Текст книги "Другая ветвь"

Автор книги: Еспер Вун-Сун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 32 страниц)

75

– Как оно называется? – кричит Оге.

– Белка, – отвечает Ингеборг.

– А по-немецки?

Ингеборг просто пожимает плечами, чтобы не разбудить Герберта, спящего на скамейке рядом с ней. Дети бегут за белкой гуськом: сперва Оге, потом Соня и, наконец, Арчи, бесстрашно ковыляя в паре метров за двумя старшими. Пять, четыре и два года. Каждый раз, когда белка легко подпрыгивает над травой, Соня испускает радостный крик. Ингеборг улыбается, косится на Герберта и переводит взгляд обратно на возбужденно охотящихся за зверьком детей. Это большая серая белка, каких Ингеборг никогда не видела в Дании. В ярком солнечном свете парка кажется, будто ее торчком стоящие уши полыхают как пламя. Животное привыкло к людям, и кажется, что оно подыгрывает детям. Поджидает их на задних лапках со склоненной набок головой, пока они не приблизятся на пару метров. И серией длинных прыжков снова увеличивает расстояние между собой и ними.

Наконец белка быстро и ловко взбирается на большой дуб и исчезает. Ингеборг слышит, как ее когти царапают по коре, а Соня визжит, словно надеется, что белка разожмет лапки и упадет.

Ингеборг закидывает голову и смотрит вверх на кроны деревьев. Листва дрожит, цвет листьев меняется с прозрачного светло-зеленого до темно-зеленого и черного, они непрерывно шелестят, словно далекий прибой. Внезапно она понимает: природа напоминает нам, что значит оставаться человеком, независимо от ситуации.

– Белка живет им[16]16
  Im (in) – на (нем.).


[Закрыть] дереве? – это спрашивает Оге, стоя перед скамейкой.

– Да, наверняка она сделала себе домик в дупле. Там она хранит орешки.

– Для вас[17]17
  Was – чего, что (нем.).


[Закрыть]?

– На зиму.

– Вас будет зимой?

– На деревьях не останется больше орехов.

– Ин Берлин тоже будет зима?

– А ты не помнишь, что было в прошлом году?

Оге качает головой. Соня сует Герберту свою куклу в белом чепчике на длинных темных кудряшках, а Арчи вскарабкался на скамейку и прилег, прижавшись к Ингеборг. Он трет кулачками глаза. Над ними раздается громкое щебетание птиц.

– Наступит зима, – говорит Ингеборг, – но не такая холодная, как в Дании.

– А белка живет им этом дереве? – спрашивает Оге.

– Дерево – это ее дом.

Оге кивает, наклоняется и подбирает камушек. Он подбегает к дереву и стучит им по стволу.

– Зо я ее кенне![18]18
  So я ее кенне! – Так я ее знаю! (нем.)


[Закрыть] – кричит он.

Оге говорит на смеси датского и немецкого, сам того не замечая. Во многом он тот член семьи, которому удается объясняться лучше всего. Он бесстрашно бросается во все новое, в том числе в язык. Оге сложен иначе, он пухлый и без изящества, у него темное щекастое лицо. Только глаза пошли в Саня. Случается, Ингеборг дает Оге вести разговор, когда они на рынке. Он беспечно болтает, и часто торговцы не могут устоять перед мальчиком, так что они покупают овощи со скидкой. Это многое значит, потому что им приходится делать покупки и для дома, и для ресторана. Ингеборг ограничивается тем, что стоит, положив ладони на плечи сына, и молча улыбается, будто ей отрезали язык.

Ингеборг должна признаться: что-то в ней радо возможности сложить с себя ответственность. Она будто собирает воспоминания о тех моментах, когда она ничего не понимает, или когда не понимают ее, или когда ей отказывают. Это словно альбом, который она может достать и листать с усмешкой на губах. Сань пожертвовал всем ради Ингеборг, теперь она жертвует всем ради него. Когда они уехали во Фредериксхавн, она покинула родной город. Когда они переехали в Берлин, она оставила свою страну и свой язык. Теперь ей приходится терять и бросать все.

Чем более чужим кажется Берлин, тем лучше. Она указывает на отклонения и различия со странным чувством удовлетворения. Зима тут другая, Оге, помнишь?

