Текст книги "Другая ветвь"

Автор книги: Еспер Вун-Сун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 32 страниц)

77

У Ингеборг есть теория. Обычно она не размышляет о таком. Она записывает всякую всячину в своем дневнике и называет это мыслью, но на самом деле это скорее теория. Заключается она в том, что, когда у тебя появляются дети, время перестает идти, оно начинает быстро бежать. Оно бежит, потому что кажется, что время детей засчитывается как твое собственное время. Пять дней проносятся за одни сутки. Таким образом, год с четырьмя детьми пролетает будто пара месяцев, так стремительно бежит время. Ингеборг никогда бы не посмела признаться в этом, но такое у нее ощущение. Вот на дворе 1910 год. Вот 1911-й. 1912-й. 1913-й. Она стоит позади Саня и расчесывает его волосы, и ей кажется, что только вчера она стояла вот так, когда они только что переехали в Берлин.

Но это не так. Через открытую дверь в гостиную она видит четырехлетнего Герберта, который сидит за столом, склонив голову к плечу, с ручкой в руке. Его волосы похожи на черный шлем. Окна распахнуты настежь – и те, что выходят во двор, и те, что обращены на Берлинерштрассе, – в этот жаркий безветренный летний день. С улицы доносятся крики, но Герберт не отвлекается, сосредоточенно рисуя, прикусив кончик языка. Ингеборг смотрит на его шею, видит пальцы, обхватившие ручку. У мальчика такие же хрупкая фигура и золотистая кожа, как у отца.

– Где они? – спрашивает Сань.

Ингеборг знает, что он говорит о детях. У него на коленях лежит фотография, которую они сделали в почти такой же жаркий день в Луна-парке несколько лет назад. Иногда он берет ее с собой в ресторан. Ингеборг видела – фотография лежит на полке под прилавком.

– Арчи играет с кубиками на полу, – говорит она. – Оге уснул, он быстро устает на такой жаре. Мне пришлось снять с него майку, так он вспотел. Соня у господина и госпожи Шварц, а Герберт сидит за столом и рисует.

– Ты не приведешь Соню?

– Дай ей побыть в гостях. Госпожа Шварц хорошо за ней присматривает.

Сань не отвечает. Слышится только электрическое потрескивание щетки, которой она проводит по его волосам. Ингеборг знает, что ему не нравится, когда она выпускает детей из виду. Он нанял помощника-китайца в «Копенгаген», чтобы Ингеборг могла проводить весь день с детьми. Если она работает вечерами, когда в ресторане много посетителей, дети всегда с ней. Они спят на одеялах за прилавком.

Ингеборг пытается смахнуть что-то указательным пальцем, когда понимает, что среди угольно-черных прядей затесался серебристо-седой волосок. Тут в комнату вбегает Арчи.

– Почему они кричат?

– Они злятся из-за чего-то, – отвечает Ингеборг.

– Не закроешь окно? – говорит Сань.

– Тут станет невыносимо жарко.

– Арчи, – говорит Сань. – Я не разрешаю тебе высовываться из окна.

– Да, паи, – отвечает Арчи. – Но варум они злятся?

Ингеборг задумывается над вопросом сына.

– Понятия не имею, – говорит она, чувствуя, как по телу прокатывается волна тепла и удовольствия. Она не понимает причин взвинченного состояния людей, зато, ей кажется, она поняла все, что важно в этой жизни. Она сияет. Мы вместе, и все остальное не имеет значения. Остается еще пара часов до того, как Саню нужно будет в ресторан. Скоро они сядут пить чай. Hier кдппеп Familien Kaffee kochen[29]29
  Здесь семьи могут приготовить кофе (нем.).


[Закрыть]. Ингеборг вспоминает растяжку в Луна-парке и улыбается. Ее семья не пьет кофе. Сама она перестала пить кофе после знакомства с Санем. В детстве ей приходилось пить кофе, хотя он ей никогда не нравился. Непрозрачная маслянистая жидкость с противным запахом и горькая на вкус вызывала в ней отвращение. Как все в ее жизни в то время, это было обязанностью. Задача, которую ей ежедневно приходилось выполнять, чтобы быть как все. Она впервые попробовала чай в Китайском городке в Тиволи вместе с Генриеттой и ее женихом, и разница была поразительной. Ингеборг полюбила чай с первого глотка.

Она собирает волосы Саня в косичку и думает, как обычно, что это их жизни она сплетает воедино. Обнимает его и целует в шею. Сань все еще разглядывает фотографию.

