Текст книги "Другая ветвь"

Автор книги: Еспер Вун-Сун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 32 страниц)

19

Ингеборг раздевается и приоткрывает окно в крыше. Она ложится в постель и кладет на грудь Библию.

– Ингеборг Даниэльсен, Ранцаусгаде, Копенгаген, – говорит она на пробу.

Вчера ей приснилась Генриетта, и сегодня Генриетта постоянно терлась около нее.

Ингеборг встает, зарывается лицом в рабочее платье и втягивает в себя воздух. Каждая нить пропитана запахом хлеба и подгоревшей выпечки, но пропахла ли одежда Генриеттой?

Она не знает, что на нее нашло, но она не могла не трогать Генриетту, дай ей волю, она бы ощупывала ее, словно мраморную статую. Целый день она находилась так близко к Генриетте, что чувствовала, как подмышки девушки становятся влажными и липкими, когда та отходит от печей или когда покупателей набегает так много, что образуется очередь. Ингеборг касалась ее бедром или же склонялась над Генриеттой, чтобы чувствовать запах ее пота. Делая это, она словно пьянела и теряла рассудок… как будто решением всех проблем было засунуть голову Генриетте под мышку!

Даже темнота теперь иная. Кусочек ночного неба в оконной раме. Ингеборг делает три шага. Ее голова словно колокол, колени как стеклянные. Она становится на них и нащупывает бумагу под кроватью – эта бумага будто из железа сделана. Дергает ее, листок надрывается и Ингеборг чуть не плачет. Она – бедная, она – женщина и она – не такая как все. Вот три не лучшие карты, выпавшие ей при рождении. Медленно, год за годом она осваивала их. На самом деле от нее требовались всего две вещи: подчиняться и работать как лошадь. Ингеборг начала работать с пяти лет. Она всегда чувствовала, что ей нужно быть проворнее и сильнее других. Вот почему она может поднять мешок с мукой, как взрослый подмастерье; может работать часами, после того как все остальные валятся от изнеможения. Вот почему ее руки могут без остановки возиться и в самой холодной, и в самой горячей воде. Но тут ее силы все равно недостаточно. Все не так. Другая бы написала, а ей придется выцарапать то, что она хочет написать, на бумаге.

Ингеборг ложится с листком на груди и вытягивает руки вдоль тела. Мысли скачут, как ночные мотыльки, мечущиеся от стены к стене. Она не может заснуть, потому что вчера ей приснилась Генриетта? Генриетта без одежды. А она сама касалась ее там. Проснулась, ничего не понимая. Села в постели и напомнила себе, что всегда считала Генриетту глупой и нисколько не красивой с ее-то вздернутым носом, выпуклыми глазами и вульгарным смехом.

Наверное, поэтому сегодня она целый день говорила с Генриеттой, хотя обычно делает все, чтобы не попасть в сети ее бесполезной болтовни. Хотела понять, в чем дело. Спрашивала и спрашивала, словно чужестранка, пытающаяся усвоить датские культуру и образ жизни, и Генриетта отвечала на все вопросы – от королевской семьи до цен на ведро угля.

Все, что говорит Генриетта, – банальнее не бывает, да и сама она никчемна, как всегда. «Она просто глупая гусыня», – кричит все в Ингеборг. И все равно она не может наглядеться на Генриетту.

В конце рабочего дня, спросив о старшей сестре Генриетты, Ингеборг возвела взгляд к потолку, пораженная абсурдной мыслью. Может, на самом деле я бы хотела не просто быть как Генриетта, но стать Генриеттой, а Генриетта чтобы стала мной? Чтобы это я была помолвлена с вечно покашливающим Эдвардом, у которого широкая корма и плоские шуточки? Поэтому мне и приснилось, что я засовываю в Генриетту руку?

Ингеборг стоит и разглядывает влажные и жирные пятна на потолке, размышляя, не образуют ли потеки и кляксы некое послание.

Несколько раз на пути домой с Фредериксберггаде она останавливается, привлеченная совершенно случайными мелочами: отблесками света на ободе колеса повозки; чем-то тлеюще-красным за открытым окном; писклявым голосом крупного мужчины. Кажется, она стала видеть гораздо лучше, чем когда-либо, за последние пару дней. Кажется, ее слух и обоняние тоже обострились. Вот почему странно, что каждую ночь она слышит, как кто-то из домашних, как правило Теодор или Аксель Йоаким, встает и идет отлить в ведро на черной лестнице, но только не этой ночью – дом словно вымер.