Трое пожилых мужчин в темных костюмах проходят мимо лавки, не замечая ни Ингеборг, ни детей. Они идут, заложив руки за спину и ссутулившись, погруженные в беседу на тарабарском языке, совсем не похожем на немецкий. В этом смысле народный парк Вильмерсдорф тоже не похож на Сендермаркен и другие парки Копенгагена или Плантаген во Фредериксхавне. Здесь прогуливаются самые разные люди. Здесь другие породы деревьев и кустов, другой вид белок, другое освещение и другая форма скамеек. Над сухой землей дорожки поднимаются пыльные облачка, поднятые ногами стариков.

И прежде всего, Берлин больше. В этом городе живет столько же народу, как в целой Дании. Здесь множество разных национальностей, как те трое мужчин, которые теперь – всего лишь три темные точки на длинной прямой дорожке, ведущей через Вильмерсдорф. Здесь постоянно раздается речь, которую Ингеборг не может узнать: русский, польский, идиш и бог знает что еще. Улицы здесь длинные и извилистые, а покрытие асфальтовых дорог напоминает Ингеборг глазурь на торте; кажется, они созданы, чтобы все что угодно без труда катилось по улицам на высокой скорости: машины, конные повозки, дрожки, велосипеды.

Весь город сияет чистотой. Тут нужно спуститься в самый низ подвальной лестницы, чтобы найти хоть соломинку. Конские яблоки едва успеют упасть из-под хвоста, как их уже убирают, и все уличные фонари ярко сияют, словно жемчужины на нитке. Дома здесь выше, а внутренние дворы-колодцы такие узкие, что свет достает до их дна только в летние месяцы. В домах много маленьких квартир, но они в лучшем состоянии, чем в Копенгагене.

В Берлине пахнет жизнью, но тоже иначе. Здесь аромат сильнее, прянее и беспорядочней. Когда фабрики закрываются, улицы чернеют от людей, которые толпой валят из ворот. Когда Ингеборг впервые увидела это, она подумала, что толпа спасается от пожара или природной катастрофы, но люди смеялись, курили и весело перекрикивались.

Ингеборг обнаруживает Siegessaule[19]19
  Колонна Победы (нем.).


[Закрыть] перед зданием Рейхстага. Если стоять к ней слишком близко, то не видно позолоченную фигуру на вершине, настолько колонна высока. Это богиня победы с крыльями и в шлеме с перьями, она держит лавровый венок и копье. Ее воздвигли в память победы немцев над датчанами. Более чужого еще поискать! Ингеборг несколько раз проходит мимо колонны, которую видно издалека, когда гуляет вдоль реки Шпрее.

Она жалеет, что дома не осталось никого, кому можно было бы писать письма, так у нее чешутся руки. Вместо писем она начинает вести дневник. Старательно выводит строчки, но редко пишет о том, что чувствует. Ее записи напоминают список покупок. Описание этой «Зигесзойпе». Семьдесят метров в высоту. Золотая, бронзовая или позолоченная. Круглое основание с колоннами. Возведена в честь победы Германии над Данией в 1864 году. Примечание: на вершине стоит женщина.

Потсдамерплац. К югу гостиницы, рестораны и кафе. Роскошь и помпезность со всех сторон. Все эти широкие длинные лестницы, ведущие к колоссальным зданиям. Гранд-отель «Бельвю». Отель «Палас». «Фюрстенхоф». Гранд-отель «Эспланада». На углу Кенигтретерштрассе и Кетенерштрассе строят «Ханс Потсдам» – дворец развлечений. На площади находится вокзал. В Берлине есть метрополитен, У-бан. «У» значит подземный. Так и есть, поезд идет под землей. Тут тоже есть примечание: вспотели руки и сердце колотилось, когда мы ехали на метро в первый раз. Дети ехали молча, но с глазами по полтиннику.

До переезда Ингеборг плохо представляла себе, что их ожидает в Берлине и что ожидает ее саму. Теперь это становится для нее чем-то вроде определения, что значит быть живой: поднять глаза и оказаться в месте, которое никогда раньше себе не мог вообразить.

