Текст книги "Другая ветвь"

Автор книги: Еспер Вун-Сун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 32 страниц)

Сань запыхался от того, что говорит так много.

– Никто не знает, кому жить, а кому умирать. Вот почему он поднялся.

59

Да. Сань. Хорошо. Сань.

Ингеборг начала говорить, как Сань. Односложными словами. Короткими предложениями. Сообщения, утверждения, команды. Как для лошади. Как лошадь. Или как иностранец. Она не разговаривает ни с кем, кроме Саня, – разве что немного с Кристеллой, дочерью господина и госпожи Ингварсен, и с гладильщицами. Ингеборг обратила внимание, что взяла привычку экономить слова, даже когда ходит за покупками. Вот эти два. Там. Спасибо. Сколько слов нужно на весь вечер вдвоем в чердачной комнате? Тридцать? Сорок? Ингеборг чувствует в душе жгучую смесь сожаления и радости. Сидеть молча вдвоем в одном помещении. Кому нужны толстый роман о любви или бесконечные серенады на балконе? Они вдвоем. Вей. Достаточно.

Там. Сань. Да.

Сань – сплошные кожа и кости. Наверное, он самый худой человек в Копенгагене. Его тазобедренные суставы отчетливо выступают под кожей. Она могла бы сомкнуть пальцы вокруг его ключиц и пересчитать все ребра, как выступы на стиральной доске. Его кашель усилился, но он не хочет идти к врачу, а она не может настаивать, потому что они не в состоянии это себе позволить. Они снова задолжали квартплату. Вчера она вытащила объедки из ведра на кухне верховного судьи Блума и завернула в тряпицу. Ингеборг спрятала сверток на дне бельевой корзины. Они выживают за счет объедков, которые запивают чаем.

Да. Да.

Да, теперь она бросит его. В мыслях она поднимается, открывает дверь, проходит по галерее, идет по городу, поднимается по лестнице и садится на свое место за столом у Даниэльсенов – в тот момент, когда она чувствует, как Сань кончает в нее. Он тяжело дышит ей в шею, и она ощущает, как подергивается его тело, когда он подавляет кашель.

Закипает вода в чайнике на примусе. Сань одет и стоит, высунув голову в окно, глядя на улицу внизу. Если бы у них были деньги, он бы закурил. Ингеборг представляет трамвай, велосипедистов, женщин под зонтиками от солнца, запряженные лошадьми повозки, увиденные его глазами. Косичка свисает с шеи, болтаясь спереди. Черные волосы блестят на солнце. Он никогда не смог бы заставить себя спрятать косичку, чтобы меньше выделяться из толпы. Никогда не смог бы заставить себя поторопиться, чтобы поскорей пережить неприятный момент. На него будто не влияют давление обстоятельств и чужое мнение. Ингеборг чувствует, как стыд охватывает ее, будто заливая красной краской с головы до пят. Сань медленно оборачивается, словно знает об этом, но он просто собирается заварить чай. Ее стыд многоголов. Она стыдится того, чему однажды позволила случиться; стыдится самой себя; стыдится того, о чем только что думала. Она не может пошевелиться, когда он протягивает кружку, а потом ставит ее на табурет у кровати.

– Я принесу еду.

– Не надо. Я не хочу есть, – лжет она.

– Да. Я пойду. Я принесу еду. Оставайся тут.

Ингеборг посылает ему долгий взгляд.

– Сань, – говорит она. – Тебе надо научиться злиться.

Ингеборг остается в постели после его ухода. Удерживает в памяти его склоненное над ней лицо, узкие темные глаза, слабую добрую улыбку. Кажется, будто он в силах причинять боль только самому себе. Она знает, куда он пошел. За чем он пошел.

Она смотрит на голубую фаянсовую кружку на табурете у кровати. Лежа на спине на соломенном матрасе, разглядывает дрожащие капельки конденсата на потолке, видит волны жара, за которыми дрожат неструганые доски стены, будто весь дом вокруг нее тает. Да. Я пойду. Я принесу еду. Оставайся тут. Они двое будто изобрели свой собственный язык, который связывает их. Но в то же время все силы оставляют ее при мысли о том, насколько этого ничтожно мало.

