Текст книги "Другая ветвь"

Автор книги: Еспер Вун-Сун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 32 страниц)

95

Трухлявое дерево рассыпается под пальцами Герберта. Внизу лает собака, словно учуяв его. Он приволок на галерею с полдюжины больших камней на случай, если придется защищаться. Рука нащупывает тяжелый камень с острыми краями. Если он попадет собаке в нос или в лоб, то, возможно, кровь брызнет фонтаном.

Герберт находится в запретном месте. В развалюхе на Мат-теусгаде, которую по какой-то причине еще не снесли, чтобы построить на ее месте еще один дом в ряду аккуратных четырехэтажных коттеджей с одинаковыми оранжево-красными черепичными крышами и просторными задними дворами. Стены развалюхи опасно накренились, наваливаясь друг на друга, а когда Герберт стоит на неровных булыжниках, которыми выложен двор-колодец, и запрокидывает голову, ему кажется, что он находится в узком туннеле и наверху – лишь маленький светлый квадратик. Будто это не двор-колодец, а самый настоящий колодец, последний в Копенгагене. Герберта притягивает разруха, хотя мечтает он совсем о другом. И он даже Арчи не рассказал об этом месте. Это место только его.

Собака по-прежнему лает, но не заходит во двор. Может, ее разозлило что-то на улице. Герберт ненавидит собак. И на то есть причина. Где бы ни шел его отец, на него всегда лают собаки. Когда они идут от кафе «У ратуши» домой, шавки выскакивают из подворотен и заливаются лаем. Самые смелые идут за ними: тявкают, но держатся на расстоянии, а когда надоест, провожают их злобным брехом. Эти собаки еще больше привлекают к ним с отцом внимание. Мужчины пялятся, дети смеются, женщины чешут языки. Но когда Герберт хватается за палку или хочет бросить камень в собак, его останавливает взгляд отца. Он, Герберт, не понимает этого. Их и так везде обругивают и гонят.

Иногда Герберт начинает сомневаться: помнит ли отец те унижения, что выпали на его долю? Дома он улыбается и говорит с мамой, будто ничего не произошло. Садится на стул и берет Тейо на колени. Или заваривает чай.

Герберт не может заставить себя рассказать хоть что-то маме или брату. Как рассказать о том, отчего внутри все сжимается?

Он долго собирается с духом, прежде чем спросить отца:

– Почему ты ничего не рассказываешь дома о собаках? Почему ты не рассказываешь о мальчишках, которые кидались в нас гнилыми яблоками? О продавце табака, который тебя здорово надул? О том, что нам в спину сказали дамы с зонтиками? Об автомобиле, который нас чуть не сбил? О человеке, который в тебя плюнул? О тех двоих, которые повалили тебя с ног?

Отец кладет ладонь ему на голову, но смотрит в пространство перед собой – смотрит тем взглядом, который Герберт долго пытался истолковать: будто видит что-то очень далекое и одновременно очень близкое. Потом говорит:

– Все это не имеет значения.

– Что ты хочешь сказать?

Отец не скоро открывает рот.

– Птица поет не потому, что у нее есть ответ на ее вопросы. Она поет, потому что у нее есть песня.

Герберт ничего не понимает.

Собака замолчала. Опустив глаза, Герберт замечает, как побелели костяшки пальцев, сжимающих камень. Пальцы разжимаются, и камень оставляет вмятину в трухлявом полу. Галерея прогнила насквозь. Несколько дней назад он провалился сквозь ступеньку и расцарапал лодыжку до крови. Для него это место – как лабиринт с тайными ловушками. Если мальчишки из школы на Ню Карлсбергвай или кто-то еще погонятся за ним по лестнице, они провалятся как пить дать и, возможно, сломают себе шею.

Герберт вспоминает Оге. Это будет его месть.

