Текст книги "Другая ветвь"

Автор книги: Еспер Вун-Сун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 32 страниц)

91

Никто из них не говорит ни слова, когда они выходят из ратуши. Ингеборг выдыхает, но еще не настолько холодно, чтобы от дыхания шел пар. Сейчас середина декабря, и посреди площади у ратуши поставили большую елку. Ее охраняет мужчина в фуражке, тяжелых сапогах и длинной шинели с двумя рядами пуговиц, блестящих в размытом свете. В Европе продолжается война. Каждое Рождество Ингеборг думает о Даниэльсенах.

– Что значат «НЕТ» и «ДА»? – спрашивает Сань. Ингеборг едва сдерживает вздох, потому что думает, что он прикидывается малым дитятей или пытается посеять сомнения в праве властей в очередной раз отклонить его прошение об открытии магазина. Она смотрит на Саня одновременно нежно и твердо, но его глаза устремлены мимо нее. Ингеборг прослеживает направление его взгляда. Кучка людей собралась перед угловым зданием, в котором располагается редакция газеты «Политикен». Некоторые сошли с велосипедов. Люди спорят и запрокидывают головы. Два длиннейших полотняных плаката, на которых изображены термометры, натянуты параллельно друг другу по обе стороны полукруглых эркеров «Политикен» – от балюстрады крыши до входа в Фермерский банк на нижнем этаже. Над одним термометром написано «ДА», над другим – «НЕТ». Сразу под ними, над верхним эркером, значится: «Народное голосование о продаже островов».

Ингеборг останавливает какого-то прохожего. Речь идет о Вест-Индийских островах, говорит она потом Саню.

Ей приходится объяснить, что Дания владеет тремя островами на другом конце света и подумывает продать их США. Сент-Томас – единственный остров, название которого она помнит. Сумма, названная прохожим, была двадцать пять миллионов. Ингеборг не в силах объяснить, почему Дания владеет этими островами. Она ведь даже не имеет права голосовать. Они видят, что температура на стороне «ДА» чуть-чуть выше, чем на стороне «НЕТ». Сань медленно качает головой, словно не понимает ни черта из того, что происходит.

Термометры наводят мысли Ингеборг на его кашель. Ему стало лучше, но он еще больше похудел, а на его теле и так не было и грамма жира. Если бы они могли себе позволить, она бы отправила его к врачу. Если бы у них были деньги, они бы переехали в другую квартиру. Выше первого этажа, где светлее и суше. Птицы летят на юг с наступлением холодов. «Быть может, они летят на один из этих островов», – думает Ингеборг. Она раздумывает, не связаться ли с семьей. ДА vum НЕТ? Мужчина, которого она остановила, проголосовал против продажи островов. Дания и так стала слишком маленькой после потери Южной Ютландии. Это заколдованный круг. Он щелкнул по полю своего котелка, будто тот был той самой половиной земного шара, которую он имел в виду, когда сказал, что так они потеряют Гренландию, Фарерские острова и Исландию, ведь те тоже потребуют независимости. И все же Ингеборг чувствует, что это не только вопрос о величине страны и самоопределении нации. Речь идет о том, чтобы сохранить возможность начать другую жизнь. Поэтому у нее такое ощущение, будто она тоже должна проголосовать за то, чтобы избавиться от чего-то в себе, сама не зная, от чего именно.

– О чем ты думаешь? – спрашивает Сань.

– Что я люблю тебя, – отвечает Ингеборг, – и что ты мне очень дорог.

92

Его зовут Герберт. Это немецкое имя. Его фамилия Вун Сун. Это китайская фамилия. Мальчишки в школе на Ню Карлсбергвай называют Герберта Вун Суна немецким китайцем. Эго так ужасно и так смешно, что даже отпетые хулиганы не смогли бы придумать ничего лучше. У немецкого китайца к тому же черные волосы сверху и странные шлепанцы снизу вместо светлых волос и кожаных ботинок или деревянных башмаков. А глаза у него такие же косые, как неправильные дроби, жидкий голубиный помет, гнутые ложки и все остальное кривое и бесполезное в этом мире.

Герберт – кляйн[40]40
  Klein – маленький (нем.).


