Текст книги "Другая ветвь"

Автор книги: Еспер Вун-Сун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 32 страниц)

27

Сань просыпается в покачивающейся лодке и смотрит на беззвездное туманное небо. Он пробует улыбнуться, но чувствует тупую боль в лице. Поднимает руку, чтобы коснуться ее, но пальцы натыкаются только на неровную кучку одежды. Нащупывает жесткие доски днища через ткань и понимает, что одежда – его собственная. «Она ушла», – думает он. Но в то же время он уверен, что всего секунду назад лежал в блаженном полусне и слышал ее ровное дыхание. Сань все еще чувствует влажное тепло на левой щеке. Напрягает слух, и до него доносится шипение, смешанное с набирающим силу стуком, от которого он в панике цепенеет. Гремучая змея… Должно быть, она находится в нескольких дюймах от его правой ступни, но потом приходит уверенность, что змея поднимается для атаки прямо над его головой. Она что, не одна? Сколько их, не так важно, но у него сжимается сердце, когда он начинает думать о том, кто мог подложить змей в лодку.

Сань моргает, и ему кажется, будто внутренняя сторона век горит. Перед глазами мелькает Ингеборг в атласной, расшитой золотом мантии, с распущенными волосами. Вокруг ее гневного лица образуется сияющий нимб. В тенях на заднем плане согнулись в поклоне несколько слуг, но при звуке ее хохота они поднимают головы. Это не слуги – это его отец и Чэнь. Стоят и смотрят, ничего не предпринимая. Ингеборг – богиня мести. Вдруг все ее тело начинает страшно сотрясаться, ноги дрожат, бедра разворачиваются, плечи распрямляются, жилы на шее напрягаются. Она открывает рот, и из него, из ее глаз и ушей вываливаются клубки змей.

Он пробует пошевелиться и чувствует, как сильно затекла шея, когда поворачивает голову. Змея быстра, и он не успевает увернуться. В груди, там, где она намертво вцепилась своими зубами, нарастает давление. Он пытается схватить ее, но натыкается на собственную грудину и ребра. Пальцы скользят по влажной коже. Он видит перед собой сероватый мерцающий четырехугольник. Он умирает, а четырехугольник – это дверь по ту сторону. Но тут он понимает, что это не дверь, а окно. А вокруг окна постепенно проявляются очертания комнаты. Он чувствует близость стен, угадывает потолок над собой. Кончики пальцев ощупывают пол. И замирают, наткнувшись на змеиную кожу. Змея не движется. Ее кости отчетливо проступают сквозь кожу. Да нет же, это рулон с его писчими принадлежностями. В домике нет никаких змей. Вокруг матраса, на котором он лежит, прорисовывается привычный мир. То, что он слышит, – его же хриплое дыхание и клацанье зубов. У него жар. Его привезли из Китая, чтобы сделать живым экспонатом. Вот почему он здесь. В Копенгагене. В Тиволи. В Китайском городке.

– Ингеборг, – говорит он, пробуя голос.

Сань уверен, что произносит имя громко, но стышит только тихое, невнятное бормотание.

В горячечном бреду он видит напоминающий тролля силуэт, сидящий перед ним на корточках, а дальше, за ним – поверхность голубоватых тонов, похожая на парящее в воздухе зеркало.

Сань сверлит взглядом странный предмет, пока не понимает, что это столик, за которым он сидит ежедневно. Кажется, он не настолько болен, чтобы перестать чувствовать стыд. В ушах гремит эхо смеха, пальцы посетителей городка снова направлены на него, словно стрелы.

Он ненадолго закрывает горящие веки.

Стоны животных в клетках на бойне.

Зима, полная молчания и смерти. Уши в посылке.

Сань улыбается, хотя от этого становится больно. Возможно, во всем этом все же есть какой-то смысл. Теперь, когда он встретил ее. Будто все случившееся было ценой, которую ему пришлось заплатить.

