Текст книги "Другая ветвь"

Автор книги: Еспер Вун-Сун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 32 страниц)

В его словах заключается больше, чем он может выразить на чужом языке, но этого достаточно – Сань чувствует, что сказанное меняет его. Ведь разве не таков и он сам? Теперь он мудрее, чем был мгновение назад.

69

Когда Ингеборг стоит и разглядывает Саня, боль в костях таза и верхней части бедер ослабевает. Сань сидит на перевернутом ведре, положив руки на колени и подняв голову к солнцу, лучи которого падают во двор, окруженный облезлой стеной и неровными черепичными крышами. Очевидно, Сань не в курсе, что за ним наблюдают. Что Ингеборг находится всего в нескольких метрах от него.

Она сложила руки под животом, дышит ртом и ждет. Повсюду в городе пахнет рыбой. Ингеборг работала на кухне гостиницы, положив запеленатого Оге в таз, стоящий в углу, пока боль в пояснице не усилилась. Она с трудом спустилась по лестнице, чтобы сказать Саню кое-что, но теперь медлит. Когда он сидит вот так, думает ли он о ней? Представляет ли их вместе в постели? Думает ли он о ее теле? В этот момент или вообще? Сама Ингеборг постоянно думает о теле Саня. Может, виной тому желтоватый цвет, и даже когда она рассматривает географическую карту, она представляет его тело, по которому можно путешествовать. Сейчас она смотрит на Саня и думает о тех чувствах, что скрываются за его невозмутимой внешностью. Он воспоминает о прошлом?

И тут ее тело снова напоминает о себе. Внизу живота чувствуется толчок, и боль возвращается. Живот тверд как камень. Она открывает рот, но, кажется, говорить что-то уже поздно» Боль как нарастающая волна, но волны обычно откатываются назад, а эта чуть не выбивает почву у нее из-под ног. Она вытягивает руку и опирается о стену, испускает звук, от которого Сань медленно открывает глаза и поворачивает голову.

– Сань, – говорит она, – ты не приведешь сюда человека?

Ингеборг лежит вся в поту и выделениях, ее спина будто плавится на матрасе, так ей больно. Она слышит собственное хриплое дыхание, видит лицо чужой женщины, но как через воду или сквозь пелену. Женщина что-то говорит, но Ингеборг отказывается слушать, она отворачивается и не может найти глазами Саня, поэтому переводит взгляд на потолок, где то вспыхивают, то гаснут солнечные пятна, проникающие из открытого окна. Она представляет, что Сань сидит в той же позе, в какой она увидела его во дворе. Прямая спина, ладони на коленях, глаза закрыты, лицо обращено к солнцу. Будто ничто не может причинить ему боль, ничто не может коснуться его. Она знает Саня и в то же время не знает.

Ингеборг одновременно удивляется и чувствует стыд, когда понимает, что начала договариваться с болью. Она не улавливает, что говорит женщина, но не может не реагировать на ободряющий тон голоса. Чтобы из меня что-то вышло, мне придется заглянуть внутрь себя, думает Ингеборг, и позволяет себе погрузиться в себя еще глубже, так далеко, что впервые в жизни она готова принять и себя, и свое собственное тело. Внезапно все кажется очень правильным, ведь боль постоянно была их верным спутником, она словно приглядывала за Ингеборг и Санем, и теперь Ингеборг, прислушиваясь к боли, доверчиво тужится. Это не то же самое, что двигаться в такт. Боль – скорее мощная накатывающая волна, которая вдруг останавливается до следующего мощного наката. И вдруг посреди физического истощения Ингеборг чувствует себя сильной и способной к сопротивлению. Она расслабляет челюсти, расслабляет шею, плечи, руки и таз; нечеловеческое напряжение соседствует с безмятежным покоем, а страх – со странной радостью. Но когда ребенок покидает ее тело, она снова вспоминает о подавленном кошмаре, о запретных мыслях и ожидает вопля из потустороннего мира, исходящего либо от женщины, либо от чудовища, которое она только что родила. Но она ничего не слышит.

– Что-то не так? – голос Ингеборг звучит низко и хрипло.

Женщина хмурится, прижимает к себе новорожденного. У нее узкое, похожее на лисью морду лицо и толстые красные губы.

– Это только мать может определить, – говорит она, – но как посторонняя я скажу, что у тебя теперь и мальчик, и девочка.

В ее голосе слышится злоба, движения женщины небрежны, когда она отдает Ингеборг младенца, словно это узел с одеждой.