Да. Я пойду. Я принесу еду. Оставайся тут.

Ингеборг обнаруживает, что над кружкой больше не танцует пар, а чай остыл. Ее тело тоже остыло.

Прежде Ингеборг сжалась бы, словно преграждая путь его члену. А после она бы поднялась и тщательно подмылась, выплеснув себе между ног несколько кружек воды. Она даже была благодарна клопам, думая, что они помогают ей не отдаваться слишком самозабвенно.

Теперь все это стало ненужным.

Ингеборг разработала свой собственный метод. И хотя он остается неизменным и эффективным, она долго не признает его существование. Это стало частью ее, будто слишком откровенное платье, которое она ненадолго надевает дома, а потом прячет на самом дне ящика. Сегодня она все же осмеливается достать его на свет и показать самой себе, как один из тех фильмов, что начали крутить в недавно открывшемся кинотеатре на Виммельскафтет.

Она дома, семья обедаег. Она сидит за столом, потупив взор и сложив руки на коленях. Ах, Ингеборг, смеются они беззлобно, и она поднимает голову, выпрямляется и дружелюбно улыбается им, одному за другим. Петеру, Отто, Бетти Софии… Теодору, Дортее Кристине и, наконец, мужчине слева от нее, этому светловолосому Рольфу и все же не Рольфу с косым пробором в густых волосах, в нарядном пиджаке в серую полоску и с искорками в глазах. Именно этот очаровательный господин вызвал всеобщий смех, и вздох Саня в постели превращается в одобрительные слова ее семьи, обращенные к ней: Ах, Ингеборг. Она находится в круге света, исходящем от светловолосого мужчины. Он пожимает ее руку под столом. И этого хватает. Этой фантазии вполне достаточно, чтобы быть уверенной: она не забеременеет.

60

Сань знает, что похудел. Когда ему приходится остановиться, чтобы отдышаться, он отчетливо ощущает бедренные суставы под своими ладонями, так же как чувствует длинные твердые кости бедра под тканью халата и кожей, когда стоит согнувшись, уперевшись руками в колени. Сейчас скорее утро, чем ночь, и Сань скорее спешит расстаться с деньгами, чем с одеждой. Он выиграл, но не может пойти домой. Он думает о журавле.

– Тут слишком много денег, – говорит она. – Я не беру с тебя больше просто потому, что ты желтокожий и косоглазый. Я спала с мужчинами, у которых не хватало то одной части тела, то двух, а то и всех разом, с русским карликом и с парнем, покрытым крокодильей кожей, в том числе и там.

Сань впервые смотрит на эту женщину. Он похожа на карточную даму с волосами, искусно уложенными в высокую прическу, густо накрашенным лицом, квадратным подбородком и пристальным взглядом пустых глаз.

– Забирай все деньги. Или я уйду.

– Ладно, – говорит она и открывает ящик стола. – Ты чертовски прав. Поздравляю с первым местом: ты, чтоб тебя, самый странный из них всех.

61

Летом 1905 года они снова переезжают. На сей раз не из-за жалоб, а потому что не могут платить за квартиру. Им приходится найти жилье подешевле. На Амагере, улица Мурсиагаде, 4, третий этаж. Это всего лишь узкая, как пенал, комната с неровными стенами и гнилым деревянным полом, скошенным в сторону улицы. В комнате маленькая печка, длинная и тонкая, как водосточная труба.

В первую ночь после переезда Ингеборг стоит у окна в раме с мелким переплетом и скользит взглядом по новому кусочку мира в нем. Темные здания на противоположной стороне улицы, распивочная в подвале. Она не может спать и пытается разобрать белые буквы, словно парящие в черных дырах окон. Бильярд. Пиво. Самогон. Мостовая похожа на засохшее серое море, только в круге света от фонаря отдельные булыжники выступают из серых волн черными гранями. К западу, за темными купами деревьев, она различает крыло мельницы, на которую обратила внимание, когда они несли свои вещи наверх. Незадолго до полуночи Ингеборг наблюдала за прохожими, которые, вероятно, возвращались домой с танцев в «Красной таверне» на улице Эресуннсвай. Теперь улица пустынна. Ветер холодит костяшки пальцев на подоконнике. Пока еще это вполне приятно, но уже через пару месяцев Ингеборг придется затыкать щели мокрой газетной бумагой, чтобы холод не проникал внутрь. Если, конечно, они все еще будут жить здесь к тому времени.