– Тебя не было, – говорит чей-то голос совсем рядом, словно владелец голоса пристроился у него на груди.

Существо, похожее на тролля, по-прежнему сидит перед ним на корточках. Рука Саня дрожит, когда он протягивает ее, чтобы заставить тролля исчезнуть, но встречает колено. Тролль вполне по-человечески стряхивает его ладонь и спрашивает по-китайски:

– Ты пьян?

Сань слегка поворачивает голову в одну сторону, потом в другую.

– Ты был за пределами Китайского городка.

Хуан Цзюй… Он узнает его голос. Никогда раньше Сань не оставался с врачом наедине. А где же Ци, почему его нет рядом?

Хуан Цзюй словно читает его мысли.

– Ци сейчас у семьи Ма из Шанхая, – говорит он. – Ты уходил, не отпирайся.

– Я хотел посмотреть Копенгаген.

– Держись от этого города подальше. Это опасно.

Сань кивает.

– Кто был твоим гидом?

– Никто, – отвечает он и вспоминает, как Ингеборг сняла шляпу в лодке. Как она слегка наклонила голову, словно хотела защититься от чего-то, но в то же время не сводила с него глаз, медленно развязывая ленту под подбородком.

– Девушка? – спрашивает Хуан Цзюй.

Он что, правда может читать мысли?

Сань видит, как поблескивают в полумраке глаза доктора, но сосредоточивает взгляд выше, на тонкой светлой полоске на лбу. Лицо Хуана похоже на парящую в воздухе маску, а его стянутые в хвост длинные черные волосы сливаются с мраком помещения.

Сань отворачивается и сплевывает на пол.

– В Копенгагене много девушек, – говорит он. – И одна другой уродливее. Они бледные, словно опарыши, не знающие солнечного света. Лица у них пухлые и дряблые, как у свиней.

А глаза! Крошечные бесцветные глазки почти не видны из-за огромных бесформенных носов. Рты слишком большие, словно вспоротое брюхо. Задницы широкие, как у коров. И ходят они так, будто все родились с одной ногой короче, чем другая. Походка тяжелая, неуклюжая, а еще они пыхтят при ходьбе.

Хуан Цзюй смеется. Его смех похож на повторяющийся тонкий визг. Монолог отнял у Саня последние силы, и на лбу выступают капли пота. Смех резко обрывается.

– Можно подумать, ты был мясником, – говорит Хуан Цзюй. – Чем ты там занимался в Кантоне?

«Что он знает?» – пытается сообразить Сань, чувствуя боль в плотно сжатых челюстях.

– Я работал на шелковой фабрике отца, – говорит он. – У него двадцать четыре работника. Моей обязанностью было доставлять товар покупателям.

– Ты помолвлен? – спрашивает Хуан Цзюй.

– Да, мы должны пожениться, когда я вернусь домой, – лжет Сань.

– Шелковая фабрика. Понадобится отрез шелка шире, чем Большой канал, чтобы хватило на одну только филейную часть европейки. – Доктор снова испускает по-детски визгливый смешок.

Сань пытается рассмеяться вместе с ним, но разражается кашлем. Улыбка на лице Хуана исчезает.

– Ты врешь, – говорит он. – А теперь ты еще и болен. Так случается, когда творишь беззаконие и нарушаешь равновесие.

Хуан Цзюй кривится.

– Я позабочусь о том, чтобы ты поправился, – говорит он сердито. – Но помни: ты не сам по себе. Ты представляешь свою нацию. Свой народ.

Рука Хуана – только тень, простирающаяся через комнату, когда он указывает на дверь.

– Там люди, – говорит он. – Они могут тебя убить. Нельзя на них полагаться. Однажды ты будешь валяться в переулке с отрезанной головой. Эти люди бесчестны и нечисты. Ты заболеешь, находясь среди них, и умрешь, если будешь с одним из них. Китай не будет тебя оплакивать, но ты навечно опозоришь свой народ и свою семью. Уважай старших. Уважай тех, кто умнее тебя. Уважай тех, кто более китаец, чем ты.