В школе на уроке им рассказывали о чуме. О том, как люди помирали тысячами. О том, как пустели целые кварталы. О том, как умерших увозили в телегах, сложив слоями. О том, как сжигали кучи тел и кучи эти были высотой с дом, или же трупы зарывали очень глубоко. О том, что все равно не хватало ям и костров и умершие разлагались. После этого Герберт не спал ночами, представляя, что в Копенгаген снова пришла чума. Его воображение рисовало картины гораздо более ужасные, чем рассказанное учителем. Он слышал громкие крики, жалобы и плач.

Он складывает ладони перед собой и молится. Стискивает зубы и полушепчет-полушипит:

– Пусть придет чума. Пусть она будет страшнее в десять раз. Пусть она поглотит этот город с одного края до другого!

Он ходит по улицам и ищет знаки. Тут многие кашляют; рука, скрюченная артритом; человек с язвой на лице; а этот сильно потеет. Чума?

Однажды он увидел дохлую крысу в канаве. Там же стояла повозка с кремами для обуви. Кучера узнал по фуражке – раззява стоит и болтает с приятелем под деревьями на площади. Оба курят и не замечают маленького черноволосого мальчишку. Герберт схватил крысу за хвост и закинул ее в повозку между коробками с обувным кремом. И бросился бежать. Бежал, пока не оказался в своем тайном месте. Пролез под ограждением и вскарабкался на шаткую галерею.

Затхлый запах разложения во дворе-колодце и трухлявые доски галереи еще больше распаляют его фантазии о приходе чумы. Он представляет, как крыса разлагается между коробками с обувным кремом. Как чистильщик обуви начищает зараженным кремом одну пару обуви за другой. У чистильщика поднимается температура, но он думает, что пройдет, наклоняется, кашляет в сторону и продолжает работу. Сто пар обуви в день, никак не меньше. Вот он полирует пару дорогих мужских ботинок. Ботинки на ногах высокопоставленного господина, который направляется в парламент. Посреди своей очень длинной заумной речи господин начинает кашлять, и вскоре кашляет весь зал парламента. Немного спустя во всем городе поднимается паника.

Герберт видит, как всех, кто унижал его, пожирает чума. Когда мальчики из его класса собираются утром на школьном дворе – первым у них урок физкультуры, и этого урока Герберт боялся больше всего, потому что удары могли посыпаться отовсюду. Но теперь все по-другому. В своих фантазиях он видит себя орлом – сидит и наблюдает сверху, как его обидчику падают замертво один за другим, словно подстреленные охотниками. Единственные выжившие – Герберт и Арчи. Все семейство Вун Сун выживет.

В некоторых версиях этой фантазии светловолосая Анна тоже остается в живых. Они идут по городу, где нет никого, кроме них двоих. Герберт заходит в магазин мороженого, но там нет ни продавца, ни покупателей. Он стучит в пол тростью с серебряным набалдашником, но никто не появляется за прилавком. Тогда он сам открывает холодильник с мороженым, достает две порции и протягивает одну Анне. «Ой, а если кто-то придет?» – шепчет она нервно. «Кто может прийти?» – смеется он. Так продолжается и дальше Они пьют горячий какао под зонтиком от солнца. Нет ни официантов, ни посетителей. Никакого движения на огромной площади Конгенс Нюторв. И только в Королевском театре есть люди. То есть ни в фойе, ни в зале никого, но на сцене выступают актеры. «Браво!» Герберта звучит будто рычание льва, а его аплодисменты разносятся по театру выстрелами.

В других вариантах Анна все же умирает. Иногда – прекраснейшей смертью, и чума тут ни при чем, но порой ее смерть бывает жестокой и отвратительной. Он сидит, склонившись над Анной. Плачет? Нет. Иногда они находятся на прогнившей галерее, иногда Анна лежит в большой кровати с балдахином. У нее идет кровь из глаз, носа и ушей. На лице язвы, похожие на ожоги. Ее губы лопаются, когда она пытается заговорить с ним. Она хочет произнести его имя, но не может, потому что губы крошатся, язык размякает, как газета в луже, а зубы выпадают из десен в черную дыру ее рта, и она давится ими. Герберт держит ее руку, когда она умирает. В прямом смысле. Ее кисть отваливается от запястья, а он сидит спокойно и гладит ее белую руку, будто мертвого голубя.