И тут это происходит. Ингеборг видит себя со стороны. Это случается периодически и всегда неожиданно, после чего ее мучают головокружение и тошнота. Некоторые дни особенно тяжелы. Тогда ей кажется, будто она никогда не вернется обратно в свое тело. Ингеборг прекрасно помнит, когда и как это случилось в первый раз. В тот момент она внезапно увидела себя лежащей на полу в рубашке, задранной до подбородка. Как будто в ней сломалось тогда что-то и с тех пор так и не срослось. Она видит молодую женщину, которая делает покупки в ларьке у ресторана «Мавен»; молодую женщину, развешивающую выстиранное белье; молодую женщину, которая стоит у окна посреди ночи в Копенгагене.

Ингеборг смотрит на свое нечеткое отражение в стекле и поднимает руку к волосам. Они в порядке, но она делает это для того, чтобы убедиться, что видит саму себя. Потом она поворачивает голову. Сань спокойно спит за ее спиной. В темноте его волосы похожи на черную шаль, защищающую его голову и плечи. Она восхищается способностью Саня мгновенно чувствовать себя на новом месте как дома. Он набрал воды во дворе и сел на корточки перед печкой, глядя в огонь и поджидая, пока вода закипит. Не обращая ни на что внимания, он начал заваривать чай спокойными размеренными движениями, а она с удивлением взирала на него поверх составленных штабелями вещей. Со слезами на глазах оглядывала помещение, больше похожее на тюремную камеру.

Ингеборг тяжело даются переезды. Она делает уборку десять раз и только тогда может сомкнуть глаза на новом месте. Если бы у них были деньги, она бы покрасила комнату. А еще все эти незнакомые звуки и чужие запахи. Запахи, от которых она не может расслабиться. Могут пройти месяцы, прежде чем она привыкнет к мысли, что они живут здесь и что тут пахнет ими. Она прижимается лбом к стеклу. И слышит голос Саня:

– Не можешь уснуть?

– Ничего, это ерунда.

– Могу я что-то сделать?

– Все так, как и должно быть. Это доказательство того, что я живая.

Она слышит, как он встает с постели, но его шаги по полу бесшумны. Он стоит за ее спиной. Круг света от фонаря бросает серебристую вуаль на фасад дома с распивочной в подвале; за окном угадываются очертания спинки стула и край стола.

Когда Ингеборг в детстве проходила мимо дорогих ресторанов, она представляла, что ее родная мать сидит там, внутри. Поэтому она всегда поднимала голову, демонстрируя профиль, и замедляла шаг, чтобы дать время нарядно одетой женщине за окном узнать ее.

– Ты еще мечтаешь открыть свой ресторан? – спрашивает она.

– Нет.

Она не уверена, говорит ли он правду. Однажды они с Санем стояли перед ярко освещенным рестораном, пока из него не вышел официант и не попросил их уйти. Теперь Ингеборг чувствует, насколько она истощена от голода и усталости. Она прижимается спиной и ягодицами к груди и паху Саня. Берет его ладонь и кладет себе на грудь. До нее доносится музыка – откуда-то дальше по улице или из соседнего переулка. Она не узнает мелодию, но слышит, как несколько человек подпевают в такт. Потом Сань берет ее за руку и ведет к постели. Подтыкает одеяло вокруг нее одной рукой, не отпуская другую.

– Я буду держать тебя за руку, пока ты не уснешь.

Она кивает.

Ингеборг потеряла работу прачки в одном месте. Покидая квартиру с выходным пособием в руках, она заметила пожилую женщину с обветренным лицом, несущую стирать белье, которое она сама постирала утром. «Вот почему кажется таким правильным лечь в постель и уснуть, – думает Ингеборг, – когда твоя жизнь так похожа на сон, полный новых мест, двусмысленных сцен и странных повторений». И в какой-то момент она засыпает, сжимая ладонь Саня.

