Текст книги "Другая ветвь"

Автор книги: Еспер Вун-Сун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 32 страниц)

35

Здесь, в Копенгагене, где солнце, воздух и запахи так не похожи на то, к чему Сань привык дома, луна напоминает ему луну над Кантоном. Этим вечером ее диск неровен и цветом подобен кости.

– Луна-а-а, – говорит он по-датски и смотрит на фонарь на углу Вестерброгаде.

Ингеборг учит его датскому при каждой встрече. Она смеется над его произношением, но одобрительно пожимает руку. Она считает слова и звуки, загибая его пальцы. До сих пор они встречались через день и всегда вечером, когда китаец не так бросается в глаза на этих длинных прямых улицах с высокими домами по обеим сторонам. Сегодня вечером Сань не выучил ничего нового. Она не пришла, но, возможно, он неправильно понял, о чем они договорились. Это напоминает ему, как мало он на самом деле о ней знает. Как мало он знает о людях, которые тут живут. «Похожа ли луна вообще на ту, что мне знакома? – думает он. – Разве она здесь не более желтая? Разве не кажется ближе?»

К счастью, охранника нет на месте; быть может, к нему пришла подружка или же он тайком попивает самогон. Сань прислушивается к стуку лошадиных копыт по мостовой и разглядывает луну. Дрожки удаляются, он выходит из тени и быстро движется к решетке, окружающей Тиволи.

Хватается за ветку и перелезает через решетку. Мгновение стоит тихо и прислушивается, а потом скользит по Китайскому городку под кронами деревьев, растущих вдоль площадки, где ежедневно смеющиеся датчанки в белых платьях и датчане в костюмах и цилиндрах снимают рикшу или платят деньги за то, чтоб их покатали в паланкине. Сань крадется мимо сцены и скамеек перед ней, передвигается из тени от одной фальшивой двухскатной крыши в тень другой. Наконец он минует вымпелы с иероглифами, написанными его собственной рукой. Внезапно кажется, что он сделал это давным-давно. Сань пригибается. Его отделяют от барака всего несколько метров, когда Хуан Цзюй появляется из ниоткуда и заступает ему дорогу.

– Добрый вечер, Вун Сун Сань.

Хуан Цзюй не один. С ним факир Жи Жуй Сюонь. Он стоит чуть левее Саня. Его ждали. Сань переводит взгляд с Хуана на Жи Жуй Сюоня.

– Когда луна светит так ярко, тянет отлить, – говорит Сань.

Хуан Цзюй втягивает воздух носом, передергивает плечами от отвращения к его лжи.

– Еще не настала осень, а тут уже дует ветер, способный содрать кожу и мясо с костей любого китайца. Разве ты не чувствуешь, как похолодало? – обращается доктор к Саню. – Или сказанное тобой было чем-то вроде извинения?

– Мне уже, видимо, поздно извиняться, – говорит Сань.

– Тогда, может, стоит вернуться назад и начать все сначала?

– Не могу, – говорит Сань. – Мне нужно знать, что ждет меня впереди.

– Это легко предвидеть, – отвечает Хуан. – Твоя смерть.

– Смерть ждет всех нас.

– Но не так рано, как тебя.

Сань предпочел бы холод охватившему его онемению. Он шевелит пальцами и пытается перенести вес с носков на пятки и обратно, чтобы почувствовать землю под ногами.

– Вун Сун Сань, ты же художник?

В устах Хуана фраза звучит скорее как вопрос, чем как утверждение.

– Я тоже рисовал, – продолжает он. – Когда я был ребенком, мы с мальчишками ловили разных животных – птиц, рыб, мышей, жаб – и раскрашивали их. Мы не делали с ними ничего, кроме как раскрашивали в красный или зеленый. А потом выпускали на свободу. Знаешь, что с ними случалось?

Сань качает головой, стараясь держать в поле зрения фокусника.

– Животные во всем походили на других представителей своего вида, только были другого цвета, – говорит Хуан Цзюй. – И этого хватало. Хватало, чтобы их заклевали. Растерзали в клочья. Иногда мы видели это своими глазами. Стаю птиц, разрывающую на куски птицу другого цвета. Иногда мы просто находили раскрашенные части тела, валяющиеся на земле в лесу.