[Закрыть] мальчик, но все равно сидит на заднем ряду в классе, где почти сорок учеников. Ему едва видно доску и трудно слушать учителя. Он быстро учит язык, но они смеются над его акцентом. Если он слишком долго не отвечает, то это только из-за его кривого желтого лица.

– Немецкий китаец спит.

– Гонконг напился спирта. Он пьян в стельку.

Герберт видит, как учитель тайком, но все же улыбается. Другой преподаватель, высокий, как башня, и мертвенно бледный, прекращает насмешки мальчишек, но у Герберта сосет под ложечкой от его взгляда. С высоты своего роста он смотрит на Герберта Вун Суна как на глупого простачка.

Это продолжается и дома, на задних дворах Вестербро. Герберт молчалив и может стать невидимкой, когда нужно. «Фунь-сунь-высунь-всунь! Смоляная башка!»

Он косится на белокурую Анну, в которую безнадежно влюблен. Анна сидит на ступеньке в косых лучах весеннего солнца со сдвинутыми ногами. Носки ее сапожков стоят параллельно друг другу. Костлявые коленки выступают под подолом немного поношенного и грязноватого платья; она опирается на коленки локтями и подпирает голову ладонями. Ее водянистые голубые глаза разглядывают все вокруг без участия, как королева смотрит на своих подданных. Если кто-то толкает его или насмехается над ним, ее взгляд задерживается на Герберте, и он может бесконечно выдерживать унижения ради нее.

Герберт знает, что можно покрасить волосы отбеливателем. И не только это. Он крадет клей из мастерской плотника на Истедгаде – банка стоит на доске, положенной на козлы на заднем дворе. Прячет клей вместе с карманным зеркальцем Ингеборг под креслом и прокрадывается посреди ночи в гостиную, где при свете луны и фонаря на углу пытается исправить свои косые глаза, намазав клеем складку кожи между глазным яблоком и глазницей. Клей пахнет машинным маслом и рвотой. Герберт сидит и смотрит круглыми выпученными глазами на пустынную Даннеброгсгаде, дожидаясь, пока высохнет клей. Далекий шум мотора, автомобиль. Все равно он не может спать по ночам. Когда он лежит на спине, закрыв глаза, ему кажется, будто он стоит, перегнувшись через перила, и видит Оге, лежащего внизу в неестественной позе. Если же ему все-таки удается заснуть, его преследуют кошмары. Все они на одну тему с вариациями. Герберт, за которым гонятся. Герберт, которому приходится прятаться. Герберт, который бежит.

Школьный двор – это кошмар наяву. То же касается душевой в подвале под школой. Два больших мальчика запихивают древесный уголь и миндальное мыло ему в рот и заталкивают в угол, где сделаны краны для мытья ног, так что он ударяется головой о плитку пола. «Мы придем и отрежем твои черные лохмы!» Из-за этого Герберт Вун Сун лежит в постели, закрыв руками голову.

Сейчас он сидит на подоконнике с широко открытыми глазами, слышит кашель отца за дверью спальни и шуршание соломенного матраса – быть может, это ворочается Арчи. Брат тоже ходит в школу на Ню Карлсбергвай. Он старше на два года и хочет защитить Герберта, но делает все только хуже. Арчи совсем дикий.

Герберт видит черную собаку, трусящую вдоль дома на другой стороне улицы. Он стискивает зубы и сжимает кулаки. Он ненавидит собак. Когда он гуляет, у него все карманы набиты камнями. Он целится в нос. Если ему предоставляется возможность, он наказывает их, рычат они или нет. Он представляет огромную общую могилу за деревьями на Сендермаркен. Как он бросает в яму одну дохлую собаку за другой. Но сначала он отрезает хвосты и прибивает их на дощатую стену в своем штабе. В его воображении сарай внутри пушистый от множества хвостов.

Клей высох, но он не действует. Герберт пробирается в кровать, но не может полностью закрыть веки. Глаза слезятся, их щиплет. Когда он с усилием закрывает их, его обжигает боль и он чувствует, как по щекам стекает кровь.

Наутро он выглядит так, будто ему подбили оба глаза. Мама спрашивает его, но он не знает, что ответить. Наверное, упал с кровати во сне. Отец ничего не говорит. Над Гербертом смеются в школе и во дворе. «Может, карликовый китаец сначала врезался в один косяк, а потом в другой, и от этого у него косят глаза?» Даже Анна смеется со своей ступеньки. Ее смех тонкий и заразительный, и Герберт не может не улыбнуться добродушно в ответ, впитывая в себя ее внимание, хоть у него и печальный повод.