Младенец лежит на груди Ингеборг. Она скашивает глаза вниз, и ей кажется, что ребенок выглядит как самый обычный новорожденный. Моргает глазками, закрывает их – они даже не кажутся раскосыми. Все внутри Ингеборг клокочет от счастья.

Ребенок молчит, и Ингеборг прислушивается к шуму крови в ушах и крикам чаек. Внезапно рядом оказывается Сань. Он робко улыбается. Проводит пальцем от подбородка новорожденной вверх по щеке, по лбу, по черным покрытым слизью волосикам, а дальше ведет палец по ключице Ингеборг, по ее шее и выше – по ее лицу и по влажным липким волосам.

– Это девочка, – говорит Ингеборг.

– Ты видела? – говорит он. – Солнце светит.

Ингеборг удерживает глазами взгляд Саня и думает о том, сколько раз он просто вставал и уходил. Он мог целовать ее руки, лоб, шею или губы, но он редко говорил хоть слово. Дверь всегда закрывалась за ним так бесшумно, что, хотя Ингеборг бросала все, чем занималась, она никогда не слышала, как он спускается по лестнице. Как будто он, как и она, тихо стоял по другую сторону двери и прислушивался.

70

Ее зовут Соня. Его зовут Оге. Ее зовут Ингеборг. Его зовут Сань.

Речная камбала. Угорь. Треска. Морская камбала. Кто может выговорить слово устрицы?

Среди гостей в гостинице «Дания» много шкиперов с рыболовецких судов. Некоторые ловили рыбу в Исландии и продавали улов в Англии или Шотландии, другие доставляли живую рыбу в Копенгаген. Они заходят в зал, широкоплечие, грубые, с карманами полными денег, щеки обветрены, слезящиеся глаза словно вытатуированы на лицах. Раскрывают рот только по необходимости, чтобы выпить или поесть; их голоса такие низкие, что Сань едва понимает половину сказанного. Только однообразность желаний этих людей дает ему фору и помогает угадывать, что они хотят заказать. Сань приносит тарелки и одну за другой бутылки. Он сжился с этой ролью. Ролью официанта. Это соответствует тому, во что он теперь решил верить. Для того чтобы обслуживать других, нужно уметь приспосабливаться, быть великодушным, спокойно принимать случайности, которыми полна жизнь, и быть снисходительным к прихотям других. В то же время он не может отказаться от мечты открыть свой собственный ресторан, но двери во Фре-дериксхавне так же закрыты для него, как и в Копенгагене.

После еды рыбаки пьют кофе, шнапс и играют в карты. Появляются сигары, на стол ложатся деньги. Сань наполняет чашки, пока гости заняты игрой, незнакомой ему. Сань чувствует слабое темное возбуждение при виде карт и денег, но не спрашивает о правилах этой игры. Садится на стул как можно дальше от игроков, вспоминает названия разных рыб, упражняется в произношении. Но он, конечно же, помнит то тягучее время в Копенгагене, когда сидел, согнувшись над картами, за круглым столом, будто на необитаемом островке. Когда все переворачивалось с ног на голову. День и ночь. Ты и я. Когда даже человечек с луны мог приземлиться и сесть играть с остальными.

Сань гуляет с семьей по Фредериксхавну, когда у него выдается свободный часок. Или гуляет один с Оге. Они смотрят на лодки рыбаков в Старой гавани и на пароходы у Угольного причала. Оге учится ходить на территории верфей – верфь Буля, верфь Мортенсена, верфь Нильсена и сына, – где земля усыпана опилками, словно почва в лесу – иголками хвойных деревьев. Вскоре мальчик уже балансирует на штабелях плоских грубо обструганных брусьев, пока Сань сидит и курит. Разгружают древесину из Норвегии; стволы такие длинные, что Саню трудно представить размеры леса, где они выросли.

Их катят на бочках на склад лесоматериалов. В порт заходит «Олуф Багер», идущий в Гетеборг, корабль длинный и плоский, словно тапок; из трубы идет черный дым.

Они обходят башню, Оге всю дорогу ведет пальцами по оштукатуренным валунам, из которых сложены стены. Смотрят, как водолаз исследует дно одного из многочисленных кораблей, вставших в док на ремонт. Мальчик с восхищением рассматривает шланги, идущие с палубы к большому куполообразному шлему из бронзы. Потом они наблюдают, как рыболовные снасти смолят в белоснежной печи. Оге носится по причалу от одного кнехта до другого. Сань садится на один их них. Это переплавленные пушечные стволы, на жерла которых накидывают швартовы.