62

Путь Саня проходит мимо ремесленников, плетущих веревки. Мальчик-подросток в кепке вращает колесо, а низкорослый плотный мужчина вытягивает веревку. На лице мальчика серьезное и сосредоточенное выражение. Он смотрит на Саня бесстрастно, словно многое успел повидать в этой жизни. В мальчике будто уже проглядывает мужчина, которым тот когда-то станет.

Сань входит в Королевский сад через открытые чугунные ворота. Минует маленькое серое здание с колоннами и террасу с балюстрадой на плоской крыше, движется дальше к фонтану и идет вдоль ограды, окружающей клумбы с цветами. Солнечный свет, проникающий сквозь древесную листву, пятнами лежит на дорожке. Он становится в тени под одним из больших деревьев у другого входа. Его ствол огромен, а листва почти фиолетовая. Крона тихо шумит. В парке гуляют няни с детьми. Сань смотрит на детей, а те разглядывают его. Две девочки в белых платьях и чепчиках с кружевными лентами указывают в его сторону.

Внезапно перед ним возникает маленький мальчик с круглыми румяными щеками и светлыми кудряшками, торчащим и из-под кепки. Сань оглядывается по сторонам, но не видит никого, кто бы искал мальчика в матросском костюмчике. Мальчик хлюпает носом и произносит что-то, сильно шепелявя. Сань садится перед ним на корточки.

– Как тебя зовут? – спрашивает он.

Ребенок не отвечает, только молча неотрывно смотрит на него. Рот приоткрыт, так что видны маленькие квадратные нижние зубы. Подбородок блестит от слюны, глаза большие и голубые. Мальчик вытягивает руку, чтобы коснуться Саня. Теплые и липкие пальчики дотрагиваются до его скулы. «Когда человек становится самим собой?» – думает Сань. Мальчик сладко пахнет, как Ингеборг, когда она приходила домой из булочной.

– Хенрик!

По траве к ним бежит девушка, придерживая подол желтого платья прижатой к боку рукой. Шея у нее покраснела, взгляд неуверенно блуждает от Саня к мальчику и обратно. У Саня кружится голова, когда он выпрямляется. Он пробует дружелюбно улыбнуться.

– Твой сын?

– Нет. – Девушка трясет головой, будто Сань сказал что-то неприличное. Она в замешательстве рассматривает мальчика, поворачивая его во все стороны. Ребенок раздраженно хнычет.

– Сколько ему лет?

Девушка не отвечает, тянет мальчика за руку.

– Его зовут Хен-рик?

– Не твое дело, – шипит девушка и тащит мальчика прочь.

– Прощай, мальчик, – говорит Сань.

Он смотрит, как уходит девушка с мальчиком, выворачивающим шею, пытаясь обернуться через плечо. Кажется, будто он хочет рассказать Саню что-то важное. Сань думает об Ингеборг. Видит ее перед собой обнаженной. Куда бы Сань ни посмотрел, всюду в этом городе он видит детей.

На следующий день Сань встает рано и идет на восток. Ему приходиться щуриться на солнце, не дающем тепла. Он снова начал много гулять, чтобы избегать подпольных игорных домов в городе. Уходит так далеко, насколько хватает сил.

Мягкая земля пружинит под ногами. С того места, где он стоит, трава напоминает серый туман, висящий над землей в солнечных лучах. Он видит изглоданные непогодой доски с именами, которые пытается прочитать вслух. В течение получаса облака стянуло в бесцветную массу, закрывшую солнце. Тропинка, по которой шел Сань, соединилась с проселочной дорогой. Он окидывает взглядом поле, где пасутся коровы, кажущиеся теперь темнее цветом. Свет в небе над его головой постепенно угасает. Становится совсем темно, надвигается дождевая туча. Сань промокает, но снова выглядывает солнце и он высыхает на ходу. В Дании погода меняется так внезапно. Капли с косички стекают по спине.

Усталые ноги слабеют, и Сань отдыхает. Собирается с силами, проводя пальцами по листочкам колючего куста. Он узнает несколько растений, и это напоминает ему о времени, проведенном в Тиволи. О похожем на сказку кошмаре, который он пережил. Все цветы, кусты и деревья тут не такие, как дома. Дома. Его родной язык постепенно забывается, как и воспоминания о прошлом. Он удивляется тому, что помнит так невероятно мало. Будто он уже прожил целую жизнь в этой стране. Зато он начал понимать выкрики на улицах Копенгагена. Ему уже не нужно заглядывать в тележку продавца, чтобы понять, что там. «угри! Живые угри!», или то, что звучит, будто Ингеборг зовет его: «Сани! Плетеные сани! Сани!»