Сань ощущает на лице горячее дыхание. Он помнит мокрые стопы Ингеборг, прижимающиеся сзади к его пояснице и спине.

– Ты ничтожество, – шипит Хуан Цзюй. – Ничто. Понял?

– Да.

– Да – что?

– Да, Хуан Цзюй сяньшэн.

– Отныне тебе запрещено покидать Китайский городок без моего личного разрешения. Это понятно?

– Да, Хуан Цзюй сяньшэн.

Доктор встает на ноги. У двери он оборачивается.

– Будет неправильно, если я оставлю тебя в сомнениях, – говорит он. – Думаю, ты лгун. Был таким вчера, такой сегодня и будешь таким завтра. Ты врешь всю свою жизнь. Я тебя видел. И то, что я разглядел, мне про тивно.

Хуан Цзюй выходит вон.

Сань прислушивается к своему дыханию. Он дышит с легким присвистом, и все сказанное доктором достигло его ушей слегка искаженным. На фоне размытости звуков и полубре-дового состояния с невероятной силой и яркостью приходит воспоминание.

Лето. Двор за бойней. Они с братом подростки. На лице Чэня нетерпеливая улыбка. Красный от ржавчины насос, камни у колодца, кусты гибискуса. Стрекоза? Сань видит стрекозу так точно, словно та висит в воздухе прямо перед ним, в бараке Китайского городка. Стрекоза садится на плечо Чэня. У нее металлически-зеленое тело, а крылья мерцают серебром и золотом, оранжевым и бирюзовым, словно быстрая река в лучах закатного солнца. Чэнь косится на стрекозу краем глаза и смеется. Сань все еще чувствует укол зависти. Брат просто хохочет и на пробу поводит плечом. Сань знает, что на его месте он сам постарался бы растянуть мгновение как можно дольше. Сядь на него стрекоза, он бы простоял, не двигаясь, остаток дня. Но Чэнь поднимает цинковое ведро – и стрекоза взлетает. Некоторое время она висит в воздухе, словно искрящийся бенгальский огонь, а потом по почти идеальной прямой взмывает к небу, прочь от их двора.

Надевая на голову помятое ведро, Чэнь улыбается. Он говорит что-то, заглушенное цинком, но слышно, что брат смеется. Пять минут назад Сань сомневался, сможет ли нанести удар, к тому же достаточно сильный, но теперь приходит уверенность. Он чувствует вес мясного молотка в правой руке. Замахивается и попадает по ведру острой стороной молотка; удар волнами отдается по руке до самого плеча. Чэнь отклоняется в сторону, шатаясь, делает три шага вбок. Сбивает ведро с головы и прижимает ладони к ушам. И при этом брат хохочет во все горло.

– Больно? – спрашивает Сань.

– Можешь говорить что хочешь, – смеется Чэнь. – Я ничего не слышу.

Он несколько раз поворачивается вокруг собственной оси, словно у него пропало не слух, а зрение.

– Я бы хотел, чтоб ты умер, – говорит Сань.

Чэнь смотрит на него и хохочет со слезами на глазах, и Саню приходится отвести взгляд. На земле валяется ведро. Там, где Сань стукнул, виднеется зазубрина, похожая на темное ущелье. Он поднимает ведро, как что-то очень значительное, как маску, которая, упав, раскрыла некую важную тайну, выпрямляется и делает глубокий вдох. Стоит ему приблизится к бойне, тяжелая сладковатая вонь мяса, крови и тухлятины вытесняет все прочие запахи, но сейчас ему кажется, что он чувствует дыхание моря. На языке ощущается вкус соли.

Держа ведро обоими руками, он поворачивается к брату.

– Что ты только что сказал? – спрашивает Чэнь с мясным молотком в руке.