Каждый день, приходя домой, он врет так старательно, как только может.

– Как дела в школе?

– Хорошо. Сегодня мы проходили простые числа. Я ответил правильно на все вопросы. Я сижу с Альфредом, но на школьном дворе играю со всеми. В шлепанцах удобно бегать.

У мамы и без него забот полон рот. А уж грязного белья… Она стирает белье для всех и каждого, и иногда Герберт ей помогает. Хотя от него мало проку, потому что он такой низкорослый и потому что не в силах сосредоточиться на работе. Он не может дотянуться до веревки, и белье волочится по полу, когда он помогает расправлять его или складывать. Он просто стоит, подняв большой или указательный палец, и мечтает. Ходит кругами с поднятым пальцем, будто хочет определить, откуда дует ветер. Герберт может спрятать шпиль биржи целиком за своим большим пальцем. Он может так многое в своих фантазиях. Маме приходиться справляться со всем самой. А он сидит с Тейо. Руки у мамы красные, сморщенные и потрескавшиеся. Если из одной вдет кровь, она заканчивает работу другой. Она никогда не жалуется, но Герберт догадывается, что чувства кипят прямо под кожей бесстрастного лица. Иногда это радость, иногда гнев, так же как бывают моменты, когда Герберт уверен, что она вот-вот заплачет. Но этого никогда не происходит. У отца всегда спокойное выражение лица, но это другое спокойствие. Бывают дни, когда отец больше устает и кашляет чаще, но он всегда улыбается, всегда немногословен и никогда не ругается. Герберт задумывается, не говорит ли отец так мало потому, что стыдится своего произношения.

Он вспоминает тот день, когда зашел за отцом в кафе «У ратуши». Они вдвоем присаживаются на скамейку по пути домой, над ними густая листва, на отца лает собака, и, может, поэтому Герберт спрашивает:

– Папа, почему ты никогда не говоришь, что думаешь на самом деле?

После долгой улыбки, не достигающей печальных глаз, отец кладет ладонь на затылок Герберта.

– Лучше, если ты поймешь, кто ты сам такой.

Много лет спустя Герберт все еще будет размышлять, подразумевало ли это «ты» самого Саня, сына, сидящего рядом с ним, или всех людей вообще.

Герберт обращает внимание на то, как мать с отцом ведут себя, когда они вместе. Когда Сань приближается к Ингеборг, она вспыхивает изнутри, будто тлеющий уголек. На щеках и шее расцветают розы, так она его любит. Герберт мечтает о том, что вызовет такой же румянец на шее Анны.

Они гуляют вместе. Иногда просто в дачных садах Энгхавена, иногда у озер, но порой он представляет, что приглашает Анну на свидание. Что ведет ее в «Космораму», кинотеатр на Остер-гаде, и что она – от того, что они сидят так близко друг к другу, – вся покрывается пятнами румянца, с головы до ног. Потом они идут домой через весь город. Он берет ее за полыхающую руку. У нее так много красных пятен на щеках и шее, будто она покрыта ожогами. Он видит, что ей больно, что у нее слезы на глазах, а губы дрожат. Он делает вид, что ничего не замечает.

– Какой чудесный вечер, – говорит он.

Анна кивает, и кровь сверкает между корнями ее светлых волос. Он останавливается, выпускает ее руку и делает глубокий вдох.

– Звезды сияют так ярко, так ярко, – говорит он.

Анна просто стоит, стыдливо опустив глаза, и смотрит в землю перед собой. Он кладет ладонь ей на затылок и приподнимает ее голову.

– Ах, Анна, – смеется он.

93

Сань Вун Сун встречает Камилло Андерсена в коридоре перед дверью очередного кабинета, куда стремится попасть со своим незавершенным делом, обладая невероятным самообладанием.