96

Сань никогда не мечтал о том, чтобы стать актером, но ему приходится сыграть роль. Профессиональный артист, друг Камилло Андерсена – частый гость в кафе «У ратуши». Это низкорослый пухлый человечек с кудрявыми волосами и мягким, словно масло, голосом. Утолив жажду, он поет так, что каждый почувствует, что за мощь скрыта в его груди.

В первые послевоенные годы народ требует зрелищ. Нужно укрепить патриотические чувства, подчеркнуть «датскость», и для этого планируется провести ряд финансируемых из государственной казны мероприятий, рассказывающих о национальных героях, их подвигах или достижениях. Королевский балет при поддержке оперной труппы готовит постановку по сказке Ханса Кристиана Андерсена «Соловей».

– «Все было так продуманно в саду императора, – цитирует актер Андерсена и подмигивает Саню. – А император в Китае, как известно, китаец».

Сань хочет отказаться, но Камипло Андерсен настаивает.

– Боже мой, тебе ведь не придется ни танцевать, ни говорить, а только сидеть тихо с достоинством императора. Я видел человека с Вест-Индийских островов, игравшего в «Аладдине» на сцене Королевского театра пару лет назад. Ему аплодировали больше всех. – Видя сомнения Саня, он добавляет с улыбкой: – «Только не говори никому, что у тебя есть птичка, которая рассказывает тебе все. Тогда дела у тебя пойдут еще лучше».

Сань медленно идет вдоль озер к центру. Лодки с низкими бортами неподвижно стоят у пристани, выстроившись в ряд. Теперь они с электромоторами. Он вспоминает, как лежал в лодке с Ингеборг. Кончики пальцев на его руках соприкасаются, словно хотят поймать телесные ощущения. Мимо на высокой скорости проносится автомобиль. Сань поворачивается. Небо над крышами домов неестественно розовое. Играя Императора в Королевском театре, он зарабатывает столько же, сколько ему платят в кафе «У ратуши» за полгода ежедневной работы с утра до вечера.

До начала представления Сань должен сидеть в подвале для статистов, но зато трон Императора установлен на подиуме в середине сцены. Кресло с высокой спинкой и широкими подлокотниками украшено искусственным жемчугом и камнями, похожими на бриллианты. Сань чувствует клей под ногтями. Он должен сидеть неподвижно почти все представление. Декорации воспроизводят дворец из фарфора. Золотая жердочка для птицы – слева от трона. Понятно, что она покрашена, это не настоящее золото.

В начале первого акта артисты танцуют с серебряными колокольчиками, привязанными к лодыжкам, они изображают цветы в саду, старающиеся звоном привлечь к себе внимание Императора – Саня. В резком свете ламп публика в зале напоминает море: волны силуэтов и тени лиц. И вот из-за кулис выпархивает Соловей в красно-белом костюме из перьев. Тут Сань должен поднять руку и поманить птицу к себе. Птица стоит перед троном. Сань так никогда и не узнает, кто играл Соловья: мальчик или девочка. Он кивает, и красивое большеглазое лицо с высокими скулами освещает улыбка; тонкая фигурка с отчетливо выступающими косточками вращается вокруг собственной оси; Соловей танцует, движется зигзагами, он словно по нотам поет в окружении восхищенного двора. После такого танца все желания Соловья исполняются.

Сань косится на королевскую ложу, но ничего не может разглядеть из-за ослепляющего света. Он сглатывает и сосредоточивается на дыхании. Ему вручают подарок от японского императора: механическую певчую птичку. Эта птица очень эффектная, и поет, и танцует – только заведи. А забытый всеми красно-белый Соловей покидает сцену, повесив голову.

