Текст книги "Другая ветвь"

Автор книги: Еспер Вун-Сун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц)

38

Ингеборг не знает, когда поняла, что он не придет, но утром слабое клаустрофобическое чувство неуверенности сменяется острым, совершенно отчетливым страхом. Она оглядывается по сторонам в щелястом кособоком сарае с земляным полом, вдоль трухлявых деревянных стен которого растут сорняки, а под крышей висит толстый серебристый балдахин паучьих тенет. Сарай стоит под купой деревьев у озера Лерсе. Судя по валяющимся в углу пустым бутылкам из-под шнапса, последим его обитателем был какой-то пьянчужка. Похоже на тот сарай, где она в детстве прятала бездомную собаку. Теперь ей девятнадцать и она прячется тут для тайных свиданий с китайцем, выставленным напоказ в Тиволи. Три дня прошли словно в безумном горячечном бреду. И вот она пробудилась, замерзшая, выздоровевшая и испуганная, и может думать только об одном: поскорее вернуться домой, в свою комнатушку под крышей.

Над лугом разливается серовато-жемчужный свет. Ингеборг почти бежит по бесцветному морю травы, будто кто-то гонится за ней по пятам. Кучка ив, и вот она уже на пустырях Феллед. На юге показываются дома на Блайдамсвай, внезапно кажущиеся далекими, как размытые очертания гор на горизонте. Пара пасущихся лошадей вытягивают шеи и провожают взглядами запыхавшуюся девушку. Она ступает в яму с водой, но шагает дальше, чувствуя, как вода хлюпает между пальцами ног. Идет так быстро, как только может, с перевязанной рукой, подняв для равновесия здоровую руку. Спешит, будто ее каморка – это поезд который вот-вот навсегда отойдет от перрона.

Ингеборг цепляется за ветку ежевичного куста, освобождает платье из колючек и идет по неровной дорожке вдоль оранжереи, расположенной ближе к городу. Обходит мельницу и пересекает трамвайные пути у Тагенсвай, откуда уже видно черный, медленно расползающийся по небу дым из труб завода «Титан». Теперь она не одна, улицы постепенно заполняются людьми. Доходит до кладбища Ассенс и спешит дальше по улицам и безымянным переулкам, опустив голову, видя только брусчатку, водосточные канавы и утоптанную землю под ногами. Она слышит стук лошадиных копыт, замечает тени повозок, чувствует запах теплого еще молока из бидонов в кузове. Проходит мимо идущих на работу людей, избегая смотреть им в глаза. Так она добирается до самой Ранцаусгаде и только тут поднимает взгляд. Окна четвертого этажа кажутся тусклыми и сине-зелеными.

Колотящееся сердце толкает ее с одной лестничной площадки на другую, со ступени на ступень, пока она наконец не оказывается перед облупленной дверью квартиры Даниэль-сенов. Берется за ручку двери с внезапной уверенностью, что все ушли на работу и она сможет прокрасться наверх к себе, чтобы спрятаться там под одеялом, как ребенок. Но они сидят за столом, все вместе, будто только и поджидают ее. Отец, мать, сестры и братья – все, кроме Луизы. Сидят и собирают большие и маленькие коробки – подработка на дому для фабрики Альфреда Бенсона. Коробки составлены друг на друга почти до потолка. Петер – единственный, кто стоит на ногах, словно он с таким нетерпением ждал момента ее появления, что не мог усидеть на месте. «Какой сегодня день? – думает Ингеборг и смотрит в окно, пока все остальные молчат. – Воскресенье?»

– Он не пришел, и ты вернулась домой, – говорит Теодор.

Ингеборг чувствует, как подкашиваются ноги, как слабость распространяется на верхнюю часть тела, заставляя подбородок дрожать, и она опускает голову.

– Простите меня.

– Посмотри, на кого ты похожа, – голос Бетти Софии громкий и пронзительный, лицо искажено гримасой отвращения. – Ты похожа на ту, кто ты и есть на самом деле. Шлюха.