Сань принимает его за чиновника. Он очень разговорчивый, веселый, и Сань решает, что таким образом этот странный служащий дает ему понять: хотя ему, Саню, ни в коем случае не могут разрешить открыть дело, каким бы оно ни было, в этом решении нет ничего личного – только непроходимый лес параграфов, отрезающий его от мира. Из-за сигары в углу рта трудно понять, что именно чиновник говорит. К тому же эта сигара кажется одной большой попыхивающей насмешкой над тем, кому отказали в открытии магазина сигар, но Сань спокоен и вежлив. Проходит довольно много времени, прежде чем он понимает: этот человек не работает в ведомстве, а, как и он сам, пришел сюда по делам.

Камилло Андерсен только что получил разрешение на продажу спиртного в своем ресторане. Это нужно отпраздновать за стаканчиком. Сань идет с ним.

Кафе «У ратуши» располагается на Ратушной площади, в доме номер 75, на углу Лавендельстреде. Два окна выходят на оживленную улицу с пешеходами, конными повозками, велосипедистами, трамваями и автомобилями. Слева, дальше всего от входа, висят четыре овальных зеркала в рамах. Там стоят два плюшевых дивана-купе с высокими спинками и вышитыми подушками на сиденье, а перед ними – маленькие квадратные столики. У задней стенки находится барная стойка. В конце ее торчит большой желтоватый папоротник в горшке.

Кухня примитивная, с голландской дверью во двор. Камилло Андерсен варит кофе на примусе и просит Саня достать чашки с узкой полки за барной стойкой. Приносит кофе, бутылку шнапса и две стопки. Они садятся за один из круглых столиков, покрытых белой скатертью.

– Ваше здоровье, мой китайский друг. Пусть будущее будет плодотворным.

У Камилло Андерсена гладко выбритое мальчишеское лицо с мясистыми губами и добрыми глазами под кустистыми бровями. Голову обрамляет путаница редких рыжеватых волос. Он много улыбается, но мелкие нижние зубы видны, только когда он говорит. Они снова поднимают стопки. Камилло Андерсен просит Саня рассказать о своей жизни. Сань старается говорить по-датски как можно правильнее, но его рассказ получается коротким не только поэтому. Ему не хочется вспоминать прошлое, и он описывает Кантон всего лишь парой фраз, едва упоминая самого себя. Он говорит, что отправился в путешествие, потому что мечтал увидеть Европу. Он изо всех сил расхваливает Данию. Расхваливает Копенгаген. Внезапно Сань прерывает свой рассказ посередине. Его взгляд сначала останавливается на пустой стопке из-под шнапса, потом на чашке кофе с маслянистой поверхностью. На кончиках своих пальцев, держащих чашку. И, наконец, он встречается глазами с Камилло Андерсеном.

– Вы не возражаете, если я заварю вам чашечку чая, господин Андерсен?

Саня берут официантом в кафе «У ратуши», где он работает, пока ему не становится совсем плохо. Несмотря на слабое здоровье, он ходит длинной дорогой от Даннеборгсгаде до Ратушной площади. Когда он добирается до главного вокзала, то поворачивает налево на Ревентловсгаде, идет по Вестре Фаримагсгаде до Вестерпорта, где сворачивает направо и проходит мимо новой площади Аксельторв, по Ернбанегаде, пока не оказывается на месте. Домой он идет тем же путем. Все только для того, чтобы не проходить мимо Тиволи.

– Я болтаю и болтаю, а ты отвечаешь коротко или молчишь, – говорит Камилло Андерсен. – Мы прекрасно подходим друг другу.

Камилло Андерсен смеется громко. Сань благодарно улыбается.

В первые годы после войны все еще ощущается нехватка некоторых товаров, другие заменены суррогатами, но это ничто по сравнению с Берлином, где невозможно было ничего раздобыть, а если и удавалось заполучить немного мяса, то приходилось опасаться, что оно тухлое.

Сань помогает готовить и обслуживает клиентов. Камилло Андерсен кладет руку ему на плечо.

– Можешь оставаться тут столько, сколько захочешь. Ты моя правая рука, мой управляющий.

– Спасибо, господин Камилло Андерсен.

– Не стоит благодарности, Сань, и зови меня, ради бога, просто Камилло. Настали новые времена. Ты часть этого нового времени. Мир перевернулся вверх тормашками. Так что фактически это ты босс.

– Нет, Камилло. Спасибо, Камилло.