Бывают дни, когда ветер дует так сильно, что ходить по порту опасно, и даже суда, стоящие на якоре во внутреннем бассейне, стукаются друг о друга, как деревянные кубики. Но в другие дни ветер затихает и все покрывает туман, такой густой, что в нем не видно ни зги. Даже Оге перестает лопотать и с недоверием смотрит вокруг во все глаза. Шпиль церкви едва выглядывает из белого ничто, здания кажутся очень далекими, а звуки, наоборот, раздаются совсем рядом, будто кто-то бьет молотом прямо за их спинами, хотя это идут работы на верфи. В такую погоду они не гуляют вдоль длинных прямых молов, южного и северного – того, что называют Лангелиние. Здесь находятся променады, по которым можно ходить пешком или ездить на велосипеде. Оге всегда шагает впереди. Если кто-то встречается им на пути, Сань останавливается и кивает. Теперь, когда он гуляет с мальчиком, больше прохожих отвечают на приветствие. Будто они постепенно привыкли к китайцу и его ребенку. Женщины улыбаются, а мужчины поднимают два пальца к полям шляпы. Сань с мальчиком останавливаются на конце мола: за их спинами Фредериксхавн, перед ними – зеленая поверхность моря. Оге указывает на чаек, парящих в воздухе, будто подвешенные на веревочках. Сань кивает и прищуриваег глаза. Горизонт – просто нечеткий переход между морем и небом. Он прислушивается к ударам волн.

***

Бывают моменты, когда все они вчетвером собираются в комнате на верхнем этаже гостиницы «Дания».

Сань качает своей косичкой, словно маятником, перед лицами детей. Они лежат на полу, Соня пытается следовать взглядом за черным предметом, Оге переворачивается, встает на колени и тянется за косичкой. Вот уже Сань сидит с Соней на руках, а Оге карабкается ему на спину и дергает за волосы. У мальчика неожиданно сильные пальцы. Ингеборг улыбается Саню от стола, за которым пишет письмо. Сань улыбается в ответ, но тут же чувствует, как кашель распирает грудь; ему приходится опустить голову и сжать зубы, чтобы подавить его. Он встает и сдерживает кашель, пока не выходит во двор и не закрывается в туалете. Здесь он позволяет кашлю разорвать горло, высосать его до пустоты. Потом он стоит во дворе и курит сигарету.

Когда Сань возвращается в комнату, кое-что успело измениться. Ингеборг сидит с дочерью на коленях, мальчик играет под столом спиной к ним. Он улыбается своей семье. «Все так, как я представлял себе? – думает он. – Нет, не так. Но любовь ли это? Да, должно быть, это она. К кому? Ко всему и всем».

71

То, что Соня пришла в этот мир, означает, что и Ингеборг находится в нем. Эта мысль заставляет ее поднять голову и выпрямиться. Она толкает перед собой коляску, будто это королевская карета. Пусть они глазеют, если хотят. Пусть шепчутся. Ингеборг делает покупки на площади и не стесняется торговаться, хотя у нее глаза вылезают на лоб от звука собственного голоса, звенящего звонко и чисто, будто колокольчик. Ингеборг складывает покупки в ногах коляски.

У нее есть жизнь и язык. Поэтому она начинает писать письма. Чиновникам, Генриетте, своей семье. Это все еще может лишить Ингеборг уверенности в правильности выбранного пути – отрицание семьей ее существования. Она каждый день говорит себе, словно повторяет молитву, что она стала другой, у нее теперь своя собственная жизнь, и все равно внутри нее сосущая пустота в том месте, которое когда-то занимала семья. С тех пор как родила Соню, она пишет по письму два раза в месяц. Что они поселились и живут во Фредериксхавне. Что у них двое детей. Что поэтому она просит у них благословения на брак с Санем Вун Суном.

Тишина. Ни звука, только птицы в саду приветствуют пением весну. Но вот это происходит. В начале лета Ингеборг получает письмо от Теодора Даниэльсена. Отец не написал ни одного слова лично от себя, но, к огромному ее удивлению, вложил в письмо справку о гражданском состоянии.