Мать бесстрастно смотрит на нее и спокойно говорит:

– Не приближайся, но и не смей уходить, Ингеборг. У тебя что-то не в порядке с головой. Тебе нужна помощь.

В поле зрения Ингеборг попадает пара спутанных прядей на груди, и она понимает, что на голове у нее неряшливая копна. Ее взгляд скользит вниз, по мятому платью с приставшими к краю подола репейниками. Она чувствует запах собственного пота, и ей до боли хочется оказаться в своей каморке, налить поскорее воду в тазик для мытья: «Господи, хоть бы они попросили меня подняться к себе и вымыться…» Но молчание затягивается и она не смеет двинуться с места. Ее зрение будто раздваивается, и она мысленно оказывается среди людей, сидящих за столом. Никогда прежде она не чувствовала себя настолько далекой от семейства Даниэльсен, но в то же время она видит себя их глазами. Видит чокнутое чучело, стоящее перед ними. Видит, как это чучело несколько раз кивает вороньим гнездом на голове. А что должно было произойти, когда она вернется домой?

Ингеборг вспоминает бездомную нищенку, которой она дала хлеб. Нищенку, которая и отругана ее, и сказала, что она выросла хорошим человеком. Женщину с опущенным веком, редкими пеньками зубов во рту и едкой вонью телесных выделений.

«А существует ли она, эта нищенка? Видел ли ее еще кто-то кроме меня?» – мелькает мысль. Ингеборг чувствует размах крыльев боли над бровями: вот от чего она сбежала.

– Ты опозорила всю семью, – говорит Теодор. – Надо было бы вышвырнуть тебя из дома, но я поговорил с доктором Стребергом. Он согласился положить тебя в больницу. Попробует вылечить твою болезнь.

– Он не пришел, – говорит Ингеборг.

– Не переживай о нем. Он больше нас не потревожит.

Теодор поворачивается к Петеру, который стоит, прислонившись к стене, с вечной ухмылочкой на лице. Петер кивает, словно ученик, готовый отвечать на экзамене. Поднимает голову и смотрит в глаза сестре.

– Ингеборг, ты ведь всегда бродила по самым странным местам в Копенгагене. У нас не было и шанса. Ты бы могла свить любовное гнездышко даже в водосточной канаве. Чтобы не прочесывать все канавы и канализационные трубы Копенгагена, мы придумали другой план. Мы не знали, где искать тебя, но мы знали, где находится он.

Ингеборг снова вся обращается во внимание. У нее пересохло во рту, но ей удается выговорить:

– Что вы с ним сделали?

– Сказали ему, что мы думаем о таких, как он, и о том, что он посмел совершить, – говорит Петер. – Но раз он не понимает ни слова по-датски, нам пришлось перевести на тот язык, который понятен всем.

– Вы его избили?

– Да, в том числе, – отвечает Петер и смотрит на свою руку. – Но когда мы хотели решить проблему раз и навсегда, отрезав ему то, что болтается внизу, мы обнаружили, что у него там ничего нет.

Петер фыркает и достает что-то из кармана.

– Мы не смогли забить бычка, но мы забрали вот это. Можешь сохранить себе на память.

На столе лежит длинная черная косичка, и на мгновение комната расплывается перед глазами Ингеборг в бледное, идущее рябью пятно.

– Он… не… такой, – выдавливает она и делает шаг вперед, чтобы не упасть.

Она не падает в обморок, но, когда приходит в себя, все молча таращатся на нее. «Я что, кричала? – думает Ингеборг. – Я сделала что-то с собой или же я на самом деле – просто неуспокоенный дух? Ингеборг умерла, или покончила жизнь самоубийством, или же ее убили, а я – ее тень». Она осматривает себя и видит, что одна рука перевязана. Ингеборг поворачивается – и вот он. Стоит в дверях. Сань. Шатаясь, она подходит к нему, протягивает руку к шее, где пальцы смыкаются на его косичке.

– Не исчезай, – шепчет она ему на ухо.

– Она спит не только с одним из них! – кричит Петер.

– Ингеборг!

