадолго задремывал днем. В его коротких снах огонь становился металлом, металл превращался в воду, вода – в дерево, и снова бушевал огонь. Ночами он выходил, цепляясь за последнюю надежду. Кабаки. Вдруг пьяный иностранец или чиновник проговорится?

Перед столиком появляется следующая пара. Женщина хрюкает от смеха, от дыма сигары мужчины щекочет в носу и Сань опускает голову. Он рисует, пытаясь найти равновесие между формой и пространством на бумаге. Он хочет, чтобы его запястье управляло движениями, а движения были совершенными и легкими, но вместо этого кисточка из овечьей шерсти цепляется не пойми за что. Он чувствует, что на его лице, превратившемся в маску, застыла улыбка, а то, что он рисует, – просто судорожная мазня по бумаге.

Рисунок не становится лучше, когда на листок шлепается бумажный кораблик. Женщина кричит, а мужчина наклоняется вперед зажав ладонь между толстыми ляжками. Его шляпа с круглой тульей катится по земле. Мгновенно поднимается паника, все отступают назад, а Ци прижимается с Саню, который наконец понимает, что мальчик укусил подошедшего слишком близко мужчину за палец.

Господин Мадсен Йоханнес тут же оказывается рядом, а следом за ним и Хуан Цзюй, чтобы загладить оплошность. Они коротко переговариваются. Господин Йоханнес кладет руку на плечо гостя, который уже обернул вокруг пальца платок, покрывшийся красными пятнами, и успокаивает его супругу, испуганно озирающуюся по сторонам. Затем хозяин уводит их в сторону чайного домика с высокими узкими окнами. Вежливым жестом Хуан Цзюй направляет очередь к Со Сину, настоящему художнику, который за одно мгновение может нарисовать портрет.

Сань чувствует спиной взгляд врача, когда ведет Ци обратно в барак. С тех пор как они покинули Кантон, у него было чувство, что он не нравится этому Хуану. Сразу показалось, что тот видит его насквозь.

Ослепленный дневным светом, Сань с трудом различает мальчика в темном помещении.

– Прости, Вун Сун Сань…

– Не надо извиняться, – говорит Сань и чувствует, что дрожит всем телом. – Ты просто играл, как тебе и было сказано. В древнюю и знаменитую китайскую игру, которая называется «Откуси палец соседу».

Кажется, мальчик слабо улыбается.

– Что с его пальцем?

– Палец заживет.

– А что будет со мной?

– И с тобой все будет в порядке.

– Меня накажут?

Сань качает головой и тут же чувствует себя опустошенным.

– Но зачем я это сделал? – спрашивает мальчик.

– Иногда мы, люди, делаем то, что нам несвойственно.

– А когда мы поедем домой?

– Когда наступит осень.

Сань смотрит на Ци. Мальчик, который пришел с посылкой, был немногим старше. Он вспомнил, как ломался между пальцами засохший сургуч печати. Посыльный поспешил уйти, бросив на него быстрый взгляд через плечо, а он, Сань, сунув пакет в карман, пошел домой. Дома он достал футляр с дорогими писчими принадлежностями. Что-то всегда останавливало его, когда он собирался продать их. Теперь он был старшим мужчиной в семье.

Спокойными движениями он подготовил кисти, чернильные бруски, чашечку для омовения, тушечницу. Посмотрел на бумагу, пока еще чистую. Пакет обжигал его через ткань кармана, словно огонь, но рука, поднявшая кисточку из козлиной шерсти, не дрожала. Художник должен преодолевать свою человеческую природу. Сначала он нарисовал красно-оранжевые лепестки, сердцевину и желтоватые тычинки. Потом блестящие зеленые листья, затем их черный скелет, похожий на воронью лапу. Наконец, коричневую, почти черную ветвь, связавшую все со Вселенной. С тем, что, возможно, было ушами мертвых отца и брата в кармане.

Так Сань нарисовал свою первую картину. Камелию.

13

– Оно от «Вундта и Свенсена», – шепчет Генриетта. Ее дыхание пахнет мятой.

