Текст книги "Другая ветвь"

Автор книги: Еспер Вун-Сун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 32 страниц)

Раздается грохот, и у кого-то из женщин вырывается крик. Ингеборг вздрагивает. Искры веером разлетаются по небу, и лица вокруг в одно мгновение окрашиваются в красный. Все хлопают в ладоши и поднимают бокалы, а Ингеборг разрывается между спасением и падением в бездну. Внутри нее словно что-то взрывается. Когда она ставит бокал шампанского на балюстраду балкона, его ножка ломается. Бокал летит вниз, но никто ничего не замечает. Капли шампанского и осколки стекла исчезают в земле, на которой вырос этот дворец. Ракеты, вспарывая небо, выстреливают разноцветными букетами, женщины ахают, задрав головы кверху. Ингеборг все еще не может найти взглядом Саня. Ветром доносит пороховой дым, и от него свербит в носу. Внезапно ей кажется, что два балкона по соседству – это спасательные шлюпки и над ними в бесконечном черном небе взлетают сигнальные ракеты. Появляется цифра «1903», и Ингеборг понимает, кто есть Сань. Экзотический персонаж, он так и ведет себя. А вот она ведет себя недопустимо. Именно она омерзительное существо, и каждая яркая вспышка выхватывает из темноты ее отвратительное лицо. И она каждый раз надеется, что сейчас все закончится.

53

Сань надел новые сапоги. Он идет медленнее, чем обычно, потому что сапоги натирают ему пятки и большие пальцы ног.

Копенгаген еще не совсем проснулся в первый день нового года.

Сань не спит, но праздник для него был как сон. И сейчас ему необходимо прогуляться. Он не понимает, как такое может быть, что Ингеборг не состоит в родстве ни с кем из множества присутствовавших на празднике гостей. Другой вопрос: почему эти богатые люди, купающиеся в роскоши, вели себя так бескультурно? Будто свиньи в золоте – подбирает он определение. Весь вечер он наблюдал за ними без отвращения, но в тихом изумлении.

Несколько улиц спустя празд нество уже бледнеет в памяти, кажется миражом на фоне мокрой и грязной мостовой, сугробов посеревшего снега. Повозка, грохочущая мимо и сворачивающая в боковой переулок, добавляет картине реальности, и Сань думает о том, что карточная игра за круглым столом тоже была реальной.

Он вспоминает детали. Толстый мужчина хлопнул его по плечу и предложил постоять за спиной, чтобы он, Сань, мог видеть карты. От мужчины исходил резкий запах пота, он тяжело выдыхал сигарный дым, Сань не понимал ни слова из его бормотания, но после нескольких партий уловил основные правила игры. Все это время он не спускал глаз с карт. Пальцы мужчины оставляли жирные следы на уголках то крестового валета, то червонного короля – игрок сомневался, какую карту выбрать. Вздыхал, пил, снова вздыхал, пока наконец Сань не позволил себе указать ему на девятку пик.

Тут же Саню освобождают место за столом, предлагают сигару и суют в руки шесть карт. Мужчины смеются, словно рядом с ними дрессированная обезьянка, которая, подражая людям, вносит лепту в общее веселье. Но Сань приветливо улыбается. Он смотрит на карты, что у него на руках. Кладет одну из них на стол, и на мгновение воцаряется тишина. Потом мужчины откидываются на спинки стульев и громко хохочут: надо же, он берет взятку.

Сань все помнит. Какой картой был сделан первый ход, какими ходили потом и кто тянется за взяткой. Все это стоит перед глазами так четко и ярко, как вывеска на фасаде углового здания перед ним. «С. Ф. Краруп. Мужское белье». Потому что карты не часть сна: карты равны тому, что ты видишь.

Сань думает о своем отце. Он знает, что бы тот сказал.

Что карточные игры изобрели китайцы.

Так что, конечно, ты умеешь играть, Сань.

Конечно, ты лучше них.

Несколько китайцев, которые, как и он, остались в Дании, встречаются в квартире на Студиестреде. Здесь ведутся бесконечные разговоры на родном языке и играют в карточные игры, знакомые Саню. Некоторые китайцы нашли работу официантами в развлекательных заведениях, но это слишком напоминает Саню о том времени, когда он сидел выставленный напоказ в Тиволи. Он приходил в квартиру на Студиестреде всего несколько раз, а потом перестал участвовать в этих посиделках.

54

Однажды ночью в январе 1903 года Ингеборг проснулась и не обнаружила рядом Саня. Она набросила на плечи пальто и сунула ноги в шлепанцы.

Вот он, Сань. Стоит под облетевшим ясенем во дворе и курит. Вокруг островками лежит снег. На ногах Саня новые сапоги. В окнах квартир темно, но луна сквозь голые ветви ясеня расцвечивает Саня узором пятен, словно он – форма, которую наполняет жидкое серебро.

Ингеборг встает позади него, обнимает и кладет голову ему на плечо.

– Ты замерз, – говорит она. – Пойдем домой.

Сань не двигается. Она вспоминает их тайные свидания. Теперь она редко обнимает его под открытым небом.

– Луна, – говорит он. – Там сидит… рэббит?

– Кто?

Он высвобождается из ее объятий и медленно растирает окурок подошвой сапога. Она знает, что это последняя сигарета. Портсигар опустел. Сань подносит два торчащих кверху пальца к голове. Его лицо неразличимо, потому что теперь он стоит спиной к свету.

– Кролик? – догадывается Ингеборг. – Он называется кролик. Кро-лик.

– Говорят, в луне кролик, – повторяет Сань.

– Кролик на луне?

– В луне.