Сейчас Ингеборг находится в чужом парке, который для нее уже не такой чужой. Арчи почти заснул у нее под боком. Соня сжимает в объятиях свою куклу. Оге бросает на дорожку камушки.

– Пошли, – говорит она. – Мы идем домой. – Встает и поднимает спящего Герберта.

Ингеборг начала носить традиционный китайский костюм. Это была ее собственная идея. Она надевает его, когда работает в ресторане, но и в другие дни, когда просто гуляет с детьми в парке. Ей нравится, что делает с нею костюм.

– Тут мы живем, – кричит Соня и поднимает куклу в белом платье.

Они живут не здесь, но здания за кронами деревьев похожи на тот квартал, где находится их дом, к тому же парк виден из окна их гостиной.

– Смотри!

Оге указывает вниз по Уландсштрассе, через которую им нужно перейти. Звуки музыкальных инструментов становятся громче. Ингеборг выходит из тяжелых чугунных ворот парка и убеждается в своем предположении: учебный полк Вильгельма Второго марширует по улице под аккомпанемент музыки с четким ритмом. Даже на расстоянии кажется, что униформа солдат сияет на солнце, лакированная кожа на прусских шлемах горит над головами, словно нимб. Они шагают с ружьями у плеча или саблями у пояса. Отряд такой большой, что невозможно охватить его взглядом от первой шеренги до последней, и все же он движется как единое целое. Это величественное и четко отрепетированное зрелище, и, хотя подобные марши по Берлину происходят часто, люди бросают свои дела, кто-то машет солдатам или хлопает в ладоши на тротуаре, другие приподнимают шляпу в дрожках или автомобилях, останавливающихся на обочине, чтобы переждать процессию. Оге и Соня пытаются хлопать в такт становящейся все громче музыке. Ингеборг накрывает ладонью маленькое ушко Герберта. Он плохо спит по ночам. Бывает, Герберт будит других детей. Сань встает и заваривает чай, и вот почти вся семья сидит за обеденным столом посреди ночи в Берлине и прихлебывает чай. Но теперь Герберт сладко спит посреди грохота литавр, барабанов, духовых инструментов и командных окриков.

В подъезде на Берлинерштрассе, 139 жарко и душно, здесь пахнет капустой и свининой, хотя большинство маленьких окошек на площадке открыты. Дети пускаются наперегонки вверх по лестнице в том же порядке, что и в парке. Оге, Соня и Арчи. Соня пробует прыгать через две ступеньки за раз и при этом обеими руками обнимает куклу. Кукла слишком дорогая для них, но Сань все равно купил ее. Трудно подниматься по лестнице в халате, и Ингеборг делает маленькие медленные шажки, прижимая Герберта к плечу. С каждым этажом на лестнице становится все жарче. Она слышит, как Оге разговаривает с кем-то пролетом выше. Должно быть, это их соседи с пятого, чета Шварц. Насколько поняла Ингеборг, господин Шварц работает чем-то вроде контролера в национальной газовой компании, а госпожа Шварц раньше работала на фабрике. Они старше среднего возраста, возможно, скоро выйдут на пенсию. Оба их сына давно съехали с квартиры и женились. Господин и госпожа Шварц хорошо относятся к Ингеборг с Санем и детям. Соня была у них в госгях и помогала печь печенье на Рождество. Когда Ингеборг с Гербертом добирается до площадки, Оге поглощен рассказом о зверьке, увиденном в парке.

– Гутен таг, – говорит Ингеборг и пытается помочь. – Айн тир. Айн ротес тир. Ин триен? Но здесь грау. Гроссен зубы.[20]20
  Guten Tag. … Ein Tier. Ein rotes Tier. In Trien? Но здесь grau. Grofien зубы. – Добрый день. … Зверь. Рыжий зверь. На деревьях? Но здесь серый. Большие зубы (искаж. нем.).


[Закрыть]

Она показывает стоящие торчком ушки, приставив к голове два указательных пальца. У господина Шварца большие желтоватые круги под глазами и опущенные вниз уголки рта, отчего у него всегда мягкое, собачье выражение лица, но сейчас он ахает и делает большие глаза.

– Айн тойфель[21]21
  Ein Teufel. – Дьявол (нем.).