В последнем акте Император не сидит на своем троне, а возлежит на подушках в постели – он болен. Когда на Саня нападает кашель во время одного из представлений, его хвалят за то, что он так хорошо вжился в роль. Император на пороге смерти, и перед его ложем танцуют все добрые и злые поступки, что он совершил. Смерть взбирается на грудь Императора, то есть не взбирается – над Санем склоняется актер в черном. Но вот на сцене появляется живой Соловей, он танцует и поет только для Императора. Соловей (мальчик или девочка?) останавливается слева от ложа, и Сань видит сосредоточенное, напряженное лицо с чуть приоткрытыми губами и трепещущими ноздрями, поднимающуюся и опускающуюся грудь.

«Будто это возможно – посадить в клетку свою свободу», – думает он.

Смерть исчезает: актеры бегут через сцену мелкими шажками и тащат длинную белую полосу ткани перед танцором в черном трико.

Сань знает, что его самого не спасет песня Соловья. Бывают дни, когда ему кажется, будто он вдыхает воздух через тонюсенькую соломинку. Он часто болеет, а когда выздоравливает, то на самом деле он просто меньше болен, чем раньше. Жар уже не проходит, а на платке после кашля остается кровавое пятно.

Император садится в постели. Тут Сань должен раскинуть руки в жесте, означающем приветствие. Публика смеется при виде испуганных придворных. Спектакль подходит к концу. Маленькой птичке с большим голосом достается больше всего аплодисментов. Актеры, стоящие у края сцены, держатся за руки, словно бумажная гирлянда из человечков; они приглашают Саня присоединиться к ним. Поклонившись, Сань замечает между двумя конусами света высокую тень в королевской ложе. Должно быть, это Кристиан Десятый. Тот человек, для которого он когда-то бездарно нарисовал лебедя, когда сидел в Тиволи, а Кристиан был еще только принцем.

Сань задерживает дыхание и кланяется в последний раз.

97

Ингеборг снова беременна, когда Сань падает без чувств в кафе «У ратуши». Он потерял сознание, склонившись над одним из столиков с подносом в руках.

Камилл о Андерсен устраивает Саня в Эресуннскую больницу у Сванемеллен. Больница эта была специально построена на берегу пролива, чтобы там могли сидеть на карантине моряки и лечиться пассажиры с заразными болезнями. Врачи инфекционного отделения сказали, что у Саня нет явных признаков туберкулеза, но выявили у него целый букет заболеваний, лечить которые они толком не умели – не хватало опыта.

И все же Саню за несколько дней, проведенных в больнице, становится лучше. Он возвращается домой, а снова приступив к работе, настаивает на том, чтобы заплатить за разбитые им чашки. Камилло Андерсен связывается с Ингеборг и тайком отдает ей деньги Саня. У него слезы на глазах, когда он приносит извинения за то, что ему приходиться действовать за спиной работника и друга. «Он зовет меня братом. Он зовет меня отцом».

Когда приходит лето, Сань, улыбаясь, гуляет по Истедгаде с новорожденным сыном – Фроде Вун Суном, Ближе к осени погода меняется, но он словно не замечает этого или просто не хочет признавать. Или нет – он просто не позволяет никому и ничему диктовать, как себя вести или как одеваться. И все-таки каждый раз осень застает его врасплох. Ветер и холодный влажный воздух терзают тело. Сань высоко кладет подушки в постели и спит полусидя, чтобы легче дышалось. Ингеборг лежит рядом и притворяется, что спит, когда он кашляет. Она прижимается к нему всем телом, чтобы согреть ему спину. Она знает, когда он пытается подавить кашель. Сань потеет и пахнет иным, не здешним миром.

Ингеборг чувствует себя и сильной, и слабой одновременно. Сань вовсе не часть ее – она-то не кашляет. Но зато она может заботиться о нем. Она встает и кипятит воду в темноте. Но когда приносит чай, Сань уже задремал. Она маленькими глотками пьет чай, сидя на краю кровати и поглаживая его косичку.