Это голос Теодора. Петер и Отто стоят справа и слева от грузного отцовского тела. Сань смотрит в глаза Теодору и кивает, сложив ладони перед носом. Мужчина перед ним не реагирует, и он протягивает вперед правую руку. Сань говорит, что для него честь познакомиться с отцом Ингеборг. Он говорит на смеси английского и неуверенного датского. Теодор стоит с каменным лицом, но переводит взгляд на Ингеборг.

– Попроси его уйти и скажи, что вы никогда больше не увидитесь, не будете писать друг другу или еще как-то общаться. Что он для тебя все равно что мертв. Сделай это немедленно. Иначе можешь никогда больше тут не показываться.

Ингеборг кажется, будто она одним взглядом охватывает всю комнату: от вазы с лиловыми астрами на подоконнике до семейных портретов на стенах, от пораженного лица Дортеи Кристины до хрупкой надтреснутой люстры над столом, от дверного проема, в котором виднеются эмалированные весы на кухонном столе, до краснорожего Теодора, тычущего в нее пальцем. Она вбирает в себя все со странной грустью.

– Он или мы. Выбирай, – говорит Теодор.

– Да, – отвечает Ингеборг и берет Саня за руку. – Выбор за мной.

39

Когда ее затылок бьется о стену, он слышит, как за досками шуршат крысы. Она хрипло повторяет, запыхавшись, что-то, чего он не понимает. Ему кажется, эти три слова звучат, как заклинание или молитва. Она улыбается? Он рассматривает ее под собой, и, возможно, из-за теней, которые скользят по ее лицу из-за их движений, лицо кажется ему маской, постоянно сменяющей выражения покоя, преданности и беспокойства.

Ингеборг лежит с закрытыми глазами в полутемной комнате с низким потолком, пахнущей одновременно сладко и кисло. Ее ладони ласкают его тело. Иногда она широко раскидывает руки и ноги, но тут же снова вцепляется в его шею и плечи, словно в страхе, что он исчезнет. Саня охватывает чувство, будто он движется к важной цели, которая не равна тому, к чему стремятся их тела. Он снова слышит те же слова. Она мимолетно улыбается.

Сань прятался в подворотне, пока Ингеборг торговалась о цене на маленькую постройку на заднем дворе. Мужчина по-черепашьи вытягивал шею над своей искривленной больной спиной. Он сложил ладонь ковшиком у груди, пересчитывая деньги. Потом заковылял через двор в своих деревянных башмаках – согнувшись, но с высоко поднятой головой и закатив глаза, словно только что стал свидетелем чего-то совершенно бессмысленного. «Или приготовился расстаться со своей головой», – думает Сань, чувствуя ее ладони на груди и лице. Он кладет руку на стену над ее головой и входит глубже в нее. Стена влажная, и штукатурка расползается под его ладонью, будто он того и гляди пробьет насквозь домишко-развалюху.

В мыслях он движется назад, в прошлое, а она также опирается ладонями о стену, словно пытается помочь ему. Штукатурка сыплется на пол, и он склоняется ниже над Ингеборг, мысленно возвращаясь в тот момент, когда впервые увидел ее, в тот момент, когда впервые оказался в Тиволи, словно в сказочном саду из сна. Возвращается дальше, в дни плавания, когда он стоял у фальшборта, корабль достиг устья Жемчужной реки и мир раскрылся перед ним подобно вееру; оттуда еще дальше, к Саню-подростку, стоявшему в порту с пустыми руками; и наконец, к мальчику, сидящему на коленях у матери, к гладкой прохладной ткани платья и теплу ее тела под его щекой. Бесконечные случайности или заранее предопределенные обстоятельства, в результате которых он теперь лежит рядом с Ингеборг, делают цепочку событий бесконечно значимой для него, но в то же время создают внутри беспокойную пустоту, где нет места чувствам.

Сань закрывает глаза, как тот мальчик, что сидел с закрытыми глазами, прижимаясь щекой к маминому платью, и кончает в Ингеборг со сдавленным криком.