[Закрыть], – восклицает он и защитным жестом выставляет ладони перед грудью.

– Бист ду дер тойфель?[22]22
  Bist du der Teufel? – Ты дьявол? (нем.)


[Закрыть] – спрашивает он Арчи и тычет его пальцем в живот, и мальчик смеется.

– Оно называется айххернхен[23]23
  EichhOrnchen – белка (нем.).


[Закрыть], – объясняет госпожа Шварц, – так что это, наверное, ты!

Она указывает на Оге, который падает на пол лестничной площадки, словно подстреленный охотником.

– Встань, Оге, – говорит Ингеборг, – а то одежду испачкаешь: нам ведь еще нужно в ресторан.

– Ир кляйд ист зо шен[24]24
  Ihr Kleid ist so schOn. – Ваше платье очень красивое (нем.).


[Закрыть], – говорит госпожа Шварц.

– Данке, фрау Шварц[25]25
  Danke, Frau Schwarz. – Спасибо, госпожа Шварц (нем.).


[Закрыть].

Это Ингеборг поняла, хотя обычно не понимает и половины из сказанного Шварцами, только догадывается о том, что значат их слова. Госпожа Шварц ходит в длинных цветастых платьях. Она круглощекая и седая, ее черты словно вдавлены в середину лица и выглядит она старше мужа. У нее больные ноги, и она часто делает передышку, поднимаясь по лестнице. Но язык у нее мелет без устали. Она может начать разговор медленно, с тщательно сформулированных вопросов, но потом внезапно забывает, что ее собеседница не сильна в немецком, и выдает одну длинную тираду за другой, пока Ингеборг кивает, улыбается и периодически вставляет йа, найн или не-е там, где ей кажется это подходящим. У Ингеборг голова идет кругом, но в то же время настроение улучшается. Ее устраивает, что она испытывает то же, что пережил Сань, когда попал в Данию. Каково это – быть чужим и безъязыким.

Ингеборг надеется, что такие точки соприкосновения сделают их ближе друг к другу. Германия еще больше обособляет их маленькую семью. Сань еще кашляет, но реже и не так сильно, на его щеки вернулся румянец. Кажется, что он сияет, когда стоит за прилавком в «Копенгагене». Никогда еще Сань не был так прекрасен, никогда дела у них не шли так хорошо, как сейчас, – и никогда еще он не был так далек от нее. Это ощущение настолько неясно и слабо, что она не может ни злиться, ни расстроиться. Когда Сань стоял у окна и смотрел на Копенгаген или Фредериксхавн с сигаретой или чашкой чая в руке, она обожала подойти и прижаться к нему сзади. Теперь это кажется невозможным, словно ей нужно преодолеть пропасть, чтобы дотянуться до него. Сань общается с Пунем, другими китайцами и посетителями. Когда она режет овощи или помогает в ресторане, они с Санем ходят друг мимо друга, касаются друг друга на маленькой кухне, и все равно иногда ей приходится подавлять желание поднять руку и помахать ему, словно на самом деле он где-то далеко.

76

Вход в Луна-парк находится в западном конце Курфюрстендамм, откуда парк веером раскидывается по огромной территории, спускающейся идиллическими склонами к восточному берегу озера Халензее. Место для прогулок, которое посещают и о котором говорят все в Берлине. И вот теперь в длинной очереди стоит семейство Вун Сун, приехавшее сюда в этот летний выходной на поезде по линии Цоо – Курфюрстендамм – Хуидекеле (Хагенплац). Сань бессознательно пригибается под аркой высоких ворот с двумя башенками, чувствуя, как внутри медленно нарастает беспокойство. Поворачивать назад уже поздно, но что-то, как полагал Сань, давно оставленное позади, теперь внезапно возвращается с такой силой, будто один из троих контролеров в униформе у входа не дал ему билеты и сдачу, а ударил кулаком в лицо.

Широкая лестница ведет в глубь парка и к берегу Халензее, оттуда доносится какофония звуков. Дети подпрыгивают на месте от нетерпения. Из-за коляски с Гербертом они идут по дорожке справа от ступеней. Камушки на плотно утоптанной земле ярко сверкают на солнце, и Оге, и Соня, и Арчи то и дело подбегают к родителям, показывая одну находку за другой.

