Текст книги "Другая ветвь"

Автор книги: Еспер Вун-Сун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 32 страниц)

80

Он видит тень человека, похожую на размытую акварель, затем вспышка света, и все опрокидывается, силуэт складывается, словно гармошка. Снова вспышка, и уличный шум мгновенно отсекается. Он видит пар собственного дыхания, но не видит своего отражения в окне. Но видит другое – за окном улыбается Пунь.

Сань садится за стол и кладет ладонь на булыжник, словно тот обладает целительной силой. Двое китайцев быстро работают каждый со своей стороны: один снаружи, стоя на табурете из ресторана и вынимая осколки сверху, другом внутри – снимается нижним краем. Сань видит, как Пунь платит китайцу, соскочившему с табуретки, и тот исчезает вместе со своим напарником. Дверь в ресторан открывается.

– Что-то изменилось, – говорит Пунь, оглядываясь по сторонам. – А, знаю. Ты помыл окна.

– Спасибо.

– Когда монгол прыгает через скакалку не потея – тут не за что благодарить. В прямом смысле. Ничего не изменилось.

– Изменилось, – говорит Сань напряженно. – Мне разбили окно.

– Окно разбилось.

Кончики пальцев Саня, словно лапки насекомого, ощупывают неровные края булыжника. Камень теплый, будто внутри скрыто бьющееся сердце. Сань думает о солдатах на фронте. О расчете на быструю войну. Речь шла о шести неделях. Максимум полугоде. Внезапная атака. Вот почему все происходило так стремительно: мужчины в гражданском на входе, мужчины в униформе на выходе, быстрый марш к вокзалам, словно эти вокзалы – пушки, выстреливающие миллионы немецких солдат в Европу. «Schlacht ohne Morgen»[32]32
  Битва без завтрашнего дня (нем.).


[Закрыть], – прочел он где-то. Пошел 1915 год, и солдаты всё еще были где-то там.

Когда Сань утром подошел к ресторану, окно справа от двери было разбито. Он шел пешком от станции метро и как раз собирался пересечь Зибельштрассе, чтобы приступить к своему утреннему ритуалу, когда заметил, как тротуар блестит от осколков, словно поверхность воды. За разбитым стеклом красные бумажные фонарики раскачивались и крутились под потолком, словно разозленные птицы. Булыжник лежал на втором столе в среднем ряду, оставив на лакированной поверхности длинные царапины, будто от когтей. Сань не стал трогать его. Он подмел и вымыл пол и столы трижды, пока не убедился, что нигде не осталось ни малейшего осколка. Он делал это, не задумываясь и не размышляя, что будет потом. Тут и появился Пунь – плотный, чуть сутулый человечек с сильными плечами. Уселся на свое обычное место за круглым столиком у прилавка, словно не замечая холода, дыры в окне и болтающихся над головой фонариков. Он выглядел так убедительно, что Сань стал сомневаться, действительно ли в окне не хватает стекла. Пунь посмотрел на дыру и сказал:

– Скоро тебе заменят стекло.

Указательный палец Саня скользит по грубой поверхности камня. Он вспоминает детей, стучавших в окна гостиницы «Дания», когда он работал в ресторане. Всех тех детей, что дергали его за косичку на улицах Копенгагена. Это могла быть шалость. Это мог быть пьяница – врезался, падая, в стекло. Он не испытывает гнева, скорее стыд за то, что разбитым стеклом нарушил царящий на улице порядок. И решает ничего не рассказывать Ингеборг.

Сань смотрит на профиль Пуня.

– Япония участвует в войне, – говорит он. – На стороне Англии, Франции и России.

– Прекрасно! Япония – наш враг. Мы сражались против нее тысячу лет.

– Ты можешь отличить немца от англичанина?

– А разве есть разница, Вун Сун Сань? Бамбук продолжает делать то, что всегда делает. Он растет, пусть хоть полмира поубивает друг друга.

Выглядит ли Пунь усталым? Когда он поворачивает голову с массивным лбом под угольно-черными зачесанными назад волосами, его глаза сверкают, но горло с обвислой морщинистой кожей кажется беззащитным.