По утрам голос Саня часто хрупок, будто вот-вот сломается. Он старается говорить мало, сосредоточивается на дыхании, пока идет из Бестербро к кафе «У ратуши». Солнце светит ему в лицо, и силуэт главного вокзала в конце улицы напоминает черный замок. Солнце будто пытается прорезать себе путь на небо между стенами и крышами домов, и приходится прищуриваться. Люди напоминают тени, окруженные сияющими нимбами. Если Сань чувствует слабость, он садится на трамвай от Энгхавеплас, сидит в нем, закрыв глаза, и неизменно проходит пешком последний отрезок пути до Ратушной площади.

Сань решает никогда больше не говорить на родном языке. Когда посетители спрашивают, как будет «добрый день», «чашка чая» или «я люблю тебя» по-китайски, Сань извиняется и говорит, что вырос в Англии. «Там это будет "ай лав ю"». Посетители, как правило, смеются, а Сань улыбается. Он хочет начать с чистого листа, перестав даже думать на китайском, но каждый день обнаруживает, что никогда раньше не чувствовал себя настолько китайцем. Он сожалеет о родном языке: это все равно что навсегда потерять супруга или кого-то, с кем ты прожил бок о бок всю свою жизнь. Другого такого найти невозможно. Теперь остаток жизни он проживет языковым вдовцом. И всегда будет столько всего, что он не в силах выразить словами. Когда в кафе «У ратуши» много посетителей, когда зал наполняется жужжанием разговоров и бряканьем посуды, он слышит, как сквозь шум его зовут дети. Мертвые дети. Особенно Оге. Он кричит «Папа! Папа! Папа!» так, что Сань хочет бросить все и помчаться ему на помощь.

Летними вечерами Сань иногда гуляет по городу. Порой он берет с собой Тейо или Герберта.

– На что ты смотришь, папа?

Многих мест, где он бывал раньше, нет. На углу Вогнмагер-гаде и Бреннстреде над кафе «Владивосток» находился «крендель» – игорный притон. Теперь нет ни притона, ни кабака, ни самого здания. Нет даже улицы Бреннстреде, ни Малой, ни Большой. «Северный полюс» Дирика Бадскера, или как он там назывался, тоже исчез. На новых широких улицах построены новые красивые дома. Все стало другим. Вот почему то время, когда он сидел за круглым игорным столом, спуская последние гроши, а потом брел домой к Ингеборг, чувствуя себя пустой скорлупой, кажется похожим на сон. Только больная совесть никуда не делась и нависает над ним черной тенью. Из-за того, что он не смог предложить Ингеборг лучшую жизнь.

– Ни на что, Герберт. Пойдем дальше.

Перемены в городе наполнены смыслом. Сань переносит их на себя и принимает преходящий характер всего, в том числе и жизни человеческой. Можно примириться с гораздо большим, чем мы предполагаем. Даже с собственной непознаваемостью. Просто принять это как данность.

Камилло Андерсен всегда гладко выбрит и румян. Он спрашивает у Саня совета. Такое ощущение, что шеф считает его мудрым, и Саню это не нравится. Or этого он чувствует себя мошенником и испытывает отвращение к себе. Если придется слечь из-за болезни, он попытается отплатить шефу за доброту хотя бы частично, приняв католичество и взяв в крещении его имя, чтобы умереть Санем Камилло Вун Суном.

После закрытия они часто пропускают стаканчик вдвоем. И выкуривают по сигаре.

– Ты слишком добр ко мне.

Камилло Андерсен раздраженно фыркает.

– Я думаю только о себе самом. И о женщинах.

– Ты делаешь для меня все.

– Я делаю то, что делаю, потому что мне это выгодно. Так думает бизнесмен. Ты философ. А я просто безнадежный дамский угодник.

– Ты мне как отец.

– Отец заводит детей, чтобы они его обслуживали, – смеется Камилло Андерсен.

Сань чувствует, что приближается очередной приступ кашля. Когда он приходит, Сань может втягивать воздух только короткими быстрыми вдохами, едва наполняющими горло. Он смотрит в окно на каменный торец ратуши, пытаясь протолкнуть воздух из горла в легкие, и на этот раз у него получается.

Бывают моменты, когда Саню хочется дышать легко и свободно. Как раньше. Он помнит эту свободу как часть себя – и в то же время вне себя. Если сравнить, точно так же, как блюда, которые когда-то готовила для него мать, – он помнит о них, но они больше не имеют ни вкуса, ни названия.