– Бриллиант, – говорит Соня.

Ингеборг улыбается ей.

– Это оты у меня бриллиант.

В шатре для танцев звучит музыка, другой оркестр играет у кафе со столиками под красно-белыми зонтиками от солнца. Мелодия шарманки доносится от карусели, толстый человек у колеса томболы без конца выкрикивает одни и те же зазывные фразы; щелкают снова и снова ружья в тирах, пули глухо стукаются о мишени.

– Хочешь пострелять? – спрашивает Ингеборг.

Сань мотает головой, и они идут дальше.

Красочные рекламные плакаты оповещают о больших и маленьких мероприятиях. Из деревянного павильона доносятся звуки танго и шарканье танцующих. Они останавливаются у палатки, где нужно сбить поставленные друг на друга жестяные банки тремя мячиками. Когда Сань платит за них всех, его рука дрожит. Оге бросает сильно, но неточно, все мячи попадают в стенку палатки далеко от банок. Движения Сони осторожны, она подается вперед всем телом и раскрывает ладонь. Попадает один раз, но силы удара хватает, только чтобы сбить две банки. Арчи тоже разрешают попробовать. Сань поднимает его над стойкой, мальчик взмахивает рукой и мяч летит по низкой дуге, но падает, не долетев до составленных пирамидой банок. Наконец мячи берет Ингеборг. Сань обращает внимание, как ее широкая ладонь с маленькими пальцами смыкается вокруг мягкого серого мячика. Она в своем нарядном бордовом платье с кружевным воротником. Сань попросил, чтобы вся семья красиво оделась. На Соне белое платье и бант в волосах, она повязала такой же бант на темные кудри куклы. Герберт лежит в коляске в светлых, только что выстиранных ползунках. Оге и Арчи надели темные свитера, синие шорты и гольфы. На Сане европейское платье: серый костюм, белая рубашка, жилет в цветочек и лакированные туфли. Косичка спрятана под высоким воротничком рубашки. Он отпустил усы.

Ингеборг выставляет вперед одну ногу и поднимает руку для броска на уровень плеча. Ее глаза азартно сверкают. Первые два броска сбивают с полки половину банок. Сань наблюдает за Ингеборг со стороны. Его восхищение настолько всепоглощающе, что он не находит слов. Едва ли объяснением этому может быть тот факт, что Ингеборг родила ему детей. Она подарила ему семью, о какой он не мог и мечтать. Сань вздрагивает, когда мяч врезается в банки, которые разлетаются в разные стороны, словно они на миг ожили. Ни одной не остается на месте.

Ингеборг выигрывает желтый полевой цветок.

– Это тебе, – говорит она.

– Нет, тебе.

– Теперь твоя очередь, Сань.

Сань берет у нее цветок и закрепляет на груди платья, глядя прямо в глаза. Она опускает взгляд на цветок. Ее голос ломается.

– Разве ты не будешь бросать?

– Нет, – улыбается Сань. – Но Герберт будет.

Малыш берет мячик обеими руками. Остальные дети прыгают вокруг, показывая, как нужно бросать, но мальчик, очевидно, не собирается выпускать мяч из рук. Саню приходится выкрутить мячик из хватких маленьких пальчиков. Когда Ингеборг берег Герберта на руки, чтобы утешить, Сань замечает слезы в ее глазах. Дети ничего не видят и радостно бегут дальше,

– Мама геванн[26]26
  Gewann – выиграла (нем.)


[Закрыть] — кричит Оге.

– Мама молодец, – присоединяется к нему Сопя.

Ингеборг пытается улыбнуться, укладывая Герберта обратно в коляску. Глаза у нее сухие, и Сань уже сомневается, не показалось ли ему.

– Как у тебя что получается?

Вопрос относится ко всему, но она, конечно, не может этого знать. Подтыкая Герберту одеяльце, она отвечает так, словно повторяет прописную истину:

– Когда бросаешь, надо представить что-то, что ты терпеть не можешь.

– Кого ты терпеть не можешь?

Ингеборг поднимает голову, внезапно краснея.