– Разве нам не хорошо?

Он кивает.

– Ты не закроешь окно?

Ингеборг выпрямляется, но не двигается с места.

– У нас все может быть только еще лучше, – говорит она и смотрит на пылинки, танцующие и играющие, словно золотистые креветки, в полосе солнечного света, лежащей на полу кухни у его босых ног. – Сань, – добавляет она, – кажется, я беременна.

Он ничего не отвечает, но поднимает взгляд от фотографии и откидывает голову назад, прижимаясь затылком к ее животу.

78

Дверь и окна, выходящие на Зибельштрассе, закрыты, хотя солнце над Берлином нещадно печет. Воздух в «Копенгагене» горячий и душный. Из кухни пахнет куриным супом. Посетителей еще нет. Они появятся, но их будет не так много, как еще месяц назад, и они будут возбуждены и полны энтузиазма; словно охваченные манией, они будут, потея, говорить лозунгами и стучать ладонью по газете, подчеркивая свои аргументы. Они не останутся надолго: их потянет на улицу, чтобы высказаться и там.

Сань старается не подходить к окнам. Не только из-за длинной полосы безжалостного солнечного света, но и потому, что он лучше всего чувствует себя за прилавком, в тени. В любое время года солнечные лучи не дотягиваются дальше, чем на ширину ладони по деревянной панели барной стойки. Поэтому всегда можно спокойно ставить на нее пирожные и холодные блюда.

Он слышит голоса издалека и окидывает взглядом зал, словно пытаясь рассчитать, как рассадить тут всех. Эти люди не собираются заходить в его ресторан, он это понимает, и все же он давно уже чувствует: что-то должно случиться. Просто у него нет ни малейшего представления о том, какую форму примет несчастье.

Толпы молодых немцев ежедневно беспокоят его во время утреннего ритуала с выкуриванием одной-двух сигарет на противоположной стороне улицы напротив вывески «Копенгаген». Парни идут быстрым шагом в одну сторону в костюмах, соломенных шляпах и летних туфлях, кто-то – помахивая тростью, а в обратном направлении они шагают в серых грубых униформах, сапогах и прусских шлемах, с солдатскими ранцами, фляжками, винтовками и штыками, часто – распевая песни. Они маршируют к вокзалам, откуда отправятся в те места в Европе, где идут сражения новой войны.

Повсюду в городе растут казармы и центры мобилизации, даже крыло гимназии Поммерна дальше по улице забрали под них. Где бы ни проходили солдаты, всюду их приветствуют из окон и с улицы.

Из-за закрытых окон и дверей до Саня доносятся оживленные крики гражданских и быстро нарастающий топот сапог в такт. Яркий белый свет с Дройсенштрассе заливает первые два ряда столиков и пол ресторана. Сань ждет, когда проходящие мимо солдаты отбросят внутрь тень. Он вспоминает, как в детстве отец просил его посидеть с удочкой, пока тот дремал, – эту смесь ожидания, смешанного со страхом, и ощущения скользящего в потных пальцах бамбука. Он помнит храп отца и помнит, что ему казалось, будто веки того не полностью закрыты, что внизу осталась узкая щелка, через которую тот тихонько наблюдает за ним. Он обещал себе, что что не выпустит удочку, даже если рыба утащит его на самое дно Жемчужной реки, – все что угодно, только не побои отца или, что еще хуже, его презрительное выражение лица и взгляд, говорящий: «Почему мне достался такой никчемный сын?»

И вот они появляются, солдаты. На этот раз их меньше, чем ранним утром, но они шагают быстро и в такт. Они так же далеки от Саня, как проплывающий глубоко в толще воды кит. Сань стоит за прилавком, и ему кажется, что все это его совершенно не касается. И тем не менее он вздрагивает, когда кто-то дергает ручку двери. Это Пунь. «Он краб, – думает Сань. – А крабу не нужно бояться кита». Пунь грызет желтое яблоко, провожая солдат взглядом. Только когда они исчезают из виду, он поворачивается к Саню.

– Не собираешься ли ты назвать ребенка Франц, Сань Вун Сун, если это будет мальчик? Или ты хочешь подождать, чем закончится война? Быть может, на самом деле Габрило звучит лучше?