– Кролик сидит внутри луны?

Сань кивает и поворачивается так, что теперь они стоят плечом к плечу и смотрят на луну. Ингеборг видит ее в обрамлении двух иссиня-черных ветвей.

– Кролик всегда живет, – говорит Сань.

– Вечно живет, – поправляет Ингеборг. – Почему он живет вечно?

– Потому что он помог трем мудрецам, – отвечает Сань. – У мудрецов не осталось больше еды, и они сидели голодные у костра. Все остальные животные, у которых была еда, отказались делиться ею с мудрецами. Но кролик, у которого не было еды, накормил их.

– Как же он смог это сделать? – спрашивает Ингеборг.

– Он бросился в костер, и они съели жареного кролика.

Это звучит как шутка, но это не шутка. Сань разглядывает луну, а Ингеборг протягивает руку и касается тыльной стороны его кисти.

– Кролик умер, – говорит она. – Но теперь он живет вечно внутри луны.

Сань не отвечает, но она думает, что он согласен. Она не может представить ничего иного.

55

Ему приходится постоять у подножия подвальной лестницы с закрытыми глазами. Дышит медленно, концентрируясь на дыхании, постепенно приоткрывает веки и встречает слепящую белизну.

Всю ночь шел сильный снег, и сугроб, который намело у стены дома, теперь закрывает окно, погружая подвал в еще более глубокий, пещерный мрак. Сань наклоняется вперед, и снег, лежащий на ступенях, касается его груди. Снег преобразил улицу, спрятав под мягкими изгибами и кочками обветшалые бочки и вывески. Сань мог бы всего этого не увидеть, если бы не Ингеборг, спящая на матрасе в комнате. Он закрывает дверь, приподнимает полы халата и делает несколько шагов вверх по лестнице. И намокает до самых коленей. Глаза все еще сощурены в узкие щели, привыкая к яркому свету. Утро кристально ясное, небо – синее оттенка индиго, а изо рта облачками вырывается пар. Он слышит крик со стороны Нюхавна, за которым следует глухой грохот, будто что-то тяжелое падает на причал. Потом – тишина. Ему нужно идти.

Это его первая зима в Дании. Дни, подобные этому, прекрасны, но он раз за разом поражается, насколько тут холодно. Он идет гулять.

Четыре дня подряд Сань работал в бригаде на мосту Квест-хусброен. Для него это было унижение. Приходилось поднимать тяжести, которые он не в силах был поднять. Над ним смеялись, когда он поворачивался спиной. Косичка с утра до вечера свисала, покачиваясь, перед его опущенным вниз лицом.

На морозе трудно удерживать что-то в руках. Когда Сань касался чего-либо, его словно по пальцам били. И все же его ждала награда каждый раз, когда ему удавалось отволочь и поставить что-то на место: он выпрямлял спину и смотрел на суда у причала и серо-голубую воду с безостановочно катящимися пенными гребешками.

Мужчины вокруг укутаны в несколько слоев одежды, на них шапки и шарфы, оставляющие открытой только розовую полоску кожи вокруг слезящихся глаз. Сань не улавливал ни слова из фраз, брошенных против ветра. Неужели можно вот так работать каждый день? Неужели из этого может состоять жизнь? Вот почему он выдерживает только четыре дня и не получает зарплату. Он бы мог ее получить, но внезапно вышел из очереди, когда стоял и смотрел, как небольшой пароход с красноватой трубой приближается к Копенгагену. Он подумал, что избегает чего-то недостойного, когда развернулся и пошел прочь.

Пальцы на руках и ногах потеряли чувствительность, но он продолжает свою прогулку. Движется под хруст снега под подошвами, пересекает площадь Конгенс Нюторв, где снег лежит белыми пилеолусами на головах каменного всадника и двух статуй у театра, идет дальше, взяв курс на церковь Святого Николая.

Холод преображает город еще и потому, что Копенгаген больше не воняет, как одна огромная уборная. Помои замерзли, гниющие туши животных перестали разлагаться, снег, покрывающий их, удерживает вонь. Но есть и минус: изо всех труб и люков поднимается дым. Бывают дни, когда дневной свет едва пробивается через столбы дыма, окутывающего серое пасмурное небо. Тогда Сань стремится прочь из города.

Сегодня небо ясное и высокое. Сань ненадолго останавливается перед длинным зданием, название которого он не может выговорить; у здания медная крыша и витой шпиль, похожий на рог единорога. Снежный покров здесь располосован следами колес и отпечатками подошв пешеходов, таких как он сам. А всего в нескольких сотнях метров отсюда, по другую сторону железного моста с четырьмя высокими фонарями, снег тянется нетронутыми длинными языками. Небо там кажется выше и синее, а воздух – чище.

Строится железная дорога: здание станции уже закончено, но рельсы еще не протянуты. Сань оборачивается назад и смотрит на Копенгаген. Город весь в снегу, белые шапки лежат на скатах крыш, шпили протыкают синее небо. Он идет дальше, домов становится все меньше. То и дело в воздухе начинают мельтешить снежинки, залетают в глаза и тают на ресницах. Проморгавшись, Сань оглядывает простирающиеся кругом поля.

Трудно представить нечто более далекое от Кантона, чем этот пейзаж, и Сань все чаще вспоминает то, от чего отказался. Он чувствует влажную жару и аромат кипарисов. Видит свои тонкие руки, толкающие тачку по городским улочкам. Огромная белая равнина перед ним и бесконечное синее небо дают простор чувству вины, растущему внутри. Сань зачерпывает ладонями снег и растирает лицо.

Голод гложет под ребрами. Сань думает о трех друзьях зимы: сосне