Сань еще несколько раз лежал в Эресуннской больнице. Он попадал туда с высокой температурой, и врачи сомневались, выживет ли он, но Сань снова и снова побеждает смерть. Жизнь идет своим чередом, просто ему нужно больше отдыхать и спать.

– Почему папа лежит? – спрашивает Тейо.

Ингеборг смотрит на девочку.

– Он болен.

– Почему он болен?

– У него болят легкие.

– А у меня не болят легкие?

– Нет, у тебя не болят легкие.

Проходит мгновение, мысли проносятся в маленькой головке с желтым лобиком и щелками темных глаз.

– Это потому, что папа другой?

– Я не знаю.

Тейо молчит, снова думает.

– Но ты же не станешь лежать?

– Нет, не стану.

Девочка еще маленькая, но ее вопросы такие взрослые и тактичные. Ингеборг не перестает удивляться, насколько Тейо сообразительна. Все ее дети сообразительны, и они так мало похожи на нее. Фроде едва поднимает головку, а уже выглядит китайчонком.

Однажды ночью Ингеборг просыпается и думает, что Сань умер. Лежит тихо-тихо, не слышно даже обычного сипения из гортани. Она не решается коснуться его, но, когда подносит руку к его носу, ощущает на коже слабое дуновение. Потом Ингеборг долго не отпускало чувство, охватившее ее в тот момент, когда она испугалась, что Сань умер: она словно упала внутрь себя, как в бездонный колодец. Одиночество… Никогда раньше она не чувствовала себя такой одинокой.

Но Сань встает на ноги и на этот раз. Он продолжает оставаться самим собой.

Он ведет себя так воспитанно. Неважно, насколько ему плохо, – он всегда аккуратно ставит обувь, вешает халат на вешалку, а остальную одежду стопочкой складывает на табуретку. И при этом он непосредственный, как ребенок. Например, может сидеть на корточках голым и подкладывать дрова в печку. Выступают ребра и бедренные суставы, а лицо все еще молодое и не тронутое болезнью.

Ингеборг теперь вдвое старше той юной девушки, которая дала себя уговорить пойти в Тиволи посмотреть на китайцев. Кем была та девушка? Ей трудно сказать. С Санем она прожила дольше, чем без него. Она вспоминает, как Сань делал дим сум — легкие закуски к чаю – и клал ей в рот, не говоря при этом ни слова.

Сань возится на полу с Фроде. Он безгранично терпелив к детям. Он всегда восхищается их рисунками дольше, чем они их рисуют. Он утешает их или играет с ними в какую-нибудь бессмысленную игру без признаков раздражения. От занятий с детьми он отрывается, только если ему нужно пойти откашляться или хочется ненадолго прилечь. Потом он возвращается и продолжает с того же места. Голос Саня стал ниже и грубее с годами, и кажется, особенно по утрам, что вопросительные интонации из него почти исчезли.

Ингеборг стоит в дверях и долго смотрит на Саня и их младшего ребенка. Выражение ли это любви или чего-то иного, когда он все время и всеми возможными способами старается как можно меньше стеснять ее?

98

Анна исчезла из жизни Герберта Вун Суна. Она теперь девушка Олу фа, парня, который курит трубку и работает в садоводстве на Нерребро. Но не только кривоногий Олуф с трубкой в зубах, в деревянных башмаках и с большими кулаками в карманах стоит между Анной и Гербертом. Дело в другом. Анна уже не так прекрасна, как пару лет назад. Герберт почти не узнает ее: лицо стало странно бесформенным, щеки круглыми, бледными и неровными; подбородок почти слился с шеей, из-за чего нос кажется слишком узким и острым, а глаза – маленькими. Она и ходит иначе – медленнее и покачивая тяжелыми грудями; даже ее светлые волосы кажутся сухими и тусклыми. Со смесью неясного страха и неприязни Герберт понимает, что время идет и все люди меняются.

Ему интересно наблюдать за людьми – вот почему он хочет стать актером.