Сань чувствует, как в нем нарастает сопротивление.

– Но разве мы животные?

– Не мы. Они.

– Она хочет познакомить меня со своей семьей.

– Она играет с тобой, как кошка с мышкой. Сначала тебя долго обнимают мягкие лапки без когтей. Но однажды кошке это надоест. Коготь распорет тебя от паха до горла, и твои внутренности вывалятся наружу.

Сань отчетливо ощущает свое тело. Он хочет возразить, но ему не хватает слов. Он смотрит на небо, но луна исчезла, словно все это время была иллюзией, такой же фальшивой, как Китайский городок. Частью обмана, призванного дать ложное ощущение свободы посреди тюрьмы.

– Мы не такие, как они, – говорит Хуан Цзюй, – и все же в этом мы похожи. Мы тоже думаем, что есть «мы» и есть «они». Мы раскрашивали животных, потому что нам было скучно. Мы делали это, чтобы чем-то заняться. И когда они, разрисованные животные, умирали, мы смеялись.

36

Ингеборг не видела Саня уже больше недели. Она не видела ничего, кроме булочной придворного пекаря Ольсена на Фредериксберггаде, городских пейзажей за окном трамвая на линии Нерребро, поцарапанной синей входной двери на Ран-цаусгаде, квартиры и чердачной каморки. Только теперь она впервые смогла назвать словами чувство, охватившее ее, когда она впервые увидела Саня, сидящего за столиком в Китайском городке: «Это я сижу взаперти». Ингеборг стоит за прилавком и провожает взглядом женщину, проходящую мимо булочной, держа за руку ребенка. Маленькая девочка поворачивает в ее сторону лицо, обрамленное чепчиком, и Ингеборг говорит себе: «Девочка видит меня и понимает меня». Но тут же осознает, что ребенок просто смотрит на свое отражение в витрине.

Один из братьев или одна из сестер провожает ее утром до булочной и стоит в воротах, поджидая, пока она не войдет в дверь. Другой или другая стоит на том же месте, когда она выходит из булочной после работы. Луиза. Петер. Отто. Аксель Йоаким. Бетти София. Георг. По дороге они едва обмениваются словом. Ингеборг отодвигает занавеску на окне трамвая и следит за кипением жизни на улицах города. Вчера стекло исполосовали струйки дождя и ей пришлось вытереть запотевшее стекло ребром ладони. За обеденным столом тоже царит молчание. Никто из членов семьи не говорит ей ничего, кроме крайне необходимого. Они избегают даже смотреть на нее, как будто она разгуливает вокруг с растущим животом – доказательством своего проступка. Только Петер злобно глазеет на нее, а когда она поднимает взгляд, злорадно улыбается. Когда Ингеборг лежит в своей постели на чердаке, она слышит снизу их болтовню. Иногда до нее доносятся взрывы смеха.

По ночам бывают моменты, когда Ингеборг кажется, что она сходит с ума. Что все случившееся в течение последних месяцев, включая Саня, – чистой воды иллюзия: «Его не существует». Должно быть, в начале лета, в июне, у нее начались галлюцинации: она видела красивого желтокожего мужчину в халате, который понимал ее, не зная ни ее, ни ее языка. Если все так и есть, то на самом деле семья защищает Ингеборг от самой себя.

Она чувствует себя тощим бродягой, за которым однажды наблюдала у фонтана на Гаммельторв. Тот толкал перед собой тачку, и глаза у него так глубоко запали, что под сероватой кожей легко угадывался череп. У бродяги были большие выступающие вперед зубы. Он разговаривал с воображаемой женой или невестой. Выпустил из рук тачку, обругал кого-то невидимого перед собой, несколько раз ударил воображаемого собеседника, а потом закрыл глаза и выпятил губы для долгого примирительного поцелуя.

Один раз Ингеборг осмелилась подойти к Теодору и заговорить о Сане. Он бесстрастно посмотрел на нее и холодно сказал, что не стоит говорить о том, чего больше нет.

Больше нет. Значит ли это, что он уехал? Или что он умер? Или он просто вычеркнут из того, что заключено в этом доме?