Ингеборг однажды слышала о беременной женщине на ферме, которая учуяла пожар в далеком от нее городе, прежде чем всполошились те, кто жил в нескольких улицах от горящего дома. Эта женщина вскочила с постели, готовая спасать своего не рожденного еще ребенка. Теперь она чувствует себя точно так же. Она беременна. Возможно, пока она еще носит в себе немногое, но у нее внутри покоится зародыш будущего – того, что может быть. И она должна доставить этот зародыш в безопасное место.

Вот что она почти выцарапала на листе бумаги, который сейчас держит перед лицом:

«Ты не сделаешь этого, Никтосен. Ты останешься здесь», – написано на крыле порванного кузнечика.

20

Сань видит отца, словно это он идет впереди по лабиринту дорожек. Луна заливает Тиволи серебристым светом, и Сань следует за низкорослым массивным силуэтом, который движется зигзагами. Наконец силуэт растворяется среди кустарника, листва которого поблескивает в лунном свете на фоне бездонной черноты. Часы на церковной башне бьют один раз. Сань расправляет плечи и идет дальше, к ограде.

Ее там нет. До железной решетки – ладонь.

Сань сует руки в рукава халата.

Стоит и ждет.

Часы на церкви бьют два.

Он не двигается с места.

«В таком животном, как свинья, нет ничего, что нельзя было бы использовать, – говорил отец. – Свинья удовлетворяет все нужды человека, и внутри, и снаружи. Мы едим ее мясо, одеваемся в ее кожу и выражаем свои чувства с помощью кисти, сделанной из ее щетины. Все вплоть до мозга ее костей вдет в дело, все имеет смысл. Мы ничего не выкидываем. И точно так же все, что мы, люди, делаем или не делаем, имеет последствия».

Сань помнит этот день. Он шел за спиной отца, проталкиваясь через толпу, мимо торговых палаток, разложенных товаров, слыша вопли зазывал и кудахтанье кур. Отец широко шагал – ноги колесом, – чуть откинувшись назад под весом шкур: он нес вдвое больше Саня. Почему они тащили шкуры на себе, когда могли бы доставить их на повозке? Потому что Саня испытывали, он прекрасно знал это.

В переулке скорняков воняло смертью, паленой кожей и подгоревшим жиром. Их встретил худой потный человек с голым торсом. Отец и скорняк долго торговались о цене на кожу. Сань не вымолвил ни слова. Он сделал вдох, только когда они вышли из переулка и отец повернулся к нему. В глаза било солнце, и Сань прищурился. Отец сунул руку в карман передника и вручил ему несколько юаней из тех, что выручил за шкуры. Впервые отец давал ему деньги.

«Единственное, что бесполезно в свинье, – ее предсмертный визг», – вот что еще сказал отец.

Сань не знал, сколько прошло времени, когда услышал ее шаги. Не знал, сколько вообще времени. Он не смел повернуть голову, и вот она уже стоит перед ним. Значит, он правильно понял сообщение на бумаге, в которую был завернут торт, что она ему принесла. Когда подошла ее очередь, она просто поставила белый сверток на его столик, многозначительно кивнула на него, развернулась и исчезла.

Теперь девушка что-то говорит и он слышит пузырьки смеха, прячущегося в ее голосе. Сань улыбается и не может не потянуться к ней. Он все еще чувствует вкус торта.

Они сплетают пальцы между пругьев решетки. Ее рука шире и теплее его. Он думает о цветке на солнце и подавляет кашель.

Девушка протягивает ему сложенную записку другой рукой, и он опускает листок в карман своего халата.

Он касается ее лица через решетку. Проводит пальцем по ее бровям, переносице, вдоль скул и вокруг уха. Ведет палец обратно.

– Человека определяют две вещи, – говорит Сань. – Нужды его народа. И собственная воля.

21

На дереве нет ни листвы, ни цветов, ни фруктов. Оно кажется засохшим. У него ровный прямой ствол и короткие сучковатые ветви по обе стороны. У каждой ветки свое название. Самая нижняя ветка слева от ствола называется «Австралийские негры». Другая ветвь, чуть выше, на другой стороне ствола обозначена словом «Пигмеи». И дальше вверх «Негры», «Папуасы», «Североамериканские индейцы», «Малайцы», «Финны». Одна ветка торчит прямо вверх, как будто продолжает ствол. Рядом с ней значится: «Арийцы».