«Или Сербия», – думает Сань, потому что не уверен, страна это или регион; с такой же степенью вероятности это может быть и имя. Но в целом он слишком увлечен происходящим в мире, чтобы на него подействовал сарказм Пуня. Сань следил за событиями последних месяцев – за нарастанием конфликта и официальным объявлением войны – с отстраненным интересом. Хриплые выкрики продавцов газет, сами газеты, фонтанирующие новыми угрозами, оскорблениями в адрес врага и ультиматумами; бесконечное перечисление побед, цифр и достижений. Пот под козырьками кепок газетчиков словно отражает температуру в Берлине и все более раскаляющуюся атмосферу в мире. Только кайзер Вильгельм Второй на многочисленных портретах и иллюстрациях кажется непоколебимым, словно статуя, в шлеме с белым орлом и твердым как сталь взглядом над изогнутыми усами, похожими на ныряющего кита.

– Ты понимаешь хоть что-то из происходящего? – спрашивает Сань.

Пунь не отвечает, продолжая жевать яблоко. Он съедает его целиком, с косточками и ножкой, словно таким образом может заставить опасность исчезнуть. Китаец рыгает.

– Это не имеет к нам никакого отношения. Поэтому нам надо сосредоточиться на важном. Нужно найти хорошее, приносящее счастье китайское имя для твоего нерожденного ребенка.

– Это поможет?

– Поможет чему?

– Чтобы тут ничего не изменилось, пока все меняется там, снаружи.

Пунь падает на стул за столиком, стоящим ближе всего к прилавку.

– Я знаю, что поможет. Завари-ка нам чаю.

«Пунь такой же, как они», – думает Сань и говорит:

– Разве с войной не так же, как со смертью? Все принимают ее существование, только не тот факт, что она все продолжается.

– Благородный человек знает, что правильно, низкий человек – что хорошо продается.

Сань в курсе, что Пунь просто цитирует фразу, написанную на одном из красных бумажных фонариков над прилавком. В прошлом, когда Сань попал в ситуацию, похожую на сегодняшнюю, он был слишком юн и невнимателен, поэтому теперь пытается в последний раз выразить свое беспокойство.

– Все войны по определению короткие, потому что люди всегда начинают войну, исходя из убеждения, что враг слабее их морально, физически и умственно… и вообще враг менее человек, чем они сами, так что война должна окончиться быстро и обязательно победой.

– Что еще за война? – спрашивает Пунь. – Завари чай.

Сань кивает и идет за водой для чая. Он смотрит на безоблачное голубое небо над двором и думает о своей семье в Кантоне. Он не может объяснить, почему никогда так и не написал им. Вернувшись в зал, он достает чашки, чайники, пиалу и полотенца для чая, надеясь, что занятые руки отвлекут его от тревоги.

– Видишь? – говорит Пунь. – Что бы ни случилось, чай все равно одинаков.

Пожилой китаец откидывается на спину стула, сложив руки на груди. Кажется, он закрыл глаза и сидит с улыбочкой на губах.

«Но это не так, – мысленно возражает Сань. – По крайней мере, не для меня».

Он смотрит на приготовленные для заваривания чая чашки и пиалы, расставленные на столе, и невольно представляет себе генералов, склонившихся над картой и передвигающих войска, роль которых играют прессы для писем и стаканчики для карандашей. В шипении и свисте закипающего чайника ему слышится вой снаряда, дугой пролетающего по небу, ныряющего вниз, к полю боя, и взрывающегося. Как еще он может назвать своего ребенка, если не Франц или Вильгельм?

79

– Будете брать?

– Одна марка унд двадцать два пфеннига, – повторяет Ингеборг.

– Я сказала: две и сорок восемь.

Арчи быстро вставляет:

– Должно быть, это за весь мешок.

Ингеборг кладет руку ему на голову. Дети обычно не мешают, когда она ходит за покупками на рынок у Хоэнцоллерндамм, наоборот, они помогают женщинам проникаться сочувствием друг к другу: у всех есть дети и понимание того, что мы готовы пойти на что угодно, чтобы накормить их и дать им нормальную жизнь.

– Одна и двадцать два.

– Две и сорок восемь – цена для вас.

Жизнь полна компромиссов.

У женщины светлые рыжеватые волосы, поверх которых платок повязан так туго, что кажется, будто ее круглое рябое лицо выдавлено из ткани. Она больше не смотрит на Ингеборг с детьми, ее грубые руки в веснушках поправляют овощи быстрыми мелкими движениями, раскладывают их ровно рядком и стороной покрасивее наружу. На памяти Ингеборг это самое жаркое лето за те годы, что они прожили в Берлине, но она ежится. Пирамидальные хвойные деревья по периметру, лошади и повозки внезапно придают рынку экзотический вид, будто они находятся в другой, гораздо более холодной стране. Она делает вид, будто собирается уйти, ничего не купив. Придется долго торговаться, чтобы сбить цену.