Это от тех пастилок, которые Эдвард раздает стоящим вокруг, будто тело Христово, думает Ингеборг. И кто такие Вундт и Свенсен? Я знаю кого-то по фамилии Вундт и Свенсен? Нет, я не знаю никого с такой фамилией. Я ведь Никтосен. А что вообще тут делает Никтосен?

Генриетта дергает ее за рукав.

– Платье, – шипит она.

Незаметным движением розового зонтика от солнца, как будто поправляя перчатку, Генриетта показывает на женщину, стоящую в очереди немного впереди них. У нее шляпа в форме торта и шелковое коричневое платье, купленное у «Вундта и Свенсена».

– Обрати внимание на белые кружевные рукава.

Надо было оставить вишенки в ушах. И привязать на глаза две венские булочки. Но все же она выпрямляет спину, разглаживает ткань своего платья и выпячивает грудь.

Эдвард болтает с ближайшими в очереди мужчинами, будто они старые друзья. Точно так же он бы разговаривал с Рольфом, широкоплечим молодым человеком с красивой улыбкой, если бы Ингеборг не помешала Генриетте пригласить его. Рольфа, который, по мнению Генриетты, был более чем увлечен Ингеборг. Она подмигнула Ингеборг: «Знаешь, почему он все время покупает полбуханки хлеба «Ильво»?» Ингеборг сказала: «Нет». То же самое ей следовало сказать на приглашение пойти в Тиволи, хотя и вчера, и сегодня покупатели только и болтали возбужденно о китайцах. Со смесью смеха и отвращения через прилавок передавались истории о женщинах со ступнями не больше куриного яйца, о старом карлике с белой бородой и черепашьими глазами, о странной еде, похожей на пирожные, приготовленные в масле, о речи китайцев, звучащей как мяуканье кошек по весне, о костюмах мужчин, похожих на платья; судачили о неподвижных бронзовых лицах с глазами узкими, как бойницы, и о музыке, которая продолжает звенеть в ушах еще долго после того, как ты ляжешь спать.

Голова Эдварда склоняется слишком близко к Ингеборг, когда он читает вслух газету, цитируя сказку Андерсена: «Ты, верно, знаешь, что в Китае все жители китайцы и сам император китаец».

Слухи разошлись по Копенгагену гораздо дальше булочной придворного пекаря Ольсена на Фредериксбергтаде, и очередь на вход вьется змеей по широкой аллее, обсаженной липами. На Вестерброгаде грохочет по брусчатке конка. Ингеборг выдержала все, и теперь они приближаются к входу, где стоят двое мужчин с портупеями на груди и соусницами на голове. У нее было много времени, чтобы рассмотреть входную арку, с вершины которой свисает Даннеброг, красное прямоугольное полотнище с белым скандинавским крестом, обвиваясь вокруг флагштока. Ворота из красного кирпича представляют собой смесь датского архитектурного стиля и чужеродных элементов вроде декоративных колонн из псевдомрамора по обеим сторонам. На стене висят плакаты, оглашающие сегодняшнюю программу «Китая в Тиволи». Ингеборг прочла ее уже несколько раз, но от этого ей не стало спокойнее. «Четыре часа пополудни: китайский театр. Пять часов: китайцы едят за храмом. Несколько раз в неделю им доставляют свежезабитых кошек и собак». Ингеборг не нравится прочитанное, но она думает не о китайцах, а о себе.

Теодор как-то рассказывал, что он много лет назад видел в Тиволи пятнистых сестру и брата, которых еще называли Женщиной-тигром и Мальчиком-медведем. Он стоял прямо у сцены и видел, что их тела с ног до головы были покрыты большими красно-коричневыми пятнами. А Ингеборг сознательно держалась подальше от негров, когда их показывали в Тиволи, потому что все чуждое только подчеркивает чужеродность ее самой. И как бы неразумно это ни звучало, сейчас она ожидала, что кто-то вот-вот вытащит ее из очереди, словно она – очередной отвратительный уродец («Я знаю это, я знаю это!»). Ненависть к себе становится сильнее злости на Генриетту и Эдварда. Она всю свою короткую жизнь пробовала приспособиться, быть как все, а теперь добровольно идет в место, пробуждающее тревожный отклик в ее душе. Глупо, Никтосен, глупо.