Ингеборг прочитала достаточно, чтобы понять: это ее ветвь. В тексте уточняется: белые, блондины, Северная Европа. То есть арийцы – это все те, кто сейчас сидит здесь, в Королевской библиотеке Копенгагена.

Сегодня она впервые ступила в эти наводящие благоговейный страх залы на Фиолстреде. Чувствуя, как шею и спину покалывает от чужих взглядов, она склоняется ниже над книгами. Головная боль усиливается. Взгляд измеряет расстояние от «Арийцев» до ветви ниже по стволу, до той, что под «Японцами» и «Полинезийцами», – эта ветвь обозначена «Китайцы». На яично-белой странице толстой пахнущей кожей книги расстояние не более половины пальца, но отчего так дрожит ее рука? Она понимает, что это дерево показывает миллионы лет эволюции. И возможно, эти две ветви разделяет миллион километров.

Ингеборг оглядывается через плечо. Она той же расы, что и библиотекарь, но все равно, когда она подошла, мужчина в галстуке откинулся назад и глянул на нее сквозь очки так, будто она бесконечно далека от него. Откашлялся и провел языком вдоль нижней губы изнутри, как будто она была насекомым, залетевшим ему в рот. Потом медленно поднялся со своего стула и направился вдоль стеллажей из махагони, над которыми шла галерея с балюстрадой во всю длину зала. Ингеборг следовала за ним, наклонив голову и рассматривая плитки пола, складывающиеся в квадратные узоры. Было ощущение, что она движется по дну пропасти, по обеим сторонам которой возвышаются отвесные скалы. Ее напугал вид бесконечных рядов стеллажей, где один толстый том был так плотно втиснут за другим, будто их вмуровали в полки, чтобы они стояли там веки вечные. И несмотря на это, ее не оставлял страх, что один неверный шаг, одно неосторожное движение могут вызвать оползень, лавину и она окажется погребена под книгами, которые не в состоянии прочитать. Вот почему она шла как можно ближе к библиотекарю.

Тот наконец остановился и вытащил книгу с полки. Обложка была темнее, чем у соседних томов. Не успела Ингеборг прочесть позолоченные буквы названия, как уже держала книгу в руках. Когда библиотекарь протянул ей еще один том, ей пришлось вытянуть руки перед собой, чтобы удобнее было держать. Возможно, это подало библиотекарю блестящую идею, а может, он просто подходил к своей работе основательно. Он начал стопкой класть на ее руки книги, каждая толще предыдущей. Ей пришлось положить подбородок на последний томик, но она не покачнулась под тяжестью книг – мешок ржаной муки весит куда больше. В голосе библиотекаря прозвучала обида, когда он спросил: «Что-нибудь еще?»

«Что по мне видно? – подумала Ингеборг. – Что я Никтосен?»

Библиотекарь показал ей свободный стол и, к ее облегчению, утратил к ней всякий интерес.

«Может, по мне ничего и не видно, – пришла другая мысль. – Может, я могу сойти за студентку».

Первая же книга, которую она открыла, нанесла студентке в ней смертельный удар. Ингеборг уже хотела отложить ее, но потом поняла, что она, должно быть, написана на латыни.

Взяла вторую книгу, полистала. В третьей книге ей попалась иллюстрация под названием «Эстетическое древо человеческой расы».

Ингеборг бросает быстрый взгляд на читающих и пишущих вокруг: все мужчины, все старше и, по счастью, полностью погружены в свои занятия. В гардеробе было полно мужских шляп, тростей и пальто. Воздух в библиотеке теплый и сухой, неподвижный, пропитанный запахом табака и кожи.

Она листает книги, выискивая иллюстрации. На многих страницах рисунки челюстей и зубов; есть там и танцующие обезьяны, и даже одна черная печальная горилла. Ей попадается иллюстрация, озаглавленная Die Familiengruppe der Katarrhinen[5]5
  Семейство обезьян Старого Света (нем.).