Саню пришлось уволить китайского сотрудника, которого нашел для него Пунь. Посетителей стало меньше. Это не обязательно значит что-то кроме того, что всем в Берлине приходится затянуть пояса. Они не готовят больше, чем сами способны съесть. Подогревают суп несколько раз. Стало труднее раздобыть некоторые продукты. Сперва экзотические овощи, такие как побеги бамбука, бобы мунг, имбирь, нужный вид пророщенной фасоли, а потом вдруг лук и лук-порей. Сань слышал, что британский флот установил блокаду, конфискующую все товары, направляющиеся в Германию. С первого января в Берлине ввели продуктовые карточки. В рядах палаток на рынке становится все больше и больше прорех. Крестьяне, которые должны были возделывать землю, отправились на войну. Те, кто остался, раскладывают свои товары на полупустых телегах и тачках. Цены растут. Но Пунь пока что все еще может раздобыть почти все. Сань давно перестал спрашивать как. Он вечный должник Пуня. Ему решать, как будут звать нерожденного ребенка Саня.

Позже в тот же день в «Копенгаген» заходит солдат. Он молод, строен и светловолос, с высокомерной улыбкой на губах, но выглядит пьяным, взгляд бегает, униформа грязная, а портянки свисают обрывками. Садится за ближайший столик и смотрит в окно с новеньким стеклом, не поздоровавшись с Санем. Пялится на улицу, сложив руки на столе перед собой. Сань уверен, что между этим солдатом и разбитым окном есть связь. Он ожидает, что солдат возьмет на себя ответственность за брошенный булыжник. Что попросит у него денег. Что достанет оружие и станет ему угрожать. Сань ожидает чего угодно, и, возможно, поэтому ожидание вскоре сменяется недоумением. Он понятия не имеет, что должно случиться. И невольно касается кончиками пальцев булыжника под прилавком. Рядом с камнем лежит острый кухонный нож. Сань с трудом вспоминает, как подростком посещал древний храм моряков в Кантоне. Над входом в него была надпись: «В море путешествуют по большим волнам». Морской шелковый путь начинался и кончался в том месте. Погруженный в мечты, он бродил вдоль яшмовых рельефов, изображающих корабли на пути в большой мир. Теперь Сань здесь, и каждое утро в течение многих лет он просыпается и некоторое время лежит неподвижно в тихом изумлении от того, что вот это его жизнь. «Но, возможно, все совсем не так», – думает он. Эта мысль заставляет его оторваться от прилавка и приблизиться к фигуре за столом.

– Чего желаете, господин солдат?

Солдат даже головой не ведет в сторону Саня.

– Могу ли я чем-то вам помочь, господин?

Молодой человек коротко фыркает, словно скоро с Санем и «Копенгагеном» произойдет что-то невероятно смешное.

– Господин желает есть или пить?

Краем глаза Сань видит свое призрачное серое отражение в новом стекле. Кажется, он слегка сутулится, как человек, который ожидает нападения. Тут он понимает, что солдат плачет. Сидит неподвижно: ни рот, ни плечи не шевелятся, но по щекам и подбородку беззвучно текут слезы и капают на форменный воротничок и на край стола. Солдат начинает говорит тонким, но твердым голосом. Кажется, будто он обращается скорее к своему нечеткому, почти расплывшемуся отражению в окне, чем к Саню. Многие слова Сань не понимает, но улавливает общий смысл. Солдат рассказывает об окопе где-то во Франции, полном грязи после осенних холодных дождей. Все его товарищи погибли. Враг продолжал бомбить окопы. Ряд разрывов посреди ночи обрушил стенки вокруг него, он выбрался из ямы и пустился бежать. Когда он наконец остановился и огляделся по сторонам, вокруг не было ни души. Он оказался на разбомбленной дороге и с рассветом пошел по ней. Никакому транспорту по этой дороге было не проехать, ее перепахало глубокими и широкими ямами, похожими на могилы. И тут он увидел дерево. Большое красивое дерево, листва которого еще не пожелтела. Оно стояло на том месте сотню лет. Тогда он понял, что между ветвями и листьями болтаются части человеческих тел. Там были ноги, руки, ступня, половина торса, голова. Куски человеческих тел будто росли на дереве. Он не знал, закинуло ли их на дерево, когда несчастных разорвало взрывом, или же кто-то сознательно развесил останки на ветвях ради устрашения и в качестве предупреждения. Он не хотел этого знать. Для него уже не было никакой разницы. Он больше ничего не чувствовал.