– Что нужно поторопиться, пока отец не пришел, – отвечает Сань.

– Чего? Что отец пришел? – смеется брат и хлопает себя по левому уху. – Лучше бы тогда закататься в цинк с ног до головы.

Сань кивает и надевает на голову ведро. Он видит собственное тело – от груди и ниже. Шевелит босыми пальцами, словно хочет убедиться, что они его собственные. Ладони чешутся – так хочется закрыть ими уши, но этого как раз делать нельзя. В этом весь смысл. Нужно стоять, вытянув руки по швам. Сань закрывает глаза и напрягается всем телом. Когда он от нетерпения на мгновение открывает глаза, шею сильно дергает назад. Он слышит взрыв и видит, как исчезают из виду собственные ноги. И вот он уже лежит на земле и смотрит в яркое солнечное небо. В голове беспрерывно гудит. Силуэт Чэня склоняется над ним, брат смеется. Сань пытается улыбнуться. «Он говорит что-то обо мне? – мелькает мысль. – Что он думает обо мне?»

Сань чувствует себя насекомым, заключенным в прозрачный кокон.

28

Только гораздо позже, в Берлине, Ингеборг начинает по-настоящему вести дневник. До того были просто заметки, которые она хранит: о принце Кристиане; о том, что чувствует себя не такой, как все; список небольших сумм, составляющих ее скромные накопления. Но этому эпизоду она посвятила целых три страницы.

Голова больше не болит, вечное давление над бровями исчезло, три дня подряд она выбирает лучший хлеб и идет после работы в Копенгагенское садоводческое товарищество в конце Истедгаде.

Она подробно описывает зеленый уголок, зажатый между двумя огородами; летние домишки, напоминающие лоскутное одеяло, только одеяло это состоит из разрозненных листов фанеры, рубероида, досок, старых дверей и окон; несмотря на это, домишки все же выглядят уютными и обжитыми, с тюлевыми занавесками на разнокалиберных окнах, красивыми цинковыми табличками, на которых указаны номера, а у кого-то и картинами у узкой входной двери. В ее записях упоминается об аккуратных садиках с клумбами и четко разграниченными дорожками, с насосами для воды, часто просто сделанными из тонкой изогнутой трубы, торчащей над вкопанной в землю бочкой.

У Ингеборг полно времени, чтобы изучить все это, потому что ее китайский друг больше не приходит. Даже несмотря на то, что Копенгагенское садоводческое товарищество располагается почти по прямой линии от Тиволи.

Ингеборг не уверена, получает ли он те письма, что она просовывает через решетку, окружающую Китайский городок.

Все равно он повсюду со мной. Ей даже кажется, что люди вокруг понимают, что она чувствует. Ну да, вон как один из подмастерьев пекаря, Ханс, пялится на нее.

Остается, конечно, еще вероятность того, что он не хочет ее видеть. На четвертый день она покупает билет в Тиволи и обнаруживает, что его нет на привычном месте. Она не решается спросить о нем у других китайцев.

Ингеборг не смеет никому ничего рассказать. Она одновременно боится, сожалеет о случившемся и гордится этим.

Я храню секрет, такой большой, что его огромность сложно себе представить, и в то же время такой маленький, что он похож на крошечную твердую жемчужину.

29

Сань мелко моргает, сидя за своим столиком в Китайском городке после шести дней высокой температуры и рвоты. Солнце безмятежно сияет, вокруг черно от людей, которых намного больше, чем до его болезни. Кажется, весь мир отправился в паломничество, чтобы принять участие в его унижении.

Он практически здоров. Только изредка по телу пробегает короткая волна озноба, заставляя поеживаться.

Руки висят вдоль тела, словно обессилевшие крылья. Сань смотрит в стол перед собой, не касаясь его.