Мариус Кристенсен, работодатель Саня, подписывает вторую справку, и 27 июня 1907 года Сань и Ингеборг шагают по выложенной брусчаткой Данмарксгаде по направлению к городской ратуше, в которой также находятся суд и тюрьма. Одна из кухарок осталась сидеть с детьми, и Ингеборг кажется, будто рядом с ней идет незнакомец. Она косится на Саня, который впервые в жизни одет в европейское платье с головы до пят: белая рубашка, черные носки, лакированные ботинки, серый шерстяной жилет, костюм с галстуком-бабочкой. Непривычная одежда затрудняет его движения, делает их неуклюжими. Кажется, ноги пытаются пинками вырваться из штанин, тонкие руки беспомощно размахивают, косичка втиснута под воротник рубашки, и все равно Ингеборг кажется, что он выглядит ослепительно. Почти величественно. Если бы она увидела его на картине или фотографии, она бы подумала, что этот человек владеет половиной земного шара.

Здание суда – двухэтажное, беленое, с фронтоном на фасаде и двумя приземистыми флигелями, к каждому из которых ведут свои ворота. Перед входом – электрический фонарь, возвышающийся над красной черепичной крышей. За одними воротами находится водокачка, в другом крыле сидят заключенные, на первом этаже главного здания живет начальник тюрьмы. Ингеборг с Санем должны подняться по лестнице на второй этаж.

Чиновник принимает их с формальной холодностью. Кажется, он предполагает, что Сань не владеет датским, а потому обращается исключительно к Ингеборг. Это производит, возможно, желаемый эффект: Сань молчит все время приема. У чиновника круглое как шар лицо, высокий блестящий лоб, глубоко посаженные глаза и широкий, но пропорциональный нос. Пока он говорит, Ингеборг замечает, что у него кривой рот. Он знакомит их со множеством документов, которые громко и медленно зачитывает вслух монотонным голосом. Прежде чем начать читать новый документ, он коротко вскидывает на Ингеборг глаза из-под насупленных бровей.

Предписание Министерства юстиции от 22 мая сего года, которым извещается о разрешении на вступление в брак без предъявления справки о гражданском состоянии Саня Вун Суна на тот период, когда он находился за пределами Королевства.

Предписание от 4 февраля этого года от Министерства внутренних дел, которым извещается о разрешении на вступление в брак при предъявлении Санем Вун Суном справки о том, что он не получал пособия по бедности в Дании последние пять лет.

Заявление от 21 января этого года от Приходского совета Ген-тофте о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.

Заявление от комитета призрения бедных в Нюборге от 23 января этого года о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.

Заявление от комитета призрения бедных в Орхусе от 19 января этого года о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.

Заявление от комитета призрения бедных в Нерре Сунбю от 19 января этого года о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.

Заявление от 21 января этого года от приходского совета Ас-Клакринга о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.

Заявление от 29 января этого года от комитета призрения бедных в Скиве о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.

Заявление от 14 января этого года от магистрата Копенгагена о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.

Заявление от 5 марта этого года от комитета призрения бедных Фредериксхавна о том, что Сань Вун Сун не получал пособия по бедности в этой коммуне.

Сань кивает каждый раз, как слышит свое имя, – странное, неловкое подергивание. Он явно потеет, но сидит совершенно неподвижно, сложив руки на груди, только голова дергается вниз-вверх. Ингеборг кладет ладонь ему на колено. Закончив читать, чиновник откашливается, откидывается на спинку стула и мгновение в замешательстве смотрит на них, разинув рот. Внезапно он рывком встает со стула, роняя при этом ручку на пол, и смотрит прямо на Ингеборг.

– Можно вас на минутку?

Мужчина оказывается выше, чем рассчитывала Ингеборг. Он встает у окна и заслоняет дневной свет своим телом. Ингеборг не хочется оставлять Саня одного или стоять спиной к нему, хотя он и сидит у стола всего в нескольких метрах от нее, и она оборачивается. Сань не меняет позы, только опускает голову, словно с огромным удивлением рассматривает блестящие ботинки, обутые на его ноги. Ингеборг подходит к окну, но останавливается в полуметре позади чиновника. Шея над воротничком рубашки собралась у него толстыми красными складками.

– Видите, как Данмарксгаде проходит по возвышению, а по обе стороны ее – водосточные канавы? – говорит он. – Так мы в Дании проектируем и строим дороги. В канавах собирается вся грязь, так что нам не приходится ходить по ней.

Ингеборг смотрит в основном на фонарь за окном, закругленная вершина которого напоминает ей о калаче в вывеске булочной.

– Позвольте говорить прямо и откровенно, – продолжает чиновник, и Ингеборг кажется, что она различает в тоне его голоса заботливые нотки. – Вы женщина. Вы ничего не решаете. У вас пег никаких прав, но у вас есть национальность.