Сань заваривает чай. Он сосредоточивается на процессе, делает вид, будто заваривание чая в этот момент – самое важное в жизни. Солдат не шевелится, когда Сань ставит перед ним чашку. Пар поднимается к его лишенному выражения, залитому слезами лицу.

81

– На вкус как картоффельн, – говорит Арчи с набитым хлебом ртом.

– Пей чай, – отвечает Ингеборг.

Сань выходит из спальни и осторожно прикрывает за собой дверь. Ингеборг пытается поймать взгляд мужа.

– Как она?

Сань слабо улыбается и подходит к окну.

– Сколько это будет продолжаться? – спрашивает Оге.

– Ты о чем? – уточняет Ингеборг.

Оге задумывается с нахмуренным лбом и приоткрытым ртом.

– Когда мы снова сможем есть настоящий хлеб?

– Только в одном можно быть совершенно уверенным, – отзывается его отец от окна. – В том, что ничто не длится вечно.

Идет снег. Снежинки похожи на куриные перья, такие они большие и так медленно кружатся, не касаясь стекла. Когда Сань не в ресторане, он все больше времени проводит стоя у окна и наблюдая за происходящим на улицах Берлина. Кажется, будто он ждет кого-то, кого не видел с незапамятных времен. Близкого друга или родственника. С каждым днем он курит все меньше. Даже Пуню стало трудно добывать товары вроде рисовой муки и табака, а то, что продается из-под полы на черном рынке, стоит столько, что можно подумать, будто в маленьких серых пакетиках лежат золотые самородки. Ингеборг знает, что Сань тревожится, хотя он никогда ничего не говорит. Она никогда не встречала столь нетребовательного человека, как он. Само смирение, готовое принять все удары судьбы, но в то же время это смирение странным образом становится его щитом. Она рассматривает его черный силуэт, обрамленный танцующими снежинками за окном.

– Что ест белка в парке? – спрашивает Арчи.

– Ты о чем?

– Что, если кто-то украл ее орехи?

– Ты видел, как кто-то что-то украл?

Арчи пожимает плечами. Взгляд Герберта устремлен на стоящую перед ним пустую тарелку. Ингеборг переводит взгляд дальше, на Тейо, спящую в корзине из тростника рядом с креслом. Она меньше, чем были остальные дети в возрасте двух месяцев. Кажется, ей предстоит расти на однообразной пище и эрзац-товарах. Выдаются карточки на сахар, мыло, хлеб, яйца, сало, картошку. На уголь и керосин. Везде продают эрзац-варенье, эрзац-мед и эрзац-кофе. К счастью, Пунь все еще может раздобыть настоящий чай. Поговаривают, что нормы на товары будут урезать. На булку – с семидесяти до пятидесяти граммов. На хлеб – до килограмма шестисот граммов на неделю. Кажется, будто каждый новый день в Берлине появляются новые законы – и все с одной целью: ограничить личную свободу и питание. Нельзя делать этого, нельзя получить того. Тейо значит «драгоценный камень». Она родилась в год Зайца. Люди, рожденные в этот год, мирные, воспитанные и заботливые.

Соня в младенчестве была самой крупной, но сейчас от нее остались кожа да кости. Что Сань имеет в виду, говоря, что единственное, в чем можно быть уверенным, это в том, что ничто не длится вечно? Ингеборг знает, что, если спросит, не получит ответа. Этому может быть две причины, и она вечно колеблется, не понимая, какая из них истинная. То ли он скрывает от нее что-то, не говоря все, что знает, чувствует и думает. То ли ему просто нечего больше сказать, потому что речь идет о силах, гораздо больших, чем они двое, Сань и Ингеборг. О некоей судьбе, которую точно не определить. О чем-то, что делает слова ненужными, потому что все, что должно с ними случиться, давно уже предрешено. Ингеборг встает, звякает посуда.

– Вы трое, уберите со стола и вымойте посуду.

В спальне задернуты занавески. Она закрывает за собой дверь и дает глазам привыкнуть к полумраку, прислушиваясь. Ей приходится подойти ближе, чтобы расслышать слабое дыхание девочки.

– Мама?

– Это я. Думала, ты спишь.

Девочка не отвечает, и Ингеборг бросается к краю кровати, нащупывает маленькую руку.