Ингеборг лежит, положив голову ему на грудь. Ее пальцы теребят его косичку, и он чувствует боком грубую ткань ее повязки. Откуда-то доносится женский крик, брешет не переставая собака. Они находятся по другую сторону моста, на котором встретились в первый раз. Сань узнал суда, стены пакгаузов и два шпиля – он видел их, когда пароход с китайцами подходил к Копенгагену. Ближайший из шпилей, тот, что над церковью, увенчан позолоченным шаром. Другой, похожий на извивающегося дракона, – над длинным величественным зданием, вокруг которого было полно мужчин в черном с цилиндрами на головах. Квартал вблизи порта выглядел бедным, но весь город был полон резких контрастов богатства и нищеты.

Сань рассматривает свою руку, лежащую на ее бедре, и тень, которую она отбрасывает. Тень слабая – в этой каморке единственное узкое окошко под потолком.

Ему хочется зажечь свечу и в то же время нет желания шевелиться. Из того, что сказала Ингеборг, он понял, что в домике когда-то была подпольная пивоварня. На косяке заметны царапины от бочек, а часть пива, вероятно, до сих пор хранится в соседнем хлеву. Воздух тяжелый и холодный, и Сань дышит с трудом. Он все еще отдувается, но дыхание Ингеборг выровнялось. Она молчит; словно все что нужно уже сказано, но Сань ощущает беспокойство. Растет желание объясниться и получить объяснения. Он не знает, с чего и как начать, и вместо этого чувствует, как снова твердеет там, внизу. Она солгала ему, как и предупреждал Хуан Цзюй: датчанки лгут. Ее семья не хочет его знать. Но разве он сам не солгал ей? Во всем?

– Твоя семья не хочет меня видеть, – говорит он.

– Неправда, – отвечает она. – Они не хотят видеть меня. Она повторяет слово, которое он слышал от нее уже много раз, и спрашивает:

– Что значит невредимый?

– Не мертвый, – говорит она и берет в рот его косичку. Сань закрывает глаза и снова открывает.

– Опасность должна грозить мне. Не тебе.

Он говорит на смеси английского и датского, не уверенный, что Ингеборг его понимает. Но она выпускает косичку изо рта, целует его лицо ото лба до подбородка и говорит:

– Я никогда не была более уверена в чем-то.

Тут они слышат шум над головами, и оба вздрагивают. Кажется, что по крыше пробежало какое-то крупное животное. Они слышат грохот, плеск и наконец понимают, что происходит. Когда кто-то выбрасывает мусор с верхних этажей или выплескивает в окно помои из ведра, все это скользит вниз по крыше, переваливается через стреху, падает на их домишко и оказывается под дверью. С крыши стекают капли. Потом они чувствуют вонь. Кто-то хлопает дверью уборной. Несколько туалетов также находятся в паре метров от их двери.

– Давай тут жить, – говорит Ингеборг.

– Тут?

Она целует его шею. Сань делает вдох через рот.

– А тот человек знает, что я здесь?

– Нет.

– Но что, если узнает?

– Ничего не делай. Он подумает, что ты покупатель.

– Копатель?

– Покупатель.

– Что значит покупатель?

– Тот, кто платит за что-то.

40

– Я буду работать дополнительно два часа в неделю, – говорит Ингеборг. – По вторникам, четвергам и субботам буду чистить большую печь. И так весь следующий месяц. Потом буду работать дополнительно час в неделю и чистить печь два раза в неделю. Это при условии, что мне можно будет брать домой хлеб. И цинковое ведро.

– Ведро?

Мастер-пекарь Хольм, сидящий в задней комнате булочной придворного пекаря Ольсена, поднимает на нее взгляд.

– Иногда люди просят самые странные вещи, – говорит Ингеборг и задерживает дыхание.

Обычно даже подмастерья не смеют беспокоить Хольма, когда он усаживается в узкой задней комнатке с бухгалтерией или стаканчиком шнапса. Его кустистые брови над вечно красными глазами побелели от муки. Ингеборг вытягивает вперед открытые ладони с чуть согнутыми пальцами.