В дни болезни Ингеборг постоянно снилась ему. Ее лицо, ее фигура пробивались сквозь волны горячечного бреда. Но это не было сном-утешением – он видел одни кошмары. Ингеборг тонет. Безжизненное тело Ингеборг лежит на красном плюшевом диване, стоящем почему-то посреди пустой площади. Ингеборг сбивает поезд… Ему снилось, что она переспала со всеми мужчинами в Китайском городке. Что она лежит на квадратном столике, за которым он обычно сидит. Что она обнажена, стопы ее упираются в край стола, белые бедра раздвинуты. Первым был Хуан Цзюй. Потом Лянь. И даже карлик Нин подошел к столику, вызвав смех у окружающих, потому что его член болтался примерно на уровне середины ножек стола. Карлик весело хохотал вместе со всеми, а потом зарылся лицом между бедер Ингеборг. Сань не мог двинуться. Он был связан и мог только кричать. Но Ингеборг не слышала его – даже не повернула голову в его сторону. Она смотрела им в глаза, когда они толкались в нее. Волосы Ингеборг потемнели от пота. Иногда она ненадолго смеживала веки, но потом пристально смотрела на следующего.

Хуан Цзюй обещал вылечить Саня и сдержал слово. Он заходил к нему несколько раз в день, приносил лекарство и еду. Сань был слишком болен, чтобы разговаривать, а сам доктор не сказал больше ни слова, только давал ему горько пахнущее лекарство на травах. Одеяло, разделявшее комнату надвое, убрали. Семья из Кантона куда-то подевалась, но Саню было слишком плохо, чтобы размышлять, что все это могло значить. Однажды вечером он проснулся и смог четко увидеть оконную раму. Ничего больше не расплывалось и не кружилось, комната вокруг обрела твердые очертания. Он мог рассмотреть все и вскоре уже приподнимался на локтях, когда пил чай или ел суп.

Когда он первый раз сел, Хуан Цзюй пришел с чайником, наполнил чашку, а потом разразился длинной речью о долге Саня как китайца. О его небрежном обращении с правдой и ложью. О правилах, которым он в будущем должен следовать.

– Думаю, ты был с датчанкой, – сказал Хуан Цзюй. – А болезнь – твое наказание. Тебя отравили, но тебе повезло. Это могло стоить тебе жизни. Должно было стоить тебе жизни. Но по какой-то причине судьба была к тебе, паршивцу, благосклонна. Завтра ты снова начнешь работать.

– Да, Хуан Цзюй сянъшэн. – Сань склонился в долгом поклоне.

Он поднимает голову, сидя за столом в Китайском городке.

У него не было новостей от Ингеборг, но он подозревает, что господин Мадсен Йоханнес вместе с доктором перехватывали письма, приходящие с почтой, и те записки, которые она, вероятно, просовывала через прутья решетки. Она ведь наверняка приходила снова? То, что случилось в лодке, наверняка было не единственным, чего она от него хотела? Нет, она совсем не такая, как Хуан Цзюй описывал датчанок.

Ни Ци, ни Ляня не видно, но вокруг много других китайцев. У Саня такое ощущение, что за его передвижениями следят. На него смотрят и датчане, и китайцы, а сам он выглядывает единственное лицо, которого, конечно, нет поблизости и которое он торжественно пообещал начальству никогда больше не видеть.

Сань старается не касаться стола, когда работает. Необходимость сосредоточиться отчасти успокаивает, но он понятия не имеет, как пережить этот день. Бесконечные бледные лица, непонятные комментарии, окрики, тычущие в него пальцы, насмешливое фырканье и покачивание головой. Он уверен, что именно от этого и заболел.

Вдруг, как будто кто-то наверху услышал его молитву, очередь расступается. От него отворачиваются, самые громкоголосые притихают. Слышится только общее бормотание, посетители поправляют пиджаки, жилеты и платья. Сигары тушат каблуками, зонтики складывают, все отступают в сторону. Мужчины снимают шляпы, женщины приседают в реверансе, а господин Мадсен Йоханнес бежит в его сторону. Саню кажется, что он попал в одно из своих бредовых видений.