– Соня, – зовет она.

Она дает девочке глотнуть воды, поддерживая ее голову. Даже шея пылает от жара. Рядом со стаканом для воды стоит еще теплая чайная чашка.

– Что делают мальчики?

– Моют посуду. Ты можешь им не помогать.

Соня не отвечает.

– Хочешь света и свежего воздуха?

– Да, пожалуйста.

Ингеборг сдергивает одеяло, перекинутое через карниз, и раздвигает занавески. Снежинки выросли в размере и числе. Теперь они медленно падают наискосок, словно тяжелые клоки шерсти. Она открывает окно, ловит три из них на ладонь и обтирает горячий лоб Сони. Она оставляет окно открытым, чтобы проветрить комнату, душную и пахнущую болезнью, хоть и опасается, как бы девочка не простудилась. Соня смотрит в окно запавшими глазами. Потом, кажется, задремывает. Кукла сидит рядом с ней со своей неизменной улыбкой и выпученными глазами. Соня больше всех остальных детей похожа на мать. Мальчики уродились в отца, хотя Оге напоминает его меньше, чем остальные. У Сони смуглая кожа, но глаза у нее не миндалевидной формы, а волосы не угольно-черные. Ингеборг считает, что Арчи и Герберт красивее Сони, но она особенно привязана к дочке, потому что видит в ней саму себя.

Так как температура не спадала, а девочка все слабела, Ингеборг отвела ее к врачу. Соня кашляла и дышала с хрипом, а врач посмотрел на нее через стекла круглых очков и сказал, что это, должно быть, что-то врожденное. Что-то китайское. Ингеборг пронесла ребенка через приемную, полную больных немцев, так и не получив помощи. Пуню, крестному отцу Тейо, удалось раздобыть какие-то китайские лекарства, но ничего не подействовало. С тех пор Сань заваривал одну чашку травяного чая за другой.

Ингеборг сидит на краю кровати и вспоминает, как дети слепили в парке снеговика, похожего на отца. Это было прошлой зимой? Или позапрошлой? По крайней мере, именно Соне пришла в голову мысль собрать длинные боковые побеги плакучей березы, чтобы приделать снеговику косичку. Соня смеялась так, что пар шел столбом из ее открытого красного рта.

Она просыпается, вздрогнув. Ингеборг смачивает ее губы влажной тряпицей.

– Что делают мальчики?

– Оге делает уроки. Арчи пошел выносить мусор.

– А малыш?

– Ты про Герберта?

– Нет. Про другую девочку. Маленькую.

– Тейо.

Соня кивает.

– Она спит.

– Можно мне на нее посмотреть?

Ингеборг колеблется.

– Когда поправишься. К весне мы начнем гулять с ней в парке. Обещаю, что разрешу тебе везти коляску.

Соня не реагирует на улыбку Ингеборг. Ингеборг думает о соседях, господине и госпоже Шварц. Второго их сына тоже призвали на фронт. Она это узнала, когда однажды остановила госпожу Шварц и сообщила, что Соня заболела. Что девочка спрашивала о госпоже Шварц, у которой часто гостила. Госпожа Шварц сделала вид, будто сильно занята, но сказала, что их сын-инженер тоже отправился во Францию. Ее голос звучал обвиняюще, словно в этом была виновата Ингеборг, или, быть может, хвастливо, будто соседка пыталась своим горем переплюнуть болезнь Сони. С тех пор они не обменялись ни словом. Госпожа Шварц сдержанно кивает, а на собачьем лице господина Шварца появляется странное скорбное выражение, когда они встречаются с Ингеборг на лестнице. Чета спешит закрыть за собой дверь.

– Хочешь выглянуть в окно?

Соня кивает. Ингеборг выпрямляется и сажает ее к себе на колени. Хотелось бы ей напрячься, чтобы поднять дочь. Она пытается ощутить ее тяжесть, но чувствует только тоненькие косточки прямо под кожей. Соня весит так мало, так мало… Только тяжесть горячей головы на плече ощущается.

– Давай посчитаем снежинки.

У Ингеборг щекочет над животом, когда девочка кивает.

– Мы будем считать про себя, а потом посмотрим, получится ли у нас одно и то же число. Мы начинаем сейчас.