Ингеборг страшно. В мыслях она представляет Саня стоящим на палубе судна или лежащим вниз лицом в переулке, и все же она уверена, что он все еще в Копенгагене, что он ждет ее.

Этой ночью Ингеборг приснилось, что она рожает. Ее мучила невыносимая боль. Она звала на помощь, но рядом никого не было. Во сне она лежала на дне какой-то заросшей травой канавы. Ей пришлось рожать в одиночестве, и она рычала от боли, пока ребенок не появился на свет. Тут она поняла, что родила Саня, но не успела прижать его к себе, как показалась бурая собака, схватила ребенка и убежала. Собака держала Саня в зубах за руку, словно кость. Но тут Ингеборг родила еще одного младенца. Это снова был Сань. На этот раз она попыталась закопать его, но собака учуяла ребенка и, хотя Ингеборг швыряла в нее камнями, все равно потрусила прочь, сжимая Саня в зубах.

Над дверью булочной звонит колокольчик, и Ингеборг вздрагивает, как уже вздрагивала много раз от этого звука в течение недели. Это он! И, как всегда, она снова разочаровывается. Она обслуживает покупателя, но не успевает тот повернуться спиной, начинает думать, как бы встретиться с Санем.

После того разговора во дворе Генриетта едва к ней обращается, даже когда они стоят бок о бок и выкладывают хлеб на полки позади прилавка. Ингеборг приходится самой начать беседу.

– Вы ведь с Эдвардом не отмечали помолвку, да?

Это сработало, Генриетта смотрит на нее.

– Отметить помолвку? А это нужно?

– Мне просто кажется, что такое действительно стоит отметить. А что ты думаешь?

Ингеборг берет обе ладони Генриетты в свои – два бесформенных комка теста. «Я делаю это ради его рук», – внушает она себе.

– Но как ее отметить? – спрашивает Генриетта.

– Можно устроить романтический пикник для двух пар, – говорит Ингеборг. – Например, поехать в парк Дюрехавен. Найти место на побережье, где не будет никого, кроме нас. Нас четверых.

Сказать по правде, Ингеборг не нравится эта идея. Она просто ищет предлог, чтобы вырваться из-под наблюдения семьи. И все же она представляет воскресную поездку. Как они гуляют вместе. Все четверо. Эдварду передастся спокойствие Саня, а Сань научится рассказывать один из дурацких анекдотов Эдварда, и это будет звучать действительно смешно на неуклюжем датском.

Генриетта вырывает руки, но остается стоять на месте. Ее взгляд сверлит какую-то точку на полу перед ней.

– Эдвард говорит, что нельзя смешивать расы.

– Мы ничего не смешиваем, – говорит Ингеборг. – Мы просто поедем на пикник.

– Но Эдвард говорит, что это неправильно. И может быть опасно, потому что…

Ингеборг знает, что ее план был глупым и непродуманным с самого начала. Внезапно ее охватывает сильная ненависть к себе: ведь она всего лишь наивная, безответственная и запутавшаяся девчонка. Во рту у нее, словно слюна, собираются бессонница, тоска, беспокойство и гнев, и она направляет все это против девушки, стоящей напротив.

– Послушай хорошенько, Генриетта. Хочу, чтобы ты знала: все это я говорю тебе только потому, что ты такая милая и умная. Ты права. Это может быть опасно. Ведь Эдвард – представитель тупейшей мужской расы. Он тупой как пробка, и если прожить всю жизнь рядом с таким, как Эдвард, то над тобой неминуемо нависает опасность самой стать идиоткой. Ну а дети от него наверняка родятся полудурками.

Мгновение обе девушки стоят молча, словно пытаясь понять, что же только что было сказано. Самое смешное в том, что Генриетта не сердится. Ее губы кривятся в кислой усмешке, но взгляд спокоен и задумчив.

– Ты же знаешь, с тобой теперь все кончено, – говорит она. – Я бы могла помочь тебе. Тогда, когда мы еще были подругами.

– Мы никогда не были подругами, – говорит Ингеборг и отворачивается.