Сань пытается притупить чувство голода, жуя листья. Еще он ищет листья для чая. Однажды ему не повезло. Он нашел ароматный мягкий листок с маленькими волосками на внутренней желтой стороне. И десяти минут не пожевал, как у него скрутило живот, и его рвало всю дорогу назад к Мурсиагаде. Пришлось пролежать в постели двое суток.

Теперь Сань срывает сине-зеленый листок с колючего куста и вспоминает то чувство, которое испытывал, переворачивая карту за игорным столом. Он долго принюхивается к листку, пахнущему лимоном и мочой. Над пляжем за лугом висит туманная дымка. Кладет листок в рот. Короткое мгновение резкой горечи, и его язык теряет чувствительность. Он осторожно переворачивает листок на языке, прикусывает его один раз, потом другой и третий. От сока слегка жжет во рту. А потом челюсти начинает приятно пощипывать.

Сань идет дальше – и только тогда осознает перемену. Кажется, будто почва луга стала еще мягче под ногами. Бьется ли его сердце сильнее? Он не пьянеет, только расслабляется, а все чувства обостряются. Он смотрит на песчаный колосняк и песколюбку на пляже и видит каждый отдельный листочек. Следит взглядом за ястребом в небе. Вероятно, тот заметил мышь где-то в зеленых волнах травы. Ястреб завис в воздухе, опустив клюв, и ждет малейшего движения, чтобы упасть вниз, словно кончик кисти, готовый коснуться бумаги. Сань выступает из-за купы искривленных от ветра узловатых деревьев с гладкими голыми ветвями, торчащими вверх, не сводя взгляда с черного крестика на бледном фоне неба, и вдруг оказывается прямо перед девушкой, но это его не удивляет.

Девушка тоже не кажется удивленной. Она делает пару шагов назад. Высокая и широкоплечая, а ее движения полны почти мужской резкости. Она говорит что-то, чего Сань не понимает. У нее рыжевато-русые волосы, покрытые шалью; по плоскому носу и неровной переносице рассыпаны веснушки.

Девушка протягивает к нему ладонь. На ладони лежит серое рябое яйцо.

– Какое животное кладет такие яйца? – спрашивает Сань. – Птица? Черепаха? Змея?

Теперь ее очередь не понимать. Она качает головой и снова повторяет что-то. Сань смущенно улыбается, и она громко смеется. У нее кривые, но здоровые зубы и испачканные щеки. Она знаками показывает ему машущие крылья. Он следует за нею по кочкам на лугу. Она наклоняется, словно ищет лекарственное растение в длинной траве. Сань садится на корточки рядом с нею. Она положила яйца в небольшую ямку. Там восемь-девять яиц. В одно мгновение прошлое возвращается к Саню. Он видит себя с Чэнем на рыбалке у реки. Вот он ловит черепаху. Вот он на бойне за спиной отца. Сквозь ткань платья ему видно, как широки бедра девушки. Одно ее бедро толще, чем его оба вместе взятые. Собственная страсть поражает его. Он не понимает, как может так сильно хотеть ее. Как человек, которого он совсем не знает, может в эту секунду значить для него все?

Сань вынимает из халата один из листочков. Девушка удивленно смотрит на него, когда он подносит листок к ее рту. Кладет листок ей на язык и говорит:

– Хотел бы я уметь сказать, как сильно люблю Ингеборг.

Девушка наклоняет голову и кусает его за палец.

63

– Я рада, что могу при тебе плакать, – говорит Ингеборг.

– Ты красивая.

– Когда плачу?

– У тебя сильные руки.

– Сань, – говорит Ингеборг. – Не все ли равно, кто мы такие.