На сцене за каруселями выступает перед большой толпой силач. На нем только холщовые брюки со стрелками, торс обнажен. Он поднимает одну тяжелую штангу за другой, мускулы напрягаются и дрожат. Но его коронный номер совсем другой. На сцену выкатывают ящик, утыканный поверху длинными острыми гвоздями. Хорошо видно, как гвозди впиваются в кожу силача, когда он ложится на них спиной. Потом на его грудь кладут доску, а на нее ставят тяжелую наковальню. Зрители свистят и корчат рожи. Наковальню убирают. Двое мужчин в жилетах поверх рубашек приносят наковальню еще больше и тяжелее и ставят на грудь силача.

– Варум[27]27
  Warum – почему (нем.).


[Закрыть] у него не идет кровь? – спрашивает Оге.

– Потому что он сильный, – отвечает Ингеборг.

«Где он сильный?» – думает Сань, у которого во всем теле свербит от пота и неприязни.

Наковальню меняют три раза. Отдельные волны классической музыки долетают до них с террас, но номер на этом не закапчивается. Двое мужчин выходят на сцену с длинными молотами в руках, вроде тех, какими забивают болты в трамвайные рельсы. По публике проносится взволнованный вздох, когда она догадывается, что сейчас произойдет. Мужчины по очереди бьют молотами по наковальне. Силач закрывает глаза и надувает щеки, но, кроме этого, его лицо ничего не выражает. Любое подозрение о том, что это обман, развеивается от звонкого звука удара металла о металл. Ore прячет лицо в складках платья Ингеборг.

На вывеске написано «Сомалийские негры». Они выступают на большой сцене на берегу Халензее, танцуя под громкий ритм барабанов, подобный стуку копыт галопирующих лошадей и достигающий вершин самых высоких деревьев. На мужчинах – всего их десять – из одежды только кожаные набедренные повязки. Тела черны как уголь. Некоторые из них оскаливают зубы, похожие на наклеенную на лица белую ленту. Саня невольно поражает контраст между пассивными берлинцами и более чем активными африканцами. Под танцорами качаются доски сцены, будто они надеются провалиться через них и исчезнуть под землей.

– Как ты? – спрашивает Ингеборг.

– Все хорошо.

– Уверен?

– Пообещай мне только одно, – говорит Сань. – Никогда не выпускать детей из виду.

– Почему ты это говоришь?

– Обещаешь?

– Да, – отвечает она. – Что сказал Пунь?

– Почему ты спрашиваешь о Пуне?

– Потому что он знает то, чего не знаем мы.

Сань не уверен – может, это шутка? Но ему кажется, что Ингеборг говорит серьезно. Он чувствует себя подавленным, но, возможно, виной тому очевидное сходство между Луна-парком в Берлине и Тиволи в Копенгагене. От архитектуры парка – этих псевдовосточных декораций – до набора экзотических сувениров и блюд. Фальшивое подобие чужого мира. Когда Сань встречается с кем-то взглядом, у него колотится сердце от страха, что сейчас его спросят, что он продает, или скажут, что будут с нетерпением ждать его выступления. Когда кто-то смеется, первая его мысль – смеются над ним. Когда чужие дети смотрят с любопытством на его детей, он ищет в их лицах насмешку или отвержение. Когда охранники окидывают взглядом пространство, он уверен, что ищут его. Кажется, будто способность быть великодушным и снисходительным, которую Сань годами развивал в себе, по кирпичику выстраивая в душе храм спокойствия, в этом парке затрещала по швам, словно одежда, которую рванули с плеч. Ему приходится собрать всю свою волю в кулак, чтобы Ингеборг с детьми ничего не заметили. Его кожа под костюмом не может дышать, мокрая от пота рубашка липнет к спине между лопаток, бедра начали чесаться.

Ингеборг кладет ладонь на его руку.

– Пойдем к водяной горке?

– Как хочешь.

– А чего ты хочешь?

Слышит ли он раздражение в ее голосе? Ингеборг не глупа и знает его лучше всех остальных, но он не может рассказать ей о своем состоянии. Он наклоняется к детям.

– Я хочу сказать: решать Оге.

– Да! Водяная горка!