– Эти руки не слишком красивы, но они могут и умеют работать, уж поверьте.

Хольм не отвечает. Кажется, он вот-вот задремлет.

– Еще я возьму три чашки крысиного яда, положу в ведро.

– Ха! – восклицает Хольм и покачивается на табуретке. – Хочешь кого-то убить?

– Да, пару-тройку, – признается Ингеборг. – Но для этого будет достаточно и острого хлебного ножа. А крысы слишком юркие.

Кадык мастера-пекаря движется вверх-вниз, будто копируя одного из мохнатых грызунов. Он трясет головой, прежде чем раздраженно кивнуть. Ингеборг чувствует, что ладони стали влажными от пота, когда она поворачивается и закрывает за собой дверь. Она сохранила за собой место, отработает прогулы и заработает достаточно, чтобы прожить в Кристиансхавне. Она довольно отмечает, что ее походка все еще сохраняет уверенность, которую она чувствовала, когда встала с матраса в домишке на улице Святой Анны.

Кажется, даже Генриетта заметила, что Ингеборг изменилась. Генриетта, помолвленная с тупым как пробка Эдвардом. После того как Ингеборг назвала его тупым как пробка, Генриетта с ней не разговаривала. Разыгрывала обиженное достоинство, но теперь любопытство одержало верх.

– Что тебе было нужно от Хольма?

– Он хотел пригласить нас на ужин.

– Так ты… – Глаза Генриетты расширились. Ингеборг чувствует, что напарнице уже не терпится передать каждое слово тупому как пробка Эдварду и любому другому, кто захочет ее слушать.

– Да, мы вместе. Помолвлены.

– Ты уедешь в Китай?

– Возможно, – отвечает Ингеборг и отворачивается.

Стена жара встречает ее, когда она открывает печь. А когда она думает о том, что скоро коснется Саня, внутри разгорается другой огонь. Да, она солгала ему. Несколько раз сказала, что ее семья хочет с ним познакомиться. Сказала, что в Дании положено ждать три месяца, прежде чем представить своего парня семье. Сказала, что они уже называют его китайским зятем. Да, это ложь. Но в эту ложь она верила больше Саня. До цинкового ведра и трех чашек крысиного яда.

Ингеборг думает о всех воображаемых опасностях, с которыми в детстве была связана прогулка по городу. Если наступишь на один из красно-коричневых булыжников, это принесет несчастье. Если пересечь тень в форме креста, то в течение двух дней смертельно заболеешь. Если пройдешь мимо вон того дома, не сложив молитвенно руки, то навсегда исчезнешь. «Кто на самом деле насочинял все то, что непременно плохо закончится? А как насчет того, что все может закончиться хорошо?» – думает она и громко топает, прогоняя суеверия по пути домой после работы – в домишко на заднем дворе на улице Святой Анны. Она любопытна и внимательна, как никогда прежде. Она видит город глазами Саня: улицы и переулки открываются ей в новом свете, и внезапно все становится невероятно значимым. Перекрывающие друг друга пластинки черепицы, звуки музыки, тени, движущиеся в танцевальном зале, отблески фонарей на брусчатке площади Хойбро, которую после рыночного дня метут бедняки из работного дома. Они трудятся не поднимая головы, но и она никогда не поднимала взгляда, проходя мимо них. Она всегда боялась этих людей в старой военной форме. А теперь спокойно разглядывает их глазами Саня. Она вбирает в себя Копенгаген, словно это город, в котором она оказалась впервые в жизни.

Ее взгляд через миндалевидные глаза Саня, уверенная походка, чувство неуязвимости – все вместе это вселяет в нее веру в то, что еще не поздно убедить Даниэльсенов в правильности своего решения. Она сможет все им объяснить, и они примут Саня в качестве будущего зятя.