64

При виде кучи денег Сань вспоминает, как однажды ему передал необычайно крупную сумму владелец ресторана. Он не посмел отказаться отнести конверт отцу. Он хорошо помнит, как боялся потерять деньги по дороге обратно на бойню. Воображение рисовало множество ужасных картин того, что могло случиться с маленьким мальчиком в большом городе. Худшим было ощущение, что все видят по нему, что именно он несет; ощущение беззащитной обнаженности до самой глубины души. Сань тогда весь взмок от жары, даже там, куда спрятал конверт, – в штанах над пахом. Он помнит облегчение, охватившее его, когда он наконец дрожащими руками протянул конверт отцу и тот принял его с безразличным кивком – как будто сын передал ему тряпку, чтобы вытереть кровь.

Откуда-то из глубин детского воспоминания Сань смотрит, как его противник кладет карты на круглый игорный стол в Копенгагене. Тень ладони Саня скользит по зеркальной полировке столешницы, когда он словно отмахивается от своих карт. Мгновение он не в силах прочитать значение дюжины картинок, лежащих перед ним: они кажутся чистой бессмыслицей. Сань переводит взгляд на пепельницу рядом. Дымок вьется серой вуалью над едва прикуренной сигаретой, торчащей из горы окурков. Только волнение вокруг подсказывает ему, что случилось что-то важное. Его хлопают по плечу. Он не шевелится, и тогда кто-то подталкивает к нему деньги. Горка купюр перед ним распадается, превращаясь в пологий холм. Он снова вспоминает историю о Фа, черной жемчужине и тысяче горных вершин.

Первое, о чем думает Сань, когда понимает, что выиграл, – это Ингеборг. Он переводит взгляд с кучи монет и купюр на занавешенное окно в конце помещения и обратно. Сань знает, что никогда не сможет сказать ей, как хочет ребенка. Он чувствует себя бессильным перед потоком ее речи, но был бы рад, если б она упомянула их возможного сына, – вот только она не делает этого. Теперь он смотрит на деньги со слабой надеждой: быть может, они смогут как-то помочь.

Сань вздрагивает от грохота опрокинутого стула, но это не его стул. Он все еще сидит за столом, и над ним нависает мужчина, который мгновение назад проигрался в пух и прах. Мужчина угрожающе заносит руку над Санем. Его глаза покраснели, лицо странно искажено, он громко кричит. Сань прищуривается. Он улавливает значение некоторых слов. Косоглазый, вор и желтый дьявол. Как обычно, когда пахнет насилием, Сань ощущает пустоту. Неприятно и недостойно, что проигравший вышел из себя. Его агрессивное поведение лишает Саня сил, словно это он сам меняется, теряя человеческий облик. Толстый состоятельный мужчина, который тоже крупно проигрался за тем же столом, успокаивающе кладет ладонь на плечо разозленного человека, но тот сбрасывает руку. Грозит Саню трясущимся пальцем и, пошатываясь и выкрикивая ругательства, идет к выходу с пиджаком в другой руке. За ним с грохотом захлопывается дверь. Сань поднимается, будто хочет догнать мужчину. Состоятельный человек с густыми усами на мясистом лице останавливает его. Откашливается и говорит, взмахивая рукой, будто извиняясь:

– Я знаю этот город и его жителей. Скорее всего, этот человек поджидает вас за ближайшим углом. Вы выиграли слишком много, чтобы одному идти по Копенгагену. Лучше подождите немного в «Маленькой аптеке». Давайте я составлю вам компанию, выпьем по стаканчику. Я плачу за первый, вы – за второй.

Гильотина для сигар, которую мужчина достает из кармана в трактире, сделана из серебра. Он привычно откусывает ею кончики двух толстых сигар, прикуривает сначала для Саня, потом для себя. Его пальто и черный цилиндр лежат на табурете между ними.

– В этом городе тысячи людей играют в азартные игры, но есть всего несколько причин, ради которых стоит играть, – говорит мужчина. – Я редкая птица. Я играю, исключительно чтобы проиграть. Это правда, поверьте. Почему тогда я просто не выброшу деньги в воду на Лангелиние или не подарю их кому-то? Потому что это не излечит мою хандру. Когда играю и проигрываю, я будто совершаю путешествие. Я чувствую себя… богаче.

Мужчина сидит, расставив ноги и положив ладони на колени, и долго и витиевато рассказывает о своих предприятиях и деньгах. Потом поднимает первую стопку шнапса и опрокидывает ее, глядя в потолок.