Тем временем Эдвард рассказывает о концертах, которые слушал в Тиволи, и разнице между дирижерами К. К. Меллером, Иоакимом Андерсеном и двумя сыновьями Лумбю.

– Он дирижировал, стоя тиной к публике, – говорит Эдвард с негодованием. – Что вы на это скажете?

Ингеборг поворачивается спиной к Эдварду и Генриетте. Когда их наконец пропускают в ворота, головная боль усиливается. День выдался теплый, безветренный, с большими белыми облаками на небе, похожими на дирижабли, между которыми иногда сияет солнце, словно замедленная вспышка. Ингеборг чувствует, как волосы липнут к липу, а пропитавшееся потом платье противно холодит тело.

– Что ж, давайте пойдем посмотрим на желтое отребье, – говорит Эдвард и возглавляет их маленькую процессию.

Генриетта тащит за собой Ингеборг мимо палатки, где нужно сбивать разных кукол; мимо театрика, куда Ингеборг как-то достались бесплатные билеты; мимо площадки для игры в кегли, где они с семьей однажды устроили пикник. Они слышат музыку и пение задолго до того, как видят Китайский городок.

– Звучит точно как мяуканье мартовских кошек, – восклицает Эдвард. – Мартовские кошки, которые одновременно играют на инструментах.

При виде когтистых драконов на флагах над входом в городок даже Эдвард ненадолго замолкает. Ингеборг замечает, что и другие посетители испытывают невольное восхищение, смешанное с любопытством и жаждой острых ощущений. До чего-то совершенно необычного рукой подать.

Китайский городок находится в центре Лабиринта – системы дорожек, вьющихся между аккуратно подстриженных кустов. Они осторожно заходят туда, словно в сказку Ханса Кристиана Андерсена: не растут ли на здешних цветах маленькие серебряные колокольчики? Все понижают голос и стараются не показывать пальцами.

– Как будто нам разрешили зайти в пещеру льва в зоопарке, – шепчет Генриетта.

Ингеборг кивает. Вот они, китайцы. Слева швейная мастерская, где мужчина сидит и шьет. Еще один плетет корзины. Справа мужчина и женщина склонились над котлом, в котором скворчит жир. На сцене мужчина громко и напевно читает наизусть что-то бесконечно длинное. Они идут дальше. Кто-то играет на инструменте, похожем на банджо, с загнутым назад грифом и грушевидным корпусом. Одни китайцы стоят за прилавком или на подиуме, другие свободно расхаживают вокруг. Мимо них проходит быстрыми бесшумными шагами мужчина с маково-красным фонарем. Он коротко кланяется им на расстоянии меньше трех футов.

– Простите, – говорит Эдвард, помахивая газетой.

Со стороны посетители похожи на фазанов в поле, которые вертят головой туда-сюда в поисках возможной опасности. Но ничего страшного не происходит, и они смелеют. Ингеборг видит, как мужчины выпячивают грудь, напряженные и нетерпеливые. Женщины взвизгивают, когда кто-то из китайцев делает неожиданное движение, но тут же хихикают над своей пугливостью. У Эдварда покраснели уши от возбуждения. Он несколько раз поворачивается кругом, а потом расплывается в улыбке. Эдвард теперь не фазан. Он – охотник и готов погладить животных по спине.

– Пойдемте, дамы.

Заплатив, Эдвард помогает девушкам взобраться в повозку рикши. Рикша – маленький человечек, одетый в рубашку и брюки из простого желтого материала, без карманов или пуговиц. На голове у него маленькая круглая шапочка, похожая на фуражку кондуктора, только без козырька. Пассажиры вздрагивают, когда рикша берется за оглобли и повозка трогается с места.