Вы знаете, что если выйдете замуж за китайца, то лишитесь гражданства?

Чиновник удерживает взгляд Ингеборг. Она кивает.

– Вы – то, что представляет собой ваш муж. А он – никто.

– Как это – никто? – спрашивает она.

До Ингеборг доносится отдаленный вопль, вероятно, какого-то пьяницы из тюремного здания. Чиновник вздыхает, то ли нетерпеливо, то ли разочарованно, и теперь его голос звучит угрожающе.

– Никто значит, что я хоть сейчас могу плюнуть вам в лицо, как плюю на улицу там, внизу.

Ингеборг переводит взгляд на улицу под окном, словно эта сцена сейчас разыгрывается именно там.

– Где мне подписать?

Пока она склоняется над столом и подписывает документ, чиновник неподвижно сидит на стуле. Листок бумаги остается лежать на краю стола, а служащий бесстрастно смотрит на Ингеборг. Ей кажется, что она удаляется от него, будто едет задом наперед на поезде. Она отворачивается к окну и встает со стула.

– Пойдем, Сань.

На улицу Ингеборг выходит без гражданства, зато теперь она может дышать свободно.

– Что сказал этот человек?

Ингеборг останавливается на мгновение и окидывает взглядом Данмарксгаде во Фредериксхавне.

– Он сказал, что мы красивая пара, – говорит она и берет Саня за руку.

72

Во время приема в ратуше Сань приложил столько усилий, чтобы подавить кашель, что теперь у него горят легкие и носоглотка. Он ненавидит подобные помещения. Кабинеты, залы для совещаний, комнаты для консультаций. Помещения, созданные с единственной целью: применять и демонстрировать власть. Это чувство зародилось в нем давно, как теперь кажется – в юности, когда он напрасно стучался в двери бесконечных кабинетов в Кантоне, чтобы узнать о судьбе отца и брата. Сань чуть не упал в обморок от напряжения прямо в ратуше Фредериксхавна, но ему удалось сдержать кашель.

Теперь он женатый мужчина. Он курит в тени дерева, стоя спиной к дому, где живет врач. Ингеборг договорилась о консультации для него, но ее здесь нет. Оге приболел, и она осталась дома с детьми. Услуги врача дорого стоят, а у них нет денег, хоть они и не бедствуют, как той зимой в Копенгагене, когда на одеяле намерзал иней, а они питались полусгнившими отбросами, что таскала для них Ингеборг. Сань официант, Ингеборг работает на кухне, они живут при гостинице «Дания», но их единственный доход – это чаевые, которые порой перепадают Саню. Но даже если бы у него из живота вываливались кишки, Сань ни за что добровольно не зашел бы в приемную европейского врача. Он чувствует отвращение, граничащие с ненавистью к себе, при мысли о том случае, когда его отвезли в больницу в Копенгагене и там осмотрели, включая все отверстия, как какое-нибудь животное. Но Ингеборг уговорила его. Она проследила за ним однажды ночью, когда он встал, чтобы прокашляться. Часами он лежит в темноте, и ему кажется, будто грудь обхватывает железный обруч, мешающий ему вздохнуть. Когда он, согнувшись, стоит во дворе, Ингеборг кладет руку ему на спину и требует пообещать, что он пойдет к врачу.

Сань выкуривает еще одну сигарету, раздумывая, сколько времени может занять консультация у датского врача. Потому что он не собирается заходить в дом. Он придумывает, что бы соврать Ингеборг. Что якобы сказал ему врач, как все прошло. Врач сказал, что него все хорошо. Назначил побольше горячего чаю и прогулки на свежем воздухе. Сказал, что у него, Саня, богатырское здоровье.

Двое ребятишек пробегают мимо по другой стороне улицы, но застывают при виде китайца в тени дерева, молча разинув рты от удивления. Девочка выше мальчика, вероятно, старшая сестра. Сань коротко кивает, но не двигается с места. Мальчишка неуверенно смеется, девочка хихикает в шаге за его спиной. Затем мальчик набирается смелости и кричит что-то, чего Сань не понимает. Голос у него тонкий и звонкий, мальчик прыгает на месте, словно они с сестрой играют в какую-то игру. Девочка смеется, придерживая свой чепчик одной рукой, готовая сорваться с места и удрать. Сань не знает, почему дети обращаются к нему: хотят ли они чего-то от него или просто кричат, как на бездомного пса. Но вот девочка говорит что-то мальчику и они уходят.