– Что скажете? – спрашивает она.

– Всего сто двадцать пять тысяч.

Ингеборг смеется, подумав, что женщина называет безумную сумму, согласная на то, чтобы начать торг сначала и найти компромисс.

– При Танненберге, – говорит торговка и смотрит мимо Ингеборг.

– Что?

– Боже мой, – вздыхает покупательница за спиной Ингеборг – это с ней разговаривала продавщица. Теперь та женщина делает шаг вперед чтобы поддержать беседу.

Ингеборг опускает взгляд на Арчи с Гербертом. Она не сразу понимает, что речь идет не об овощах, а о пленных, которых захватили немецкие войска. Не менее ста двадцати пяти тысяч русских солдат. До нее доходит, что они больше не торгуются. Смотрит на вялые овощи, которые лежат там, куда она их положила. Можно взять их или действительно уйти. К щекам приливает жар.

– Значит, договорились: две и сорок восемь, – говорит она громко.

Торговка кивает и дает сдачу, не прерывая разговора с той покупательницей. Льеж, Брюссель, Намюр… На этот раз Ингеборг догадывается: это города, захваченные немецкой армией.

Она ничего больше не покупает, но все равно бродит между торговцами, наблюдая. Идет мимо тачек и тележек с горами картошки, мимо палаток с навесами из мешковины, защищающими от солнечных лучей свеклу, лук-порей, репу и яблоки; мимо живых свиней, привязанных к столбикам, вбитым в сухую пыльную землю; мимо свисающих с крюка кур. Сладковатый запах мяса и черные тучи мух над свиной и бараньей вырезкой; жужжащая лента насекомых, ведущая к вонючему углу, где рядами лежат на льду рыбины, тускло блестя чешуей и выпучив единственный видимый глаз. Арчи тянется к рыбе пальчиком, и Ингеборг приходится перехватить его запястье. Она прислушивается к обрывкам разговоров, всматривается в лица женщин. Множество раскрасневшихся щек и размахивающих рук. Она отмечает, что беседы ведутся на повышенных тонах, что странно даже для рынка. И еще цифры. Они влетают в одно ухо и тут же вылетают в другое, но она ухватывает, что численность населения в Германии увеличилась на пятьдесят процентов менее чём за сорок лет и что теперь Германия стала одним из крупнейших центров индустриализации в Европе.

Ингеборг сознательно ходит, положив ладонь на свой растущий живот, словно он – часть этого прогресса. И все же, когда она покидает рынок, в душу закрадывается беспокойство, толкающее ее спуститься по лестнице к метро, вместо того чтобы вернуться домой с задорого купленными овощами.

– Вохин[30]30
  Wohin – куда (нем.).


[Закрыть] мы идем? – спрашивает Арчи.

Ингеборг не знает. Он едут в центр, сходят с поезда на продуваемой ветрами Потсдамерплац и гуляют, будто туристы, запрокинув голову и рассматривая одно великолепное здание за другим или наблюдая за берлинцами, спешащими куда-то. Руки Ингеборг оттягивают сетки с овощами, мальчики устают все больше и больше. Но она не туристка, и Берлин уже не тот, что раньше. Во-первых, на улицах больше нет молодых мужчин, и вообще мужчин, если уж на то пошло, а во-вторых, изменилось что-то еще, что она пока не в силах определить. Ее подмывает остановить кого-то, чтобы получить простое логичное объяснение. Вместо этого она застывает в задумчивости перед новым кафе на бульваре, пока до нее вдруг доходит, что кафе было здесь и раньше, просто у него поменялось название. Теперь вывеска гласит: «Хаусманн». Ингеборг пытается вспомнить старое название, но оно ускользает снова и снова, и она продолжает бродить по городу в поисках других подобных перемен. У Герберта течет из носа, и она утирает его. Ветер несет по улице бумажки и прочий мусор. Кафе «Пикадилли» превратилось в кофейню «Фатерланд». Отель «Вестминстер» стал гостиницей «Линденхоф». Отель «Бристоль» исчез с Унтер ден Линден. Во многих витринах появились бюстики кайзера Вильгельма. С двумя засыпающими от усталости мальчиками, болящими от напряжения плечами и животом, давно уже давящим на мочевой пузырь, Ингеборг лихорадочно оглядывается по сторонам в поисках общественного туалета – туалет, это по-французски? – и приходит к заключению, что все иностранные слова в городе заменили более немецкими по звучанию. Всюду ее встречают непривычные единообразие и однолиней-ность, и она думает об их ресторане. Она никогда не сможет заставить себя попросить Саня переименовать «Копенгаген». «Но что это я? – говорит она самой себе. – Дания ведь не участвует в этой войне». Она ободряюще улыбается мальчикам.