Ингеборг делает вид, будто считает, но ее мысли бессвязно скачут. В голове сменяются картинки. Теодор Даниэльсен, черная собака, первая встреча с Санем, госпожа Шварц, Соня в младенчестве, бумажный кузнечик. Германия ждет весны. Зима укрепила веру в то, что с наступлением весны война быстро закончится. Вот почему мобилизуют все больше войск.

– Всё, – говорит она. – Сколько ты насчитала?

– Сто двадцать одну или сто двадцать две.

– У меня тоже получилось сто двадцать две. Как думаешь, сколько снежинок нужно, чтобы слепить хороший снежок и запустить его в мальчиков?

Короткий смешок Сони переходит в кашель. Она хватает ртом воздух, так что все тельце вздымается и опадает. Потом она успокаивается.

– Закрой глазки, Соня, и подумай о чем-нибудь приятном.

– Тогда это сбудется?

– Да, сбудется.

Соня опускает веки, и Ингеборг думает, что она снова задремала, когда та внезапно открывает глаза.

– Тейо очень большая?

Впервые Соня называет сестру по имени. Она всегда звала ее малышка или маленькая девочка, словно тихо отказываясь признавать существование сестры, которую никогда не видела. Будто она догадалась, что ей не разрешают приближаться к сестре из-за опасности заразить ее.

– Нет, она маленькая.

– Хорошо.

Соня улыбается.

– Тогда, думаю, я смогу везти коляску.

82

Солнце постепенно все больше показывается из-за зданий на боковой улице, и его лучи медленно скользят по залу. Он знает их путь и не двигается с места, стоя посреди ресторана. Солнечное пятно так и не доходит до его босых ног. Отсюда оно поднимается, удаляется, темнеет.

Если бы я только мог, я бы пронес тебя через вечность, о которой говорят мудрецы.

83

– Где ты?

Ингеборг относится ко всем переменам в Берлине как к чему-то, не имеющему к ней никакого отношения. Она приходит к выводу, что ситуация обостряется и на ее острие гнев, страх, горе, демонстрации, ссоры, драки, протесты против одного и борьба за другое, выбоины на улицах, ослы вместо автомобилей, женщины вместо мужчин, дети вместо женщин. Женщины валят из фабричных ворот, женщины говорят «нет» в кабинетах, женщины работают шоферами и кондукторами. Солдаты, вернувшиеся с фронта, – это калеки, тенями крадущиеся вдоль стен, словно улицу вот-вот накроет дождь снарядов. Они ведут беседы со своими погибшими товарищами или потерянными частями тела, как тот вон безносый солдат.

Ингеборг окидывает себя взглядом – ей кажется, будто она стоит на коленях и не в силах подняться. Она видит детей, которые, смеясь, по очереди натягивают на голову противогаз – бесформенный, словно мучной мешок с двумя маленькими иллюминаторами; видит дрожки, безнадежно застрявшие в яме величиной с кратер. Все вокруг холодное, серое, покрытое грязью, конскими яблоками и обрывками бумаги. Луна-парк закрыли и устроили на его территории лазарет; заработали фабрики протезов, чтобы делать деревянные ноги и стальные руки; уличные фонари не зажигают; кабачки и бары закрываются из-за нехватки спиртного, рестораны – из-за недостатка еды. Вместо этого процветает черный рынок. Она видит, как мужчина в кепке, согнувшись, спешит прочь со свертком, из которого свисают крысиные хвосты. Видит сапог, стоящий посреди дороги, пока пожилая дама не хватает его и не прячет под пальто, которое тоже не может быть ее собственным, потому что слишком длинно и полы его метут улицу. Она видит стоящую на улице женщину, которая плачет, спрятав лицо в ладони. Пустые площади и улицы, заполненные только черными полчищами мух, будто весь город – это гниющий фрукт, а Ингеборг – зрительница, которая не знает, плакать ей, смеяться или аплодировать при виде всех этих сцен.

– Я больше так не могу.

– Что загст ду?[33]33
  Что sagst du? – Что ты говоришь? (нем.)


[Закрыть]

Герберт вопросительно смотрит на нее. Ингеборг отрицательно качает головой.

Когда у нее родились дети, она окончательно перестала видеть себя со стороны. Теперь она начала говорить сама с собой. Она раз за разом ловит себя на том, что бормочет что-то, что у нее вырываются какие-то слова.