Водяная горка такая же широкая, как берлинские дороги, и ведет в озеро. Людские тела скользят по ней, словно лососи в реке. Слышатся мужские крики, а порой и женский визг, пока ноги и руки дрыгаются в воздухе. Дети смеются, брызгаясь в Халензее. Сань, глядя на них, застегивает пиджак. У него семья и ресторан. Он берлинец.

На пляже играет оркестр в полосатых бело-синих купальных костюмах. Три пары танцуют полураздетые, и вода плещется вокруг их лодыжек. Саня охватывает странное чувство. Он вспоминает, как Ингеборг рассказывала, что христиане верят в рай и ад.

Он ведет семью к «Железному озеру» – это что-то вроде катка, по которому ездят в открытых тележках в форме плетеного кресла с небольшим рулем спереди. Они пробуют прокатиться один раз: Ингеборг, Герберт и Арчи в одной тележке, Сань с Соней и Оге в другой. Оге разрешают рулить.

Потом они молча поднимаются по ступеням, идущим вдоль искусственного водопада. Приятный шум воды и брызги на лице делают разговор ненужным. Выше находится популярный аттракцион «Трясущаяся лестница» – крутая, со ступенями разной высоты и к тому же постоянно движущаяся, от чего люди на ней вынуждены принимать самые причудливые позы. В конце лестницы снизу дует поток воздуха – волосы и подолы платьев взлетают вверх. Тут собралась кучка смеющихся зевак.

Семейство Вун Сун выходит на верхнюю площадку, где разбит пышный сад. Фонтан в центре окружают цветущие клумбы. От многочисленных водных струй доносится слабый шелест. Здесь пахнет блинчиками и кофе. Люди сидят на террасах и едят принесенную с собой еду, пьют кофе, вино и пиво. Семейство Вун Сун тоже усаживается. Первые такты песни, ставшей гимном парка, встречают отдельными криками «Ура!» и разрозненными аплодисментами. Сань поворачивает голову к сцене за их спинами. У ее края стоят двое певцов, на заднем плане – оркестр из двадцати музыкантов. Кажется, что солнечные лучи играют в пятнашки на бронзе духовых инструментов. Женщина в белой широкополой шляпе возвышается почти на голову над своим партнером по дуэту, маленьким гибким человечком в котелке и с черными усами. Они поют куплеты по очереди, лицом друг к другу: он – возбужденно притопывая, она – выставив вперед объемный бюст. Потом оба поворачиваются к публике, раскидывают руки в стороны и вместе поют припев: Котт' mein Schatz, котт' mein Schatz, in den Luna-Park![28]28
  Пойдем, моя дорогая, пойдем, моя дорогая, пойдем и Луна-парк! (нем.)


[Закрыть]

– Хочешь? – спрашивает Ингеборг.

– Хочешь что?

– Ничего.

Она склоняется над Гербертом, который беспокойно ворочается в пеленках.

– Ты не собираешься ничего попробовать?

– Мне и так хорошо, главное, что мы вместе.

– Хотелось бы и мне так сказать.

В ее голосе слышны умоляющие нотки, но он не знает, как на них реагировать.

– Ингеборг, хочешь пива?

Она смотрит на него долгим взглядом. Вздыхает, прежде чем сказать:

– Мы можем себе это позволить?

– Быть может, ты пожалеешь, если откажешься.

– Я ни о чем не жалею, – отвечает она. – А ты?

От «Трясущейся лестницы» доносится чей-то крик, и Сань переводит взгляд на небо, где солнце уже начало клониться к закату и почти касается крон самых высоких деревьев. Жара спала, но Саню все равно приходится прищуриться в ярких закатных лучах. Он проводит пальцами по усам и поднимается на ноги.

Это победа, что он без всяких проблем может заказать, оплатить и получить напитки под полосатым навесом палатки. Что он может идти с двумя стаканами в руках, как любой другой свободный человек. Пиво теплое, но вкусное и утоляющее жажду. От него в голове тут же возникает пузырящаяся легкость. Можно вам представить владельца берлинского ресторана и отца семейства Саня Вун Суна? Но радужное чувство проходит слишком быстро. События восьмилетней давности не дальше от него, чем та сцена в паре метров от них, на которой выступали негры. Сань не позволяет себе погрузиться в тяжелые мысли и улыбается Ингеборг и детям. Он ведь ни о чем не жалеет. Его здоровье сильно пошатнулось с тех пор, как он ступил на берег Европы, а здесь, в этом парке он чувствует себя силачом, в спину которого вонзаются гвозди. Каждое мгновение этого дня возлагало на его грудь еще одну наковальню, наносило еще один удар молотом по его телу.