Она начинает чистить один из больших противней. Держит его под наклоном левой рукой, а правой нажимает с такой силой, что черная зола и присохшие карамельные потеки летят с поверхности, как стружка под рубанком. Это достижимая цель – очистить противень. Она берет сломанный хлебный нож, которым отскабливают пригоревшее тесто, и шурует им, пока не начинает различать собственное нечеткое отражение в стальной поверхности. Неужели она и правда ревет? Ингеборг чуть поворачивает противень, чтобы лучше себя видеть, но кажется, что вместо этого ее отражение уменьшается, удаляется или тает. Она поднимает взгляд к потолку и одновременно вонзает нож себе в руку. Делает это, потому что у нее нет другого выбора. И сразу чувствует вкус железа на нижних зубах. Кто-то что-то говорит, но это не она. Ингеборг смотрит на Генриетту, и на мгновение ее напарница – такой же расплывчатый, идущий рябью силуэт, каким она сама выглядела в поверхности противня. Она не смотрит на свою руку. Ей достаточно видеть ужас на лице Генриетты и слышать частые шлепки капель на пол у своих ног. Она думает: «Я чиста. Я чиста. Я чиста. Я чиста».

Ингеборг не знает, говорил ли мастер-пекарь Хольм с ее отцом, но Ханс, подмастерье, отводит ее к врачу. Комната ожидания в приемной для бедных на втором этаже здания на площади Культорвет полна окровавленных тряпиц и полотенец, обернутых вокруг разных частей тела. Тут строительные рабочие с поврежденными пальцами на руках и ногах. Мужчина в кожаном фартуке и с повязкой на голове, напоминающей тюрбан, по которой расползается темно-красное пятно. Пациенты бледны и неподвижны, словно восковые фигуры. Только маленький ребенок все время плачет и вертится на коленях круглощекой девушки, которая могла бы быть его старшей сестрой, но скорее всего – его мать. Рядом с кричащим ребенком стоит, прислонившись к стене, мужчина и спит. В комнате без окон воздух спертый и пропахший потом и болезнью. Ханс уже засунул в рот трубку.

– Я подожду на улице, – говорит он.

Ингеборг находит свободное место у стены и делает неглубокий вдох.

Когда приходит ее очередь, врач бросает на нее один-единственный взгляд – в тот момент, когда она входит в кабинет; и даже тогда кажется, будто он ищет глазами что-то за ее плечом.

– Я порезалась хлебным ножом, – говорит Ингеборг.

Врач никак не реагирует. Он уже склонился над длинным порезом, идущим от середины предплечья почти до самого запястья.

Ингеборг представляет его рабочий день одной долгой дрожащей от жара дорогой, выложенной кровью, гноем и сломанными костями. Врач тяжело вздыхает, словно прочитав ее мысли. Ингеборг закрывает глаза, пока он зашивает рану.

– Можно мне выйти через заднюю дверь? – спрашивает она.

Когда Ингеборг спешит по улице Педера Видфельта, ее охватывает возбуждение, состоящее наполовину из страха, наполовину из чувства свободы, словно она узница, вышедшая из ворот тюрьмы. Она свободна выбирать, но на самом деле выбор уже сделан и она держит перевязанную руку перед собой, будто щит. В предплечье пульсирует боль, рука зудит то сильнее, то слабее. Когда Ингеборг пересекает Кристаллгаде, женщина с корзиной, полной выстиранного белья, сочувственно улыбается ей, будто понимая, как тяжело будет добиться того, чего и так тяжело добиться в жизни женщине. Ингеборг удивленно отвечает улыбкой на улыбку. Стала бы эта женщина улыбаться, если бы Ингеборг шла не с повязкой на руке, а с Санем под руку?