94

Кристиансборг выглядит величественно, хотя башня все еще в строительных лесах. Ингеборг рассматривает дворец, ожидая, пока рыночная торговка на Хойброплас сжалится над ней и сбавит цену.

Она помнит, как было. Как Сань мог поцеловать ее в лоб, пожать одну руку, или обе руки, или просто провести указательным пальцем по тыльной стороне ее кисти – а потом встать и уйти, не говоря ни слова. Когда он уходил, она знала, что он не обернется посмотреть на нее. Беззвучно закроет дверь и тихо выйдет на улицу.

Теперь они живут на первом этаже, и каждый день Сань уходит из дома на работу в кафе «У ратуши». А она каждый день стоит в дверях или у окна и смотрит ему в спину. Сань еще ни разу не обернулся, но она все равно продолжает стоять, словно боится, что видит его в последний раз.

Годами Ингеборг хотела поправить его, отчитать, уговорить – но эти мысли появлялись, когда она оставалась одна. Стоило ей увидеть его, они исчезали, а значит, были бессмысленными. Было время, когда она едва осмеливалась сказать ему что-то, и на самом деле это было странно, потому что Сань всегда реагировал одинаково: он всегда выслушивал ее и всегда был доброжелателен. И все равно она боялась, что Сань закроется в себе, как та дверь в сказках, которая захлопывалась навсегда, стоит только произнести неверное слово.

Она вспоминает, как поднялась с детьми на крышу Кристи-ансборга, когда они вернулись из Берлина. Сколько еще людей там побывали? Сколько видели то, что видела она, Ингеборг Вун Сун?

К своему удивлению, Ингеборг теперь редко чувствует, как кровь приливает к ее щекам от волнения. Чему-то она таки научилась у Саня. Ей все еще приходится стоять в очереди дольше других, особенно когда она приходит со своими желтокожими и черноволосыми детьми. Ее разглядывают тайком, а иногда и толкают. И выслушивает она всякое. В принципе, говорят то же самое, что и двадцать лет назад, только теперь популярны другие выражения. Но все же их стало меньше, или это просто она стала толстокожей.

Как-то они проходили мимо трамвайного кольца у ратуши, когда какой-то мужчина начал на них ругаться. Орал так громко, что Тейо расплакалась. У мужчины была спутанная борода, и он размахивал кепкой так, будто ее дети – назойливые насекомые, которых он пытался отогнать. Вряд ли тот мужчина был в своем уме, но Тейо до смерти перепугалась.

Ее внимание привлекает ребенок у рядов с картошкой и луком. Светловолосый мальчик лет шести-семи, ловкий и складный, за торчащими вихрами и по-детски озорным взглядом уже можно различить будущего мужчину. А вот и его мать – русоволосая, неулыбчивая, какая-то заурядно миловидная – с младшей девочкой на руках. К женщине подходит муж, и Ингеборг узнает Рольфа. Парень, который когда-то приглашал ее на свидания, изменился, конечно… и в то же время остался прежним. Он не растолстел, у него покатые плечи и сильные руки, голова на мощной шее слегка наклонена вперед. Ингеборг замечает седые волоски в светлой щетине. Она не знает почему, но ей хочется подойти к Рольфу и обнять, хотя ее первый порыв – отвернуться, пока он ее не заметил. Она не делает ни того ни другого.

За исключением новогоднего вечера в великосветском обществе много лет назад Ингеборг никогда не мечтала о богатстве, о высоком положении в обществе. Она мечтала о другом – о свободе и примирении с самой собой. Но долгие годы нужды оставили на ней свой отпечаток. Каждая монетка, каждый овощ у них на счету. Нельзя себе позволить даже крохотной прихоти. И все же альтернатива – вовсе не альтернатива.

Рольф бросает на нее взгляд. Но не видит ее, а если и видит, то делает вид, что не узнает. Да и как узнать, если прошедшие годы обточили ее, превратили в «женщину из толпы».

– Будете брать или нет?

Торговка стоит, уперев руки в бока и выпятив подбородок.

– Брать? – Ингеборг улыбается. – А я и не собиралась ничего брать. Просто стою тут и смотрю на людей.