– Но вы ведь уже совершили путешествие, и гораздо более далекое, чем многие в этом городе, – говорит мужчина. – Почему вы играете?

Сань надеется, что понял собеседника правильно, и отвечает:

– Ради любви.

Мужчина смотрит на него, раскрыв рот, а потом громко смеется.

– Тогда вы первый такой во всем королевстве!

После второй стопки мужчина начинает собираться. Он надевает пальто и цилиндр.

– Если хотите, я провожу вас до дома.

Сань ожидал этого предложения и подавляет порыв отклонить его. Как и порыв обратиться за помощью к окружающим. Он соглашается, хотя знает, что произойдет потом.

Когда Сань выходит на улицу, он ощущает вес денег в карманах. И понимает, насколько богат. Но его охватывает другое чувство, глубже и темнее. Он поднимает взгляд к темному небу над черными домами с этим новым растущим чувством, которому пока не в силах подобрать название. Пока они шагают по улице, он пытается представить, как это случится, но мысли постоянно кружат вокруг денег. Он думает о том, что они могли бы купить на них из еды и напитков. Какие платья и украшения он мог бы подарить Ингеборг. В какую квартиру, больше и светлее, они могли бы переехать. Пульс учащается, когда посреди всего этого вспыхивает во всем неотразимом блеске его единственная мечта.

Ресторан.

«У Вун Суна».

Он представляет свою большую безымянную семью, когда двое мужчин выступают из тени, словно Сань сам послал за ними. Он ведь знал, что так будет. «Давайте уже поскорей допьем», – думал он в дешевой распивочной. Когда они поднялись, чтобы уйти, ему было стыдно за этого толстого состоятельного человека. Теперь толстяк выказывает удивительную ловкость. Сань чувствует боль в плечах, когда ему заламывают руки за спину. Все происходит слаженно и в тишине, будто это работа, которую троица выполняет не первый раз. Сань чувствует себя частью команды и не сопротивляется, когда ему выворачивают карманы. От мужчин разит смесью спиртного, машинного масла и пота. В животе вспыхивает огненный шар, и Сань сгибается пополам. Удар лишает его воздуха. Они отпускают его и спешат прочь по улице. Сань знает, что лучше остаться стоять на коленях, но все равно стремительно поднимается на ноги. Он выпрямляется, чтобы набрать в грудь воздуха для крика. И окликает их, будто они что-то забыли. Трое мужчин неуверенно замедляют шаги, наконец поворачиваются и возвращаются, словно решив, что нельзя оставлять кричащего китайца одного на улице в Копенгагене.

На сей раз все происходит более спонтанно, без подготовки и не в такт. Они переговариваются, кричат и хохочут, пока бьют и пинают его. Сань напрягает слух, но все равно не понимает ни слова. Даже их смех доносится словно издалека, и Сань начинает опасаться, не лопнула ли у него одна из барабанных перепонок. Он колотят и пинают его до тех пор, пока он больше не может подняться на ноги.

Сань окликнул троицу, надеясь так или иначе избавиться от стыда за них, но у него ничего не получилось. Он стоит на четвереньках и тихо стонет, с лица на мостовую капает кровь. «Будто я рожаю», – думает он и чувствует удар по черепу – то ли сапогом, то ли коленом. Он видит блеск лезвия в воздухе, видит отца с расставленными ногами и согнутыми руками: тот собирается вспороть брюхо свинье. Его дергают за шею, и он слышит странный звук, будто что-то перепиливают, а потом врезается скулой в булыжники мостовой. Тогда он понимает, что у него отрезали косичку.

Сань задыхается, все вокруг чернеет.

Ему кажется, будто он висит на вертикальной стене, цепляясь за нее только кончиками пальцев, – он борется изо всех сил, чтобы вернуть контроль над телом. Постепенно он привыкает к постоянной боли, похожей на пульсирующий цветной поток красных и желтых оттенков. Пытается открыть глаза. Пространство вокруг опрокидывается, он лежит на земле. Не хочется двигаться. В какой-то момент он мог бы поклясться, что его сердце колотится где-то под брусчаткой.

Сань не знает, сколько времени проходит, прежде чем ему удается присесть на корточки. Прежде чем он медленно встает и идет домой.