Она идет по кварталам с дурной славой, чтобы не встретиться ни с кем из знакомых. На Фарвегаде до нее доносятся крики и шум перевернутой мебели из гостиницы «Хольгер Датчанин». На Госегаде женщины сидят на подоконниках или стоят в дверных проемах, а полицейский смотрит на нее так, будто перевязанная рука – результат стычки с клиентом. Ингеборг обходит кучу гнилой соломы, воняющей на жаре мочой и конскими яблоками, и ее рука начинает чесаться. Она сворачивает направо у площади Ванкунстен. Воздух становится чище, когда она доходит до бульвара Вестре и оставляет позади пыль и шум стройплощадки с новой ратушей. Она слышит стук копыт приближающейся конки. В нос бьет запах лошадей, в уши – их фырканье, а потом конка проезжает мимо и сворачивает на Вестерброгаде. Одному мужчине из комнаты ожидания в результате несчастного случая длинный гвоздь пробил ладонь насквозь между большим и указательным пальцем. Гвоздь не стали вытаскивать, и мужчина так и сидел, прислонившись спиной к стене и держа дрожащую замотанную в шарф руку перед собой, словно фокусник, готовый сдернуть платок. Несчастный случай произошел во время укладки рельсов для новой трамвайной линии в Копенгагене. В городе появились и автомобили, в которые можно садиться и ехать куда угодно, управляя ими с помощью руля. Ингеборг думает о них так, словно это что-то, способное дать ей надежду. Ко всему нужно просто привыкнуть. Если это правда, то сколько времени понадобится, чтобы ненормальное стало нормальным?

Ингеборг прижимает кошелек к повязке, расплачиваясь за вход здоровой рукой. Контролер с соусницей на голове дружелюбно кивает ей, словно прогулка по Тиволи – как раз то что нужно, когда ты на больничном. Обычно Ингеборг покраснела бы от стыда, но только не сегодня. Она смотрит на разноцветные лампы и палатки, где продают яблоки в карамели и сок. Она вспоминает вечер несколько лет назад, когда была в Тиволи с семьей. В поисках Бетти Софии и Петера она случайно оказалась за театром пантомимы, в темном участке сада на пути к ресторану «Диван 2»; несколько женщин легкого поведения окликали там проходящих мимо мужчин. Теперь Ингеборг идет по дорожке с таким чувством, будто скрывает нечто ценное под своей повязкой. Однажды она прочитала книжку о пиратах, в которой мальчик нашел карту сокровищ и спрятал ее под рубашкой. Карта стучала в его грудь, будто второе сердце, и сердце Ингеборг колотится за двоих, когда она входит в Китайский городок и приближается к тому месту, где обычно стоит его столик. Он сидит там, прямой и похожий на самого себя. Такой настоящий. Как маленький остров с сокровищами, который никто, кроме мальчика, не мог найти.

37

Сань добирается только до решетки, окружающей Тиволи. Когда он хватается за чугунные прутья, его удивляет, насколько они холодны. Мгновение ему кажется, будто он приложил ладони к горящей печке и обжегся. Он стоит под безлунным небом, скрытый древесной кроной, когда начинается мелкий дождь.

Что касается погоды, Хуан Цзюй оказался прав. Дней десять назад она переменилась, и с каждым днем в Китайском городке становится холоднее. Несколько дней подряд Сань просыпается до рассвета из-за холода, какой бывает в Кантоне только зимой. Он поднимается на ноги, прислоняется к косяку, завернувшись в одеяла, и смотрит, как его дыхание облачками вырывается изо рта, пока небо бесконечно медленно светлеет, становится размытым туманно-серым, а в безветренные дни таким и остается до самой темноты. В другие дни небо светло-голубое и ветер задувает изо всех щелей в домах и проникает под одежду. Китайцы зажигают костер перед бараками, хоть это и запрещено из-за угрозы пожара. Охранники гасят пламя, и господин Мадсен Йоханнес приносит дополнительные одеяла и сапоги. Сань берет одеяло, но отказывается от сапог. Эту границу он еще не готов пересечь. Он по-прежнему ходит в сандалиях, поджав замерзшие пальцы.

Сань хорошо помнит, как он полностью согрелся с ног до головы. Ингеборг ждала его в сарае, где они провели вместе две ночи подряд. Ингеборг, привычная к холодам. Ингеборг, которая может остановить любого прохожего на улице, сказать: «Я озябла», – и ее поймут. Сань выпускает решетку, разжав ладонь. Кончики его пальцев все еще снаружи, в Копенгагене, а основание ладони, предплечье и все остальное – в Китайском городке. Он поворачивается и идет обратно к баракам.