Сань сидит, положив ладони на колени, пустой стакан из-под пива стоит между его туфлями, но, когда вершины деревьев вспыхивают, словно угли костра, он вскакивает на ноги.

– Пошли.

Оге поднимается слишком медленно и неохотно, и Сань тянет его за руку. Он торопит Ингеборг с детьми и в спешке разбивает стакан. Собирает осколки, подгоняя остальных, и понимает, что это привлекает к ним больше внимания, чем за весь прошедший день. Он будто видит что-то, невидимое для остальных, будто вот-вот на них обрушится огромная волна и потопит всех, хотя совершенно спокойное озеро блестит закатным серебром. Это правда. Он знает, что грядет что-то ужасное. Сань торопит домашних; он взялся за коляску и быстро везет ее по дорожке, вьющейся между верхним рядом палаток. Ингеборг держит Арчи и Соню за руки. Оге бежит рядом, уставившись себе под ноги. Девочка хнычет, остальные молчат. Они изо всех сил торопятся уйти из этого так называемого парка аттракционов. Только когда Сань уголком глаза замечает маленькую палатку, он понимает, почему помчался в этом направлении. Он заметил эту палатку сразу, как вошел в парк, и запомнил юную пару, сидевшую неподвижно с прямыми спинами, улыбаясь и держась за руки, перед аппаратом, из-за которого виднелись только ноги и зад скрытого под покрывалом мужчины. Фотограф разбирает фоновую декорацию, камера уже снята с треноги.

– Закрыто, – говорит мужчина через плечо. – Приходите завтра.

Он продолжает скручивать в трубку пейзаж с нарисованным парком и Халензее, и на мгновение озеро кажется волной потопа, который поглощает все.

– Завтра нас тут не будет, – говорит Сань.

Он протягивает фотографу остаток денег. Тот оценивающе разглядывает нарядное, но вспотевшее и измученное семейство, потом заталкивает деньги в кармашек жилета и делает жест рукой в сторону подиума. Ингеборг смотрит на Саня большими изумленными глазами.

– На что мы жить-то будем?

Сань замечает, что она потеряла свой желтый полевой цветок. Он отводит прядку волос с ее лба двумя пальцами.

– Ты такая красивая.

Фотограф просит Ингеборг сесть на тяжелый полированный стул темного дерева с подлокотниками и резной спинкой. Герберт должен сидеть у нее на коленях, Арчи – стоять слева от стула. Соню и Оге усаживают на подушку в стиле рококо и скамеечку перед Санем. Позади них нет фона с пейзажем, там только темный, испачканный землей полог палатки. Сань думает, что так хорошо – будто они находятся вне этого мира.

– Прошу всех посмотреть сюда!

Когда фотограф под нимает локти под покрывалом, его руки становятся похожи на крылья большой птицы, длинный чудной клюв которой – фотоаппарат. Глядя прямо в этот клюв, Сань сознает, что весь день был несправедлив к Ингеборг и детям – торопил их, придирался к ним, чего обычно никогда не делал, а сам по большей части молчал и был не в своей тарелке. Вс< дело в том, что он не хотел привлекать ненужного внимания надеялся на то, что как можно меньше людей заметят китайскую семью, а ведь они прогуливались в парке наравне со всеми.

Раздается хлопок, громче, чем когда стреляют ружья в тире, вспыхивает яркий белый свет, ослепляющий их всех. Сань чувствует, как вздрагивают Оге и Соня. Сам он остается стоять неподвижно. Потому что на самом деле он стремился дождаться момента, когда они смогут сделать семейную фотографию. Не просто фотографию, а снятую в конце целого дня, проведенного вместе с семьей. И в то же время в глубине души, которую не может заснять ни один фотоаппарат, он знает, что это просто судорожная попытка удержать что-то, что вскоре выскользнет у него из рук.