Когда дети исчезают из виду, Сань осознает, что у него слезы на глазах. Он не чувствует боли, когда растирает ногой окурок сигареты у узловатых корней дерева. Но его охватывает странная грусть, от которой хочется улыбаться, и вместо того чтобы, как собирался, отправиться на долгую прогулку по порту и вдоль променада на молу, он разворачивается и идет к двери врача.

Сань одет в европейский костюм, который он учится носить, словно тяжелый доспех. Господин Мариус Кристенсен настаивает на том, чтобы Сань надевал китайскую одежду, когда обслуживает гостей в ресторане «Дании», но сейчас он не на работе. Врач смотрит на Саня поверх очков, сидящих на носу. Движением руки он просит снять пиджак, жилет и рубашку. Мужчина средних лет с мягким широкоскулым лицом и венцом белых волос над ушами. Консультация занимает меньше времени, чем боялся Сань. Врач обследует его уши, просит открыть рот и долго изучает горло. На стене за лысой макушкой висит картина с трехмачтовым парусником в шторм. Волны зеленые с белыми гребешками, и борт судна выше форштевня, так что мачты лежат под опасным косым углом. Врач делает Саню знак, чтобы он приподнял косичку: собирается послушать легкие и обследовать спину. Потом осторожно надавливает ему на живот.

Сань вспоминает свои первые осень и зиму в Дании: ему казалось, будто он никогда не сможет снова согреться. Но он вспоминает и те ночи, когда он лежал, тесно прижавшись к Ингеборг, в холодном прогнившем домишке на заднем дворе или в подвальной комнате, и как их обоих согревала мысль о том, что они сами выбрали, как им жить. Он думает об Ингеборг, Оге и Соне, ждущих его в комнате гостиницы, и следует указаниям врача. Сань чувствует раздражение и нетерпение доктора, когда тому в третий раз приходится повторить свои слова. Он выпрямляется и пробует снова. Врач ворчит:

– Я же сказал: дышите глубоко.

– Это я и делаю.

Сань хочет забыть о деньгах и купить торт, который он принесет домой и который они съедят все вместе. Его мучения наконец закончились, и жизнь продолжается. Он вспоминает, как когда-то обошел все булочные в Копенгагене в поисках Ингеборг. Как он метался от одной вывески к другой. Ему кажется, будто это было не просто в другой жизни – скорее, все это делала ранняя версия Саня Вун Суна.

Большое количество мужчин заставляет Саня обернуться. Они появляются из боковых улочек и переулков; Сань видит шляпы, кепки и мужские спины, движущиеся в одном направлении.

Когда Сань доходит до площади Нюторв, там уже собралась целая толпа. Толпа мужчин. Ни одной женщины и очень мало детей; дети с нетерпением и любопытством переминаются за спинами собравшихся. Сань догадывается, что это мероприятие, связанное с выборами. На площади поставили накрытую тканью трибуну, Даннеброг – датский флаг – развевается на высоком белом флагштоке, серо-белые облака мчатся по бледному небу, словно стадо испуганных животных. На сцене выступают разные мужчины, выкрикивающие свои речи, обращаясь к толпе. Сань улавливает некоторые слова. Будущее, доверие, деньги, спасибо. Потом мужчины голосуют, поднимая руку. Саню кажется, будто невысказанное подозрение, мучавшее его с того момента, как он поднялся на борт парохода в Кантоне, подтвердилось теперь, при виде леса поднятых к бегущим по небу облакам рук. Он никогда больше не вернется домой.

В ту же минуту Сань замечает врача, который только что обследовал его. Он снял белый халат и стоит в костюме, широкополом пальто и цилиндре на лестнице перед большим особняком. Рядом с врачом полдюжины мужчин, судя по одежде и манерам – вздернутые подбородки и выпяченная вперед грудь, – принадлежащие к городской элите. Врач шепчет что-то на ухо мужчине слева от себя, тот кивает и испускает короткий смешок.

Многое из того, что сказал врач, Сань не понял: он слушал и косился туда, где обычно сидела рядом с ним Ингеборг. И все же он уловил, что, по мнению врача, ему была вредна местная погода. Его тело не переносило здешний климат. Это слово Сань тоже запоминает по звучанию, как и названия рыб: мерланг, макрель, мойва, пикша. Сань, однако, уверен, что понял сказанное врачом напоследок. Тот сказал, что если Сань останется в Дании, то он умрет.