[Закрыть]. На ней – лица в профиль. Два нижних ряда – обезьяны, видимо, разных видов. Оволосение у них доходит до углов рта; нижняя челюсть массивная, выдается вперед гораздо дальше, чем нос или лоб, отчего обезьяньи лица похожи на лошадиные морды. Над ними расположены негроидные лица; здесь граница волос отступает назад плоский нос похож на кожную складку над толстыми губами. В верхнем ряду справа – изображение мужчины азиатской наружности. В профиль глаза напоминают острие стрелы, граница волос проходит за ухом, лоб скошен назад, словно криво поднявшийся хлеб. Слева – мужчина с вьющимися светлыми волосами и прямым лбом, переходящим в такой же прямой нос. У него узкие губы и маленький, но отчетливо выступающий подбородок. Он похож на статую из Музея Торвальдсена.

Ингеборг чувствует нарастающее беспокойство. Она изучает профили, и ей кажется, что они не похожи ни на кого из ее знакомых. Она нетерпеливо пролистывает оставшиеся книги. Она прекрасно помнит, что Эдвард сказал в Тиволи, так же как не может забыть слова одной из покупательниц. Так вот, Эдвард сказал, что китайцы – гермафродиты, а покупательница – что у китайских мужчин очень крупное достоинство, одни только яички размером с яблоки. Ингеборг ищет рисунок того, что находится между ног.

Такой иллюстрации она не находит.

Щеки горят, и она долго сидит, рассматривая рисунки черепов. Переводит взгляд от одного, с выдающейся вперед челюстью и скошенным назад лбом, к другому, где лоб и кончик подбородка на одной вертикальной линии. Разница – как между отвесным горным склоном и пологим холмом.

Она прикладывает ко лбу кончики пальцев. Что происходит внутри моей головы? Почему я такая, какая есть?

В книге кое-что и о горах написано. Там говорится, что многих, возможно, пугает мысль о том, что мы состоим в родстве с примитивными и жестокими животными, так же как человека приводит в трепет вид огромной горы, хотя она может быть сложена из мягкого песчаника или известняка со дна древних озер. Ингеборг ведет пальцем вдоль строк: «Наше благоговение перед человеком не станет меньше от осознания того, что человек в том, что касается его естества, – одно со зверями. Однако он единственный владеет фантастическим даром интеллекта и разумной речи. Во всех областях своего существования человек разумный постепенно собрал и обобщил опыт, который был бы практически утрачен с концом жизни отдельного индивида, не будь у него этого дара. И теперь он стоит, выпрямившись, на горной вершине, оставив далеко позади других созданий, пройдя путь развития от примитивной животной природы к разумному существованию, и повсюду сияет лучами вечного источника истины».

Слова из книги, слишком мудреные, ускользают от Ингеборг, как солнечные лучи. Она чувствует сосущее ощущение пустоты, будто стоит на краю высокой башни, наклоняясь над бездной. Она думает о нем и тут понимает, чего еще не было ни в одной из этих книг. Ее самой. Женщины. Там, на вершине горы, стоит мужчина. Женщина не участвует в эволюции. Она просто то, чего там нет. Как камень, не превратившийся в гору.

22

У театральной сцены, но не в Китайском городке, а в другой части Тиволи, несут стражу жабы и драконы, пьющие из водосточных труб. Сань на мгновение останавливается. Он с трудом читает: «С народом самая радость». Это написано над бордово-красным занавесом по-китайски, вернее, на чем-то вроде китайского, потому что иероглифы переданы в зеркальном отражении. Все сейчас в каком-то смысле перевернуто: охранник, принимавший привезенные товары, оставил ворота открытыми и теперь Сань в компании троих китайцев направляется в город.

Они пересекают площадь, на которой полным ходом идет строительство. Повсюду штабеля черепицы и кирпичей, с лесов свисает мешковина, чуть в стороне – сарайчики рабочих. Сань, замыкающий группку, оглядывается и видит хвостик из детей за ними.

«Это верно для всех нас, – миролюбиво думает он. – В конце концов любопытство всегда побеждает страх».

Он провожает взглядом рабочих, балансирующих с цинковыми ведрами на лесах, высоко над их головами. В Кантоне леса делают из бамбука, а рабочие босы. Тут – нет. К тому же у них никто не стал бы строить здание вот так, да еще из красных кирпичей.

Китайцы заглядывают в широкий ящик, полный темносерой каши строительного раствора. Еще один такой же ящик покачивается в воздухе на скрипящей платформе между вторым и третьим этажом. Когда красноватое облачко мелкой каменной пыли развеивается, несколько рабочих свешиваются с лесов, разглядывая Саня и остальных. Целая бригада рабочих внизу, на земле, выпрямляется. Некоторые снимают кепки и чешут затылки.