Трамвай номер два, идущий в Вальбю, стоит прямо перед ней на остановке на Слотхольмсгаде. Ингеборг принимает это за добрый знак и садится в него. Выходит на Вестер Вольгаде и спешит пересесть на линию Нерребро. В памяти встает день, когда она с сестрами и братьями собирала ягоды в заброшенном садоводстве неподалеку от Тагенсвай. Что-то в том, как солнечный свет падал через завесу листьев, как жужжали пчелы, как общались с ней другие дети, заставило ее в тот день почувствовать себя частью чего-то большего. И теперь, в трамвае, она держится за это чувство, чтобы укрепить веру в то, что она поступает правильно, направляясь на Ранцаусгаде.

Ингеборг выходит из трамвая, помахивая ведром с крысиным ядом. В другой руке она держит хлеб. Мысленно она уже видит их всех за длинным столом на пикнике в парке Дюрехавен, а Сань сидит во главе стола в качестве почетного гостя.

Когда она подходит к синей двери, сперва ей кажется, что какой-то пьянчужка отсыпается у стены здания. Потом ее сердце начинает бешено колотиться. Она ставит ведро на землю, кладет рядом хлеб и осторожно подходит ближе, хотя уже поняла, что кучка тряпья состоит исключительно из вещей, принадлежащих ей, Ингеборг Даниэльсен. Она ни к чему не прикасается – просто переводит взгляд с одеяла на тазик для умывания, с книг и вырезанных из бумаги ангелов, почти расползшихся от влаги, на платье, которое ей подарили в апреле на девятнадцатый день рождения. Платье, все покрытое пятнами, брошено поверх ее старых зимних сапог. Сколько времени это лежит тут? Они что, освободили ее каморку, как только она вышла из дома вслед за китайцем? Почему никто не украл ничего ценного? Неужели Даниэльевны рассказали всем, что произошло, и теперь вещи лежат нетронутыми, словно принадлежали прокаженному? Ингеборг чувствует пустоту внутри, словно ее тело выпотрошили, вынув все органы. Но тут она замечает, как на вымазанном в земле платье что-то посверкивает, отражая свет. Стеклянная бусина. Любимая, янтарная, которую взял Петер, выкинув все остальные в заброшенный колодец.

Ингеборг подбирает бусину – единственную из всей кучи, поднимает ведро, берет хлеб под мышку, поворачивается и идет прочь. Доходит до угла Скуттегаде и тут останавливается с бусиной в руке. Удивленно поднимает взгляд и говорит сама себе:

– Оно того стоило. Теперь я понимаю то, что называют жизнью.

Ингеборг раскрывает ладонь и выпускает бусину. Она ожидает, что стеклянный шарик разобьется, ударившись о брусчатку, но вместо этого он высоко подскакивает в воздух, словно кузнечик, ярко сверкает на солнце и падает в водосточную канаву. Блестит теперь в черном иле на дне, слово жемчужина.

Она сходит с трамвая номер два у Торвегаде с высоко поднятой головой, не глядя по сторонам, прогнав все мысли. На глаза ей попадается молодой хорошо одетый человек, бегущий в сторону моста Книплельсбро. Он придерживает на бегу шляпу, полы его пальто развеваются за спиной, словно вымпелы. Интересно, куда он так торопится? Одна мысль все же продолжает крутиться в голове, и эта мысль заставляет ее вспомнить янтарную бусину, которой она когда-то так дорожила.

Зачем? Зачем заглядывать вперед дальше, чем на один день?

***

В подпольной пивоварне на улице Святой Анны больше нет пива – остались только крысы и сладковатый запах. Узкое окошко не открывается, но Ингеборг широко распахивает дверь во двор. Выметает крысиные экскременты и распределяет яд вдоль стены, словно ребенок, рисующий грани цы своего мира мелком.

Потом она долго и тщательно отмывает ведро холодной водой из колодца и моется сама в чистой воде. Она дважды вытирает руки, прежде чем нарезать хлеб и положить его на кусок пекарской бумаги. Садится на соломенный матрас на полу, подогнув под себя ноги и выпрямив спину. Бьют колокола на церкви Спасителя. Она не испытывает страха – скорее предвкушает возможное счастье, прячущееся в тенях домика.

Она ждет Саня.