– Соня, – говорит она.

– Почему мы должны кого-то терять? – говорит она.

– Потому что то, что у нас остается, может быть важным, – говорит она.

– Соня, – говорит она.

– Почему ты говоришь Соня? – спрашивает Герберт.

Ингеборг будто только сейчас осознает, что бродит с Гербертом по Берлину. Они побывали на Хоэнцоллерндамм: по пустому рынку гулял ветер. Там было больше нуждающихся людей, чем товаров. Никакого запаха мяса и рыбы. То, что осталось, отвезли в город на тачках. Единственное напоминание о жи вотных – сухие остатки конского навоза, пылью носящиеся в воздухе. Все безумно дорого. Здесь продают соленое моржовое мясо. Они никогда не были так бедны с тех пор, как жили в подвале в Копенгагене. Посетители не приходят в ресторан. У людей нет ни денег, ни времени, ни желания. Ингеборг находит яблоню за городом. Она срывает десять яблок, два для каждого из мальчиков, два для Саня, одно для Тейо и одно для себя. Когда она снова приходит два дня спустя, все яблоки с дерева оборваны. Теперь сетка Ингеборг кажется легкой. Она поднимает ее и заглядывает внутрь, не имея понятия о том, что увидит. Три луковицы и репа. От голода у нее кружится голова. Свою порцию еды она отдает детям. Голод вгрызается в нее до самого пищевода, и все же она не хочет есть. Каждый день то же самое и в то же время совершенно другое.

Внезапно позади нее раздается взрыв. Ингеборг ощущает воздушную волну шеей, и мгновение она уверена, что Берлин бомбят. Осколки впиваются в ее лодыжку. Она оборачивается и видит развороченный тротуар: земля рассыпалась по обломкам плитки. Тут она понимает, что это разбитый цветочный горшок. Зеленое растение сломалось и лежит, наполовину погребенное под землей. Она поднимает голову и смотрит на возвышающийся над ними дом, но ничего не видит. Никакого открытого окна. Никакого лица. Никакого Entschuldigung[34]34
  Извините (нем.).


[Закрыть]. Смотрит на черный шлем волос на голове Герберта, на землю на его ботинках. Ясно, что он ничего не понимает. Растение в горшке будто свалилось прямо с неба. Ингеборг снова задирает голову и смотрит не только на серый фасад здания, но и на синее небо. У нее пересохло во рту, кровь колотится в висках. Что-то в ней ломается, такое у нее чувство. В ухе раздается щелчок, а потом гул, словно мимо проносится скорый поезд. Потом все стихает и звуки вокруг раздаются отчетливо и ясно. Она слышит голос Герберта.

– Мама, – говорит он, – что-то фель[35]35
  Fehl – не так (нем.).


[Закрыть]?

Ее пальцы сжимают ручку Герберта.

– Нет, – слышит она свой собственный голос. – Который час?

Она хотела спросить, какой теперь год.

Если время ускоряется, когда у тебя рождаются дети, оно прекращается, когда теряешь ребенка. Она подсчитывает в голове. Прошел уже почти год. Пятнадцатый сменился шестнадцатым. Закончилась битва при Вердене, но после смерти всегда приходит время еды, и каждую ночь Ингеборг лежала без сна в окружении Саня и четверых детей. Она чувствовала удары своего сердца и думала, сколько их понадобится, чтобы она устала настолько, что смогла бы заснуть.

Теперь она впервые думает о Соне иначе. В последнюю неделю жизни лицо Сони стало похожим на лицо старушки, сморщенное и со впавшими от боли и истощения щеками, словно малышка стремительно прошла через все фазы жизни. В день, когда она умерла, она едва приходила в сознание. Ее тело сотрясали серии судорог, и несколько раз она будто пыталась ухватиться за что-то, словно падала и пыталась удержаться от падения.

Весна была холодная, но Ингеборг не мерзла, ей было тепло и спокойно. Они с Санем сидели на краю кровати, когда Соня умерла. Странным образом Ингеборг запомнила эту неделю как самую счастливую в своей жизни. Только потом смысл всего пропал.

Ингеборг словно просыпается. Это она стоит и смотрит на небо, держа за руку сына. Это она говорит:

– Спасибо.