Сань все еще идет последним, когда они, сопровождаемые кричащими детьми, сворачивают на узкую улочку, куда косо падает солнечный свет. То и дело какой-нибудь мальчишка посмелее отрывается от стайки, подбегает к Саню, касается кончиками пальцев рукава его халата и тут же исчезает в хвосте.

– Может, нам стоило спрятать косички под одежду? – говорит Лянь.

Его глаза мечутся над выступающими смуглыми скулами, рот открыт. Сань успокаивающе кладет руку ему на плечо.

– Ты не то, что они видят, – говорит он. – И тебе не нужно это объяснять. Носи косичку на виду.

У Саня горячо щекочет под волосами на шее. Сердце бьется все сильнее, чем дальше они отходят от Тиволи.

Их внимание привлекают три дамы за стеклом, и все четверо останавливаются. Сань отступает на шаг назад и разбирает буквы, идущие слева направо на длинной вывеске, черные на желтом: Magasin du Nord. На манекенах в витрине длинные приталенные платья. Лента на поясе того же цвета, что и оторочка выреза под овальными головами. У манекенов румяные щеки, маленькие острые носы и вишневые рты. Ценники в виде конвертиков пришпилены булавками у талии. Ног не видно, руки двух витринных дам скрыты рукавами, тогда как у третьей выглядывают наружу пальцы, длинные и тонкие. Кончики пальцев на каждой руке соприкасаются, словно дама собирается приподнять платье, чтобы переступить через что-то. Глаза у всех странным образом целомудренно отведены в сторону и одновременно назойливы, пристальны.

– Давайте зайдем, – предлагает Чэнь Чжао, поэт и самый старший из них.

– Может, не надо? – отзывается Лянь.

– Мы должны поступать в согласии, – говорит Лэй Сюй, цирюльник; лицо у него плоское и дружелюбное.

– Хорошо, зайдем, – решает Сань.

Они вступают в «Магазин дю Нор» к большому восторгу детей, хоть те и не идут за ними – остаются на улице и плотно прижимают носы к витрине.

Сань запрокидывает голову. Высокий, как в храме, потолок поддерживают стройные каменные колонны. С потолка, украшенного блестящей стеклянной мозаикой, свисают длинные бежевые драпировки. На полу стоят стеклянные шкафы-витрины и пальмы; повсюду женщины и одежда. Четверо китайцев расхаживают по залу и щупают ткани, пока женщины шепчутся и хихикают на расстоянии.

Они начинают подниматься по широкой центральной лестнице, когда Чэнь Чжао замечает лифт. Очевидно, его поднимает тяжелая стальная конструкция под потолком с большим колесом, кабелями и тросами. Лифт похож на миниатюрное купе поезда с лакированными панелями и двумя окнами с каждой стороны. В нем как раз хватает места для четверых.

Когда лифт трогается, Сань чувствует толчок. Все четверо хватаются за перила. Саню хочется рассказать остальным, особенно Ляню, почему он пошел с ними. И все же он держит рот на замке, глядя, как женщины и пальмы уменьшаются внизу под ним. Что в конце концов должно произойти?

Они поднимаются на лифте вверх и спускаются вниз, потом снова поднимаются. Сань наблюдает во второй раз, как люди становятся меньше. Он видит, что несколько детей прошмыгнули в магазин. Наверняка они думают, будто китайцев вытаскивают из земли в маленьких ящиках – прямо с противоположного конца земного шара. Главным образом ради публики китайцы поднимаются на лифте в третий раз. Но тут появляется мужчина, вероятно, управляющий, вызванный, чтобы положить конец веселью. Он выгоняет детей на улицу, и в зале воцаряется неразбериха. Сань думает, что настал момент, которого он ждал.

Он знает, что не может исчезнуть незамеченным. Слышит, как Лянь окликает его, но не оборачивается. Держит голову высоко и выскальзывает из двери, заворачивает за угол, идет дальше не оглядываясь и останавливается, только когда оказывается совсем один за какими-то воротами. Он прислушивается, но слышит лишь грохочущий в висках пульс. Никто не последовал за ним.

Набравшись смелости, Сань выходит из ворот и осматривается. Свет здесь странно тусклый, размытый, словно во сне, – такого он никогда раньше не видел. Он впитывает впечатления от чужого города. Громкий женский голос за открытым окном. Сань не понимает ни слова, но уверен, что она спорит с кем-то, кто не отвечает. Другое окно, выше, тоже открыто, и рама слегка покачивается, посылая слабые мигающие сигналы солнечными зайчиками. Собака облаивает его, труся мимо. Над магазином висит искусно выполненная вывеска. Кто-то выбросил кучу гнилых овощей в водосточную канаву. Из нее пахнет мочой, гнилью и дождем.