Герберт единственный из всей семьи видел отца сидящим на сцене в Королевском театре. Он никогда не признается в этом, даже отец не должен знать, как он прокрался в театр под предлогом, что должен передать очки Императору. Стоял потом в кулисах, прижавшись к стене, чтобы его не заметили, и наслаждался каждой секундой, каждым движением. А его собственный отец казался таким же далеким, как настоящий император в Китае.

Интерес Герберта все больше разгорается. Он следит за театральными сезонами. Часто приходит на Конгенс Нюторв, чтобы узнать, что ставят в театре, и понаблюдать за людьми, которые входят и выходят из здания. В театре идет «Пролог» Михаэлиса, балет «Фантазии» и водевиль «Быстрое замужество Пернилпы». Герберт узнает кое-кого из актеров. А еще он подглядывает за нарядными гостями, выходящими из гостиницы «Англетер». Отмечает, как они одеты, как ведут себя. Подражает тому, как они подзывают официанта, как приветствуют своих знакомых, как смеются, слегка закидывая голову.

Его тайное место снесли, а улицу перекопали, чтобы проложить канализационные трубы. Герберт воспринимает это как знак того, что пора уже перестать прятаться. Теперь ему и в голову не приходит убрать свою черную челку под кепку. Вместо этого он лохматит ее, когда гуляет по городу и наблюдает за людьми. Не только за богатыми. Например, поза рабочего, отдыхающего на бочке, исполнена потрясающей выразительности. Положение ног, руки, расслабленно лежащие на бедрах, сжатые губы, спокойный взгляд… Если бы ему пришлось играть фараона, короля или императора, он бы сидел, как этот рабочий на бочке.

Герберт собирается навестить отца в Эресуннской больнице. Отец попросил принести писчие принадлежности. Они лежат в конторке, завернутые в кожу. Герберт не помнит, чтобы отец когда-либо пользовался ими. Он развязывает шнурок и застывает. Никогда раньше он не видел ничего более прекрасного. Все эти кисточки, толстые и тонкие, с длинными лакированными ручками. Чернильные бруски с печатями и надписями, которые может прочесть только отец. Яшмово-зеленый камень и черносиний фарфоровый сосуд. Герберт проводит кончиком указательного пальца по волоскам кисточек, пытаясь угадать, от каких они животных. Он чувствует собственные мускулы под кожей, словно сила животного передалась кисти, а от кисти – ему.

В больницу Герберт идет через поле у железной дороги. Здесь все завалено строительным мусором с того времени, когда возводили свободную от налогов портовую зону. Герберт смотрит вокруг глазами актера. Он карабкается на штабель старых шпал, который возвышается, будто «белая дюна Стивена» в пьесе «Эльфийский холм». В душе он прекрасно понимает, что оттягивает момент встречи с отцом. Зайти в ворота больницы для него пытка. По тенистой аллее едут кареты скорой помощи с опущенными занавесками, в нос ударяет вонь дезинфекции, а тишина в палатах давит на уши. Но самое главное – ему невыносимо смотреть на обессилевшего отца, больного, как наконец признали врачи, туберкулезом. Невыносимо видеть, как он открывает рот и сплевывает алые комки. Вот почему он теперь – «король дюны со скипетром в руке, взирающий, как корабли выбрасывает на берег».

Не упасть бы с писчими принадлежностями в руке. Кожаный футляр – это важное письмо, которое по сюжету нужно доставить с одного конца света на другой. А он – курьер, не знающий содержания письма, но получивший задание сохранить его, пусть даже ценой собственной жизни. На самом деле так и есть, ведь Герберт даже не подозревал о существовании футляра. Когда он спрыгивает на землю, он внезапно осознает, как ничтожно мало отец рассказывал о Китае и своем детстве. Каждый раз, когда он спрашивал, отец отвечал, что Китай очень большой, – словно его прошлое каким-то образом растворилось на просторах огромной империи.