– Принц! – шепотом кричит господин Мадсен Йоханнес. – Зе принс из каминг[11]11
  The prince is coining. – Принц идет (англ.).


[Закрыть].

Все происходит очень быстро. Принца сопровождает, должно быть, принцесса; с ними двое маленьких детей и две придворные дамы. «Движется, словно перед его ногами раскатывают землю, как ковровую дорожку», – думает Сань при виде высоченного принца. Люди вокруг все так же кланяются, приседают в реверансах и шепчутся.

Господин Мадсен Йоханнес ведет свиту к выступающим на сцене, к музыкантам и фокусникам; Сань смотрит им вслед, но тут младший ребенок, одетый в белое, в мягком широкополом чепчике, завязанном под подбородком, тащит сначала придворную даму, а потом и всю компанию к столику Саня. Сань сначала подумал, что это девочка, но теперь видит, что это, должно быть, мальчик; а привлекли его, должно быть, блики солнца на красном лаке кисточки.

Мальчик тянется к кисточке из волоса козы, и Сань позволяет ребенку взять ее. Осторожно берет руку мальчугана и подводит ее сначала к туши, а потом к бумаге; отпускает руку, и мальчик сам рисует закорючки и ставит кляксы.

Кисточка со стуком падает на стол, когда ребенок выпускает ее. Ему уже стало скучно, и он хочет пойти дальше, но теперь у столика появляется принц. Господин Мадсен Йоханнес показывает на Саня, поясняет, кто он, и Сань приветствует принца глубоким поклоном.

– Для меня честь… представить, – говорит господин Мадсен Йоханнес. – Его Королевское Высочество принц Кристиан… и Ее… Высочество… принцесса Александрина… Два их сына, принц Фредерик и принц Кнут.

Принц произносит что-то на своем трудном языке низким и властным голосом. Господин Мадсен Йоханнес отвечает, потом добавляет еще фразы. Сань не понимает ни слова, но тут до него доходит, что принц велит ему рисовать.

Сань не движется. Он слышит собственное дыхание, он уверен, что не сможет ни рисовать, ни написать хоть что-то.

– Картина, – говорит господин Мадсен Йоханнес на своем ломаном китайском.

Сань замечает, как придворная дама обтирает одетого в белое мальчика там, где Сань коснулся его руки. Это приводит в чувство, и Сань склоняется над столиком. Без всякого плана его рука макает кончик кисти в тушечницу, и только в тот момент, когда он сгибает руку в запястье и касается бумаги вершинкой пучка из козьей шерсти, он понимает, что собрался нарисовать. Он никогда раньше не рисовал такого, но девять мазков – и готово. Большая белая птица, которую они с Ингеборг видели на озере, когда были в лодке.

Сань решается поднять взгляд на принца Кристиана, возвышающегося на фоне неба. Над сверкающими на красной униформе золотыми орденами – большие усы, темные волосы разделены четким пробором и лежат по обе стороны головы, слово два листка на рисунке. Вид принца внушает трепет, но что-то в его взгляде roвopит совсем иное, чем такая манера держать себя. Кисточка в руке Саня снова движется. Он выводит иероглифы рядом с птицей и протягивает рисунок принцу, склонив голову. Принц что-то говорит.

– Что тут написано? – спрашивает господин Мадсен Йоханнес.

Сань смотрит на него и отвечает:

– Птица летит так высоко, насколько могут видеть люди.

Господин Мадсен Йоханнес говорит что-то по-датски, но, очевидно, не переводит. Принц коротко отвечает, разворачивается, и вот уже королевская семья удаляется.