Он сует руку за пазуху и вытаскивает сложенный листок бумаги. Бумага коричневая, грубая и гладкая, очевидно, предназначенная для упаковки, а не для письма. Прищуривает глаза. Это рисунок, сделанный специально для него. План или карта. Похоже на извилистый лабиринт. В пяти местах лабиринта выделены различные здания, в одном месте – мост, а в последнем – вода, кажется, река. Саню кажется, что он узнает одно из зданий, вернее, его закрученный шпиль. Этот шпиль он видел с палубы «Маньчжурии», когда они приближались к Копенгагену. Мост нарисован как раз после здания со шпилем. Конец пути, или цель, обозначена крестом. Ниже, под крестом, и чуть левее написано имя.

Ингеборг.

Сань пробует произнести имя, но он чувствует, что за ним наблюдают. Любопытные повсюду. Он насчитывает восемь-девять торсов, высовывающихся из окон дальше по улице, темные против света. А сколько еще зевак стоят в воротах и на ступеньках, ведущих в подвалы. В противоположном конце улицы остановился трамвай, блокируя проезд. Водитель указывает пальцем из открытого окна, пассажиры, прилипшие к стеклам, сливаются в одну сплошную массу.

«Как я когда-нибудь смогу быть собой?» – думает Сань.

Трое нескладных мальчишек на противоположном тротуаре фыркают, словно они стали свидетелями чего-то неприличного. Один из них внезапно бросает что-то в Саня – Сань не успевает рассмотреть, что именно. Бросок слишком быстрый и неточный, но вызывает минутный приступ отчаяния, который застает его врасплох. Дело не в агрессии, а в безнадежности действия, как будто Сань попросил мальчика бросить ему нечто жизненно важное и упустил единственный шанс поймать брошенное.

Он вскидывает подбородок, расправляет плечи и переходит дорогу. Мальчик, который бросил предмет, и один из его товарищей тут же шмыгают за угол. Третий мальчишка задерживается, нервно смеется, но внезапно замолкает, растеряв всю свою мальчишескую уверенность. Стоит, словно окаменев.

– Плиз. Уэр?[6]6
  Please, Where? – Пожалуйста. Где? (англ.)


[Закрыть]

Сань протягивает ему план, но мальчишка глазеет на его лицо, словно это лабиринт, в котором нужно найти начало и конец. Наконец, заикаясь, мальчик произносит что-то, похожее на извинение. Сань показывает на коричневую бумагу и делает рукой движение в воздухе, должное обозначать: «Где это?» Мальчик неохотно берет план, несколько раз косится на китайца. Его грудь под грязной шерстяной рубашкой поднимается и опускается. Когда он склоняет голову над рисунком, Сань видит, как дрожат его руки, бумага в них шелестит, словно Сань – учитель, нависший над ним с бамбуковой палкой для удара.

Мальчишка вертит листок и хмурит брови. Потом показывает, не поднимая взгляда, в направлении, где со звоном колокольчика трогается трамвай.

– Спасибо.

Мальчик удивленно смотрит на него, а когда Сань кланяется, на детских щеках выступает румянец, словно услышать «спасибо» куда хуже, чем если бы Сань отвесил ему оплеуху. Теперь у мальчишки дрожит подбородок.

Сань идет дальше размеренным шагом, держа план перед собой. Посреди дороги останавливается повозка. Кучер дергает поводья, но лошадь застыла на напряженных ногах, уши торчком. Девушка в розовом платье глазеет на Саня с открытым ртом, а потом исчезает на заднем дворе. Но теперь Сань перестает замечать кого бы то ни было. Все его внимание отнимает план. Он проходит мимо длинного здания с закрученным шпилем. У другого его конца – порт, где дюжина кораблей стоят бок о бок, кормой к причалу. С бушпритов длинными рядами свисает рыба. Пара больших двухмачтовых судов пришвартованы так, что бушприты торчат над дорогой. На пирсе лежат штабелями в человеческий рост доски.