Четыре подростка вырастают перед Гербертом словно из-под земли. Он оглядывается через плечо и понимает, что убежать не удастся. Мальчишки выглядят так угрожающе, что у него мгновенно пересыхает во рту, и все же он умудряется обратить внимание на то, как они ведут себя.

– Чушка гренландский, что там у тебя в руке?

– Ты такой желтый, потому что тебя кто-то обоссал?

– Дай сюда, косоглазый.

Герберт знает, что внешне похож на отца, но он не такой, как Сань Вун Сун. Он не будет молча терпеть унижение. Он должен дать отпор.

– Не дам, – говорит он. – Хоть бы ты чумой заболел.

Как прилетел удар, он не заметил. Обнаружил себя лежащим на земле, и что-то подсказывало ему, что надо поскорей подняться на ноги. Но подняться не получалось. Он слышит смех – и тут замечает, что футляра в руках у него нет.

Герберт настолько растерян, что не сразу осознает, кто именно из мальчишек держит футляр. В голове шумит, перед глазами все кружится и, быть может, поэтому ему больше не страшно. В ушах гудит от громкого голоса – это говорит он сам:

– Ты дотронулся до меня, и теперь чума ползет, словно насекомое, у тебя под кожей. Скоро ты покроешься бубонами величиной с мышей, которые сожрут тебя изнутри.

Мальчишек охватило сомнение, теперь они смеются реже и неуверенно, переминаются на месте, косясь друг на друга и на маленького черноволосого парнишку перед ними.

– Кажется, кто-то идет! – кричит один из них, и вот они уже бегут прочь.

Вокруг никого, и все равно Герберт продолжает. Нельзя останавливаться, не завершив сцену.

– В твоей печени выгрызут гнездо крысы! – кричит он, чувствуя вкус крови, бегущей из носа по губам в рот. – Ты будешь лежать в постели парализованный, и внутри тебя будут кишеть насекомые и пресмыкающиеся. Твое сердце проткнут жвала жуков и ядовитые зубы змей. Из ушей вырастут розовые крысиные хвосты, а из ноздрей – бубоны. Ты не сможешь больше ни говорить, ни кричать, но твое тело будет визжать, как человек, которого живьем бросили в костер.

Отец не спрашивает про писчие принадлежности. Наверное, он забыл про них, и Герберту не приходится рассказывать ни одну из выдуманных историй о том, что произошло. Отец кажется исчезающе маленьким на больничной койке. Герберт рассматривает его соседей. Какими бы разными они ни были, отец выделяется среди них.

Сань погружается в дремоту. Герберт сидит на стуле у кровати. Он мог бы отдать отцу свои легкие, свою кровь. Если можно заразиться болезнями вроде чумы и туберкулеза, то почему нельзя заразиться жизнью?

– Твоих писчих принадлежностей больше нет, – говорит он. – Во Фредериксберге строят новый Форум. Я выронил футляр, когда стоял и смотрел в яму.

Герберт и сам не знает, почему врет. Отец кивает, словно давно уже знал о судьбе своего футляра.

– Хорошо, что ты пришел, – говорит он.

Герберт убежден: отец видит, что его мучает совесть.

– Я дурак, – говорит он.

– Ничего.

Герберт не уверен, к чему относится это «ничего», но он больше не мальчик, которому требуется утешение.

– Я заработаю денег и куплю тебе новые кисточки.

Отец закрывает глаза.

– Всегда есть чем смягчить сердце.

Руки с длинными тонкими пальцами лежат поверх одеяла, и Герберт вспоминает совместные прогулки с отцом. Он думал, что у отца кружится голова, из-за чего тот часто касался кончи-ками пальцев стен домов или бортов повозок, мимо которых они проходили. Теперь он уверен, что это не единственное объяснение, но не может заставить себя спросить. Вместо этого он протягивает руку и проводит пальцами по деревянной раме койки. Он повторяет движение полдюжины раз, и у него в груди распространяется тепло. Кажется, он открыл новую сторону отца.