Сань на мгновение откидывается назад на стуле, положив ладони на колени. Он остается один. Мельком видит, как Хуан Цзюй показывает гостям выступающих на сцене, видит и господина Мадсена Йоханнеса, тенью следующего за благородным семейством. Все вокруг поворачиваются в их сторону, а Сань встает и идет в противоположную. Общий переполох он использует для поиска записок, просунутых через решетку. Но заметив, что охранник оставил свой пост у входа в городок, Сань решается: выходит из ворот.

Выходит из Тиволи и идет в Копенгаген.

Ингеборг приносила ему выпечку. Ее карты были нарисованы на бумаге, пахнущей хлебом. Наверняка она работает с хлебом. Датские слова и выражения мешаются у него в голове и во рту. Чтобы спросить у прохожих, он складывает пальцы и показывает на свой рот.

– Фуд, – говорит он. – Брэд[12]12
  Food. … Bread. – Еда. … Хлеб (англ.).


[Закрыть].

Кто-то торопится мимо, не глядя на него. Кто-то смеется. Кучер сердито кричит с дрожек. Но вот какой-то мужчина указывает ему дорогу.

Когда Сань сворачивает за угол, он видит вывеску: королевская корона над чем-то похожим на змею, кусающую собственный хвост. Вывеска выдается из фасада в тридцати метрах дальше по улице, по, уже сделав несколько шагов, Сань по запаху понимает, что это, должно быть, здесь. Справа над головой звонит колокольчик, когда он открывает дверь.

Он узнает аромат хлеба, обычно исходивший от Ингеборг, но за прилавком стоит высокая и худая темноволосая девушка.

– Ингеборг, – говорит он.

У девушки розовеют щеки. Она указывает на торт на витрине.

– Ин-ге-борг, – Сань выговаривает имя так хорошо, как только может.

Девушка кричит что-то, чего Сань не понимает. Она оглядывается через плечо.

– Ингеборг.

Появляется рыжеволосый молодой парень. Лицо его покрыто веснушками, закатанные рукава белого халата обнажают толстые красные руки. Сань пробует объяснить, что ищет Ингеборг. Парень говорит что-то. Повторяет. Его слова звучат как отказ, к тому же он выглядит так, будто вот-вот поднимет Саня в воздух и вышвырнет из булочной.

Сань разворачивается и уходит.

Он протискивается мимо запряженной лошадьми повозки мусорщика, с задка которой свисают мешки, лопаты и грабли. Ищет другое здание с такой же короной и змеей на фасаде. Когда он находит другую булочную, то видит в витрине хлеб в форме змеи, но и здесь нет Ингеборг. Рассматривает здания поблизости и замечает позолоченную бычью голову над витриной. Мясная лавка. У быка большие черные ноздри и круги под глазами. Сань смотрит на куски неизвестного красного мяса в витрине, потом спешит дальше.

В Копенгагене полно лавок, продающих хлеб. Наверное, на каждой улице есть булочная. Сань пробует и в третьем месте. Его ноги ослабли после дней, проведенных в постели. Он пытается стоять как можно прямее. Вспоминает легенду, которую рассказал ему отец, когда он был подростком.

Фа, подмастерье сапожника, влюбился в прекрасную дочь герцога. «Ни за что на свете!» – отрезал герцог: конечно же, подмастерье не пара его прекрасной юной доченьке. «Но если ты раздобудешь черную жемчужину, что лежит на вершине горы, так и быть, моя дочь будет твоей», – вдруг добавил герцог.

У Фа ушло полгода на то, чтобы добраться до горы, а когда он взглянул вверх, то понял, что еще больше времени займет восхождение. Но Фа был молод, силен и решителен, и он взобрался на самый верх.

Прошло уже больше года, однако он так и не нашел черную жемчужину. Наконец до него дошло, что большая гора – лишь одна из тысячи подобных гор. И все же он не сдался и покорял гору за горой, пока однажды не случилось – он нашел черную жемчужину. Теперь он мог жениться на прекрасной юной дочери герцога.

Улыбаясь и насвистывая, Фа направился домой. К тому времени ему исполнилось сто сорок четыре года.