Он переходит на другую сторону канала по большому железному мосту. Этот мост нарисован на карте. На воде рыбачьи лодки с номером на носу. «RU 500», – читает Сань. Отсюда дорога идет немного вниз, и навстречу попадается не так много людей. Через несколько сот метров он пересекает деревянный мост поменьше, одинаковый в длину и в ширину. Речка, которая протекает под ним, должно быть, та, что изображена на карте. Потом он оказывается на открытой местности: перед ним простирается выложенная брусчаткой площадь. Большое дерево с красными листьями отбрасывает тень на половину улицы. Сань оглядывается назад и идет дальше, поднимаясь на вал. Что-то в том, как падает свет, подсказывает: по другую сторону этого вала – вода.

Сань стоит на вершине земляного вала и осматривается. Копенгаген ощетинился шпилями и башнями. Он обводит их взглядом еще раз, и картинка наконец собирается в целое и наполняется смыслом. Подошвы его сандалий находятся как раз на кресте, обозначенном на карте.

И тут Сань обнаруживает, что она стоит прямо под ним и смотрит вверх. У подножия зеленого вала в своем белом платье. Она что, стояла там и разглядывала его все это время?

Она опускает взгляд, и что-то в этом напоминает ему манекены в витрине.

Сань приближается к ней, думая о том, как бы не упасть.

Ее руки висят вдоль тела, кулаки сжаты.

Он говорит:

– Ин-ге-борг.

Сань проводит указательным пальцем по тыльной стороне ее кисти – сначала одной, потом другой. Она разжимает кулаки и что-то произносит. Кажется, будто она ругает его, но он видит, что она улыбается.

Потом она берет его за руку. Они садятся рядом друг с другом за кустами, спиной к валу. Сань откидывается назад на локтях и поднимает голову. Облака – словно желто-белый дым, несущийся по небу. Он зажмуривается и делает глубокий вдох. Воздух наполняет легкие только наполовину, и все равно это приятно. Когда он открывает глаза, она сидит, склонившись над ним, – черный силуэт на фоне светлого неба. Она начинает говорить, но он не видит, как открывается ее рот, и ему кажется, что слова рождаются у него в голове. Словно он вдруг начал думать на этом странном языке. Когда она внезапно замолкает, он уже в состоянии сидеть прямо, ощущая прилив сил.

Теперь ему видно ее лицо, видно, какая она сильная. Сань чувствует пот под косичкой, напряжение в шее. Долгое мгновение он уверен, что его губы вот-вот вспыхнут. И вот он обнаруживает, что целует ее. Он отдергивает голову. Она смотрит ему в глаза потемневшим взглядом, опускает голову и кладет ему на колени. Он гладит указательным пальцем ее брови. Она закрывает глаза.

– Я нашел тебя, и теперь мы здесь, – говорит Сань. – Мы не мертвы. Наоборот, мы здесь и сейчас.

Она не реагирует. Ее веки остаются закрытыми. Когда она лежит так, на ее лице ни морщинки, ни движения.

– Надеюсь, тебе удобно вот так лежать, – говорит Сань. – Потому что я хочу тебе кое-что рассказать. И мне придется начать с самого начала и поведать все до конца.

Движутся только ее ресницы – трепещут, словно внимают тому, что он говорит. И Сань начинает рассказывать, о чем никому не мог рассказать с тех пор, как поднялся на борт самого первого парохода. Одно переплетается с другим, пока он говорит и говорит. Отец и Чэнь. Холодная зима. Рисунки за шкафом розового дерева. То, как он бродил по всему городу, расспрашивая об отце и брате, пока не наткнулся в очередном кабаке на человека, который утверждал, что знает что-то, что могло его заинтересовать. Казалось, что запястья этого человека перевязали ниткой, – настолько он был толст. Маленькие глазки утопали в жирном лице. Он напоминал младенца-переростка, но Саню пришлось купить ему самогон на те юани, которые должны были пойти на миску риса для семьи. Сань поставил бутылку на стол и прошептал:

– Что ты знаешь о моих отце и брате?

Толстяк развалился на стуле, и голова его улеглась на многочисленные жировые складки под подбородком. Он указал на Саня и сказал:

– О тебе. Я знаю кое-что о тебе.

Тогда-то он и рассказал пророчество о журавле.

Она шевелится только для того, чтобы приблизить щеку к его руке, как будто хочет почувствовать тепло. Сань говорит без умолку, и речь его звучит образно и витиевато. Она не понимает ни слова, но он чувствует, что она готова слушать сколько угодно.