– Пошли домой.

Перед подъездом Ингеборг сталкивается с нарядно разодетыми господином и госпожой Шварц. Они только что вернулись со станции на Хайдельбергерплац, где провожали на фронт сына – он будет воевать во Франции. Перед этим они зашли к фотографу и сделали семейный портрет с одетым в униформу юношей в центре. Господину Шварцу как бывшему военному позволили держать штык. Он демонстрирует, в какой отличной форме находится, помогая Ингеборг нести сетки с покупками вверх по лестнице, пока госпожа Шварц болтает без умолку. Ингеборг понимает, что их второго сына не призвали. Он работает инженером на одной из крупных теплоэлектростанций и слишком незаменим. Но ничего, он обеспечивает теплом и энергией своего младшего брата на фронте, и, таким образом, они оба вносят важную лепту в скорую победу Германии.

Когда все доходят до лестничной площадки, господин Шварц начинает говорить о военной технике.

– У нас есть пулеметы. Их нет ни у англичан, ни у французов, ни у русских. Двенадцать тысяч. Это значит – по десять в каждом полку. Качество минометов у нас тоже первоклассное. Или взять хотя бы «маузер», винтовку образца тысяча восемьсот девяносто восьмого года. И у них в полку есть мортира в четыреста двадцать миллиметров. Она огромна. Ее называют «Толстушкой Бертой», она разрушает все!

– К счастью, Уве стишком стар для призыва, – смеется госпожа Шварц.

Господин Шварц расправляет плечи.

– А то я бы смог научить этих нахалов кое-чему. Оттаскать за уши этих наглых французов…

Он наклоняется и в шутку тянет Герберта за ухо. Арчи улыбается во весь рот. Господин Шварц берет из сетки сельдерей и запускает его в воздух, словно снаряд, так что обоим мальчикам приходится пригнуться.

– Я помолюсь за вашего сына, – говорит Ингеборг и чувствует порыв воздуха, когда внизу открывается входная дверь. Дверь захлопывается, отрезая сквозняк, слышатся шаркающие детские шаги и тонкий девичий голосок. Это пришли из школы Оге и Соня. Школа от дома всего в десяти минутах ходьбы, если сократить путь через Уландштрассе, но Ингеборг не собирается рассказывать Саню, что позволяет им самим идти домой. Она обещала забирать их из школы каждый день. Она не скажет, что была в центре.

Соня идет первой, Оге за ней, повесив голову. Его плечо задевает стену.

– Побереги куртку, Оге.

Он почти минует нее, когда тень на лице сына привлекает ее внимание, и она останавливает его. Левый глаз посинел и опух.

– Что случилось?

Оге не отвечает, и Ингеборг переводит взгляд на Соню. Девочка бледна и держит перед собой куклу. Она кашляет, но молчит. Ингеборг снова поворачивается к Оге.

– Что случилось?

– Я упал.

– Как упал?

Ом пожимает плечами. Ингеборг приподнимает его подбородок.

– Я неуклюжий. Ты так зельбст[31]31
  Selbst, – сама (нем.).


[Закрыть] говоришь.

Она не отпускает его, и он закрывает глаза. На левом веке уже набух лиловый синяк, желтеющий к краю глазницы.

Ингеборг видит не Оге – она видит себя. Крепко держит за подбородок ребенка, которым была сама когда-то. Этот ребенок наивно верил в добро и справедливость мира. Стирал или прятал любое доказательство, любой признак того, что на самом деле все иначе. Каждый день для нее прежней был одной большой попыткой подавить бесконечное ощущение своей инаковости и обделенности.

Оге вяло пробует вырваться, но пальцы Ингеборг крепко сжимают его подбородок. В распухшем красно-лиловом глазе мальчика она видит то, на что сама закрывала глаза. То, как люди начали смотреть на них и шептаться. То, что неслучайно у нее в руках сетка с перезревшими и полусгнившими овощами: несколько недель назад она легла спать в большом многонациональном городе, а проснулась в немецком провинциальном городишке.

Господин и госпожа Шварц закрыли за собой дверь.