– Видели его хвостик? – кричит Эдвард и смеется.

Генриетта прижимается к Ингеборг и стискивает ее руку, как, наверное, иногда стискивает руку Эдварда. Ингеборг не хочется об этом думать, как не хочется думать и о том, что она делает в этой повозке. Косичка дергается, словно черная змея, между лопатками маленького рикши. Его быстрые ноги поднимают облачко пыли, откуда-то сзади доносится звон инструмента, похожего на тарелки, и все это начинает напоминать сон. Ингеборг смотрит, словно загипнотизированная, на большое колесо. Она боится, что пальцы попадут между спицами или что ей придет в голову сунуть руку во вращающееся колесо. Мимо пробегает другой рикша, и пара, сидящая в повозке, машет Ингеборг и Генриетте, как будто они в море. Наконец поездка заканчивается. Сойдя на землю, Ингеборг пересчитывает пальцы на своей левой руке – все ли на месте?

Эдвард тащит девушек дальше. Нужно окупить деньги, потраченные на билеты. Ему хочется везде быть первым, и он указывает им, куда смотреть. На расшитый шелковый зонтик, на маски, веера, на клетки с певчими птицами. Вот необычный музыкальный инструмент: деревянный ящик с натянутыми струнами; этому ящику так же далеко до гитары, как китайцу до датчанина. А прислушайтесь только к их языку! Он словно выходит из другого места, а не изо рта, а звуки, звуки! Их будто произносит человек, сидящий на раскаленной печке.

Ингеборг видит, как посетители смеются, когда им предлагают скатанный трубочкой блинчик; эти блинчики жарятся в толстостенном котле с шипящим маслом. Ну, кто первый осмелится попробовать дикарскую еду? Один из мужчин наклоняется вперед, откусывает кусочек величиной с ноготь и жует, выпучив глаза. Если что-то случится, можно обратиться за помощью к китайскому врачу, принимающему пациентов в од ном из домиков. В его кабинете странные травы, змеиный яд в склянках, лечебные камни и какие-то заспиртованные пресмыкающиеся.

Неподалеку в клетке сидит карлик и обменивает датские деньги на древние восточные монеты.

По городку разносится аромат горячего масла и блинчиков, музыка сплетает гирлянды над их головами, полностью погружая в праздник экзотической культуры. Смотрите там, и там, и там! Генриетта и Эдвард могли бы ходить с театральными биноклями и выкрикивать «Ура!» или «Бу!» или кидать орешки выставленным напоказ китайцам. Ингеборг следовало бы тоже показывать пальцем на этих странных существ, таких непохожих на европейцев, но она просто чувствует себя одинокой и потерянной.

Они усаживаются пить чай в павильоне с зеркалами на стенах. На столах из махагони выставлены в вазах экзотические белые цветы, похожие формой на домик улитки. Все официанты – мужчины с косичками. Они с вежливым поклоном приносят дымящийся напиток. Чай зеленый, и чаинки вращаются по его поверхности, словно кувшинки. Чашки – из тонкого фарфора; по слухам, дворец их императора тоже построен из фарфора.

– Сегодня мне будут сниться косички и хвостики, – говорит Эдвард.

Генриетта фыркает в свой чай. Вокруг ее чашки обвился синий дракон с извилистым раздвоенным языком.

После чая они встают к художнику, не зная точно, что должно произойти, когда их очередь подойдет. У художника тоже косичка.

– Как думаешь, он пойдет танцевать, если я приглашу? – спрашивает Эдвард.

Генриетта шикает на него, как будто китаец понимает, что они говорят. Это только распаляет Эдварда.

– Я слышал, они гермафродиты, – продолжает он. – Вот почему их так много в Китае.

Лицо молодого китайца лишено выражения. Ингеборг обращает внимание на мягкие губы и темные глаза, для которых на лице словно прорезали щели в гладкой, ровной коже. Он показывает на Ингеборг, хотя она стоит в полушаге за спинами Эдварда и Генриетты.