И все равно она повсюду с ним. Ощущение одновременно успокаивающее и щекочущее, словно тело умастили согревающими маслами, а потом положили на полную вшей постель. Сань вытягивается на матрасе и слушает барабанную дробь дождя по крыше. Ему требуется вся сила воли, чтобы лежать спокойно. Сила воли и чувство, которому нет названия. Он должен был встретиться с ней в сарае несколько часов назад. Теперь он лежит и размышляет: она все еще ждет его? Все еще лежит на одеялах, закинув руки за голову? Висит ли ее платье на гвоздике в стене? Ее волосы растрепались птичьим гнездом вокруг головы, в сарае пахнет влагой и ею. Сань спросил ее, живет ли она в этом сарае, но она помотала головой и рассмеялась. Сказала, что тут ее отдушина. Так? Она повторила, что ее семья с радостью хочет с ним познакомиться. И просила:

– Ты останешься со мной?

– Я останусь с тобой, – ответил он. – На сколько мне остаться?

– Навсегда.

В некотором роде Сань желал вернуться в те дни, когда они не могли разговаривать. Гораздо труднее, когда тебе не хватает слов, чем когда ты вовсе не можешь говорить.

Мысли и дождь замедлили его реакцию, и Сань замечает их слишком поздно. Двое мужчин уже стоят в нескольких метрах от матраса. Сань узнает Хуана Цзюя. Второй, должно бьпъ, Жи Жуй Сюонь, факир.

– Пойдем с нами, – говорит Хуан.

– Что случилось? – спрашивает Сань, но не получает ответа.

Он поднимается. Хуан Цзюй уже стоит у двери. Факир ждет, чтобы Сань шел впереди него. Они пересекают площадку для повозок. Сань чувствует капли дождя на лбу и щеках, шагая в паре метров за врачом. Жи Жуй Сюонь следует за Санем примерно на том же расстоянии. Факир несет в руке что-то вроде фляги.

«Они собираются меня запереть? – думает Сань. – Решили меня избить?»

Отец иногда бил его в лицо или по шее. Если Сань делал что-то не так, отец велел ему положить обе ладони на разделочный стол. Странно, но когда мясницкий молоток ударял по одной руке, на мгновение казалось, будто боль вспыхивала в другой – но лишь на мгновение, потом места для сомнений не оставалось. Отец также заставлял его босым стоять в ведре, полном живых черепах, царапавших длинными когтями и кусавших острым клювом его голые пальцы. Он плакал так сильно, что их панцири становились скользкими от соплей.

Хуан Цзюй остановился у одного из бараков.

– Заходи.

Сань пытается расслабить спину по всей длине позвоночника, когда переступает через порог. Пытается сохранить спокойствие, которого не мог добиться в детстве, стоя перед Чэнем с цинковым ведром на голове. Однако пока на него не нападают. В комнате темно, и ему приходится постоять не двигаясь, чтобы глаза постепенно привыкли к мраку. Он слышит затрудненное, хриплое дыхание и наконец замечает человека, лежащего у стены. За спиной Саня раздается голос Хуана Цзюя.

– Их было четверо или пятеро. Двое – молодые парни. Они знали, что он должен прийти. Ждали его сразу за оградой.

Факир наклоняется, зажигает керосиновую лампу, поддерживает шею лежащего и дает напиться из фляги. Тут Сань понимает, что это Лянь, молодой китаец из Шанхая. Первый, с кем он разговорился на борту «Маньчжурии». Сань узнает его по кашлю. Лицо Ляня распухло до неузнаваемости.

– Лянь, – шепчет Сань, делает шаг вперед и садится на корточки у его ложа. Тень Саня частично закрывает лицо Ляня. Друг дышит медленно и хрипло.

– Ты тоже встречался с девушкой? – спрашивает Сань.

Когда Лянь слабо кивает, Сань видит отблеск света только в одном глазу, второй, вероятно, совсем заплыл.

Лянь наконец открывает рот, слова получаются нечеткими, словно на пути они преодолевают бесчисленные препятствия.

– Я не мог больше оставаться тут.

Лянь сглатывает, а потом произносит еще более неразборчиво:

– Я просто хотел немного погулять и побыть самим собой.

– Ты все правильно сделал, – говорит Сань и поднимается на подкашивающихся ногах.

Пошатываясь, он проходит между доктором и факиром, которые не пытаются его остановить. Саню дают уйти, и он шагает дальше, пока перед его глазами не начинает танцевать решетка, и он чувствует, как изнутри поднимается тепло.