«Что он от меня хочет?» – думает она.

Китаец что-то говорит. Это звучит как просьба или укор.

Она открывает рот:

– Ник-то-сен…

Генриетта и Эдвард громко хохочут. Наверное, думают, что она нарочно это сказала. Она чувствует, как глаза китайца на мгновение задерживаются на ней.

– Ингеборг.

– Кажется, он пишет твое имя по-китайски, – говорит Эдвард.

Китаец держит руку над бумагой. Кисточка вертикально зажата в его пальцах. Рука движется вперед-назад, как метроном, странно отделенная от остального тела.

– Наверное, он никогда не ходил в школу, – шепчет Генриетта. – Смотри, как он держит кисточку.

– Кажется, он пьян, – говорит Эдвард.

«Как же мне одиноко», – думает Ингеборг.

Рукав халата китайца сдвинулся, открывая самое тонкое запястье, которое Ингеборг когда-либо видела. Оно гораздо тоньше ее собственного. Запястье напоминает растение, стебелек. Пальцы длинные, тонкие и золотистые. Какие прекрасные и какие странные руки. Это не мужская рука. Как будто он никогда не занимался ничем иным, кроме рисования. Она обращает внимание на ноготь на его указательном пальце, загибающийся к кончику, словно жемчужина, утопленная в плоть. Обращает внимание и на то, как сдержанно китаец протягивает ей рисунок – протягивает с долгим поклоном.

«Он самый спокойный человек во всем мире, – думает она. – В очереди перед ним могут стоять тысячи людей, Эдвард может рассказать миллион своих ужасных анекдотов, а он будет сидеть все так же спокойно и непоколебимо».

– Я тоже так могу, – смеется Эдвард и тычет в рисунок.

На левой стороне листка из точки чуть ниже середины вырастает коленчатая бамбуковая ветвь. Она идет вверх и наискосок по направлению к правому углу и оканчивается брызгами маленьких черных листьев за дюйм до края бумаги. Листья, растущие вдоль ветви, длиннее и толще. Их ничто не соединяет с веткой. Они напоминают хирургические разрезы скальпелем на белой коже бумаги, в которые проглядывает обнаженная чернильная плоть. Справа, чуть ниже соцветия мелких листочков, расположен почти квадратный иероглиф, состоящий из тонких штрихов и линий потолще, похожих на лабиринт или кривую тюремную решетку. Во всем рисунке чувствуется легкость, будто и ветвь, и иероглиф парят в воздухе.

Ингеборг быстро поворачивается ко всем спиной. Делает несколько шагов с листком в руке.

«Успокойся, Ингеборг, – думает она. – Успокойся».

Женщина расхаживает перед ними туда-сюда в своем цветастом кимоно, будто вдоль невидимой черты. Она словно ступает по канату, и они все глядят и глядят, разинув рот, на ее маленькие белые туфельки, размером не больше, чем футляр для лорнета.

– Невероятно, как она не падает, – говорит Генриетта. – Можно ли вообще ходить на таких маленьких ногах?

Между двумя рядами зрителей завязывается разговор.

– Я читал, это называется ноги-лотосы.

– Говорят, что девочкам еще в детстве ломают ступни, а потом перебинтовывают, чтобы они не вырастали.

– Их так называют, потому что ступни сбрызгивают духами с ароматом лотоса, чтобы отбить запах разложения от гниющих пальцев, которые подгибают к своду стопы.

– У нее копыта, – восклицает Эдвард и ржет как конь. Ингеборг чувствует глубокую и необъяснимую связь между маленькой стопой китаянки и своим собственным сердцем, как будто у нее внутри тоже было что-то сломано. Чтобы сердце не стало большим? Она не знает ответа, но впервые она не устает от Эдварда. Сейчас она рада его бесконечному и бессмысленному речевому потоку, она даже опирается на его руку. Как будто ее ступни стали такими же маленькими, как у этой женщины. Ингеборг не уверена, сможет ли она сделать еще хоть шаг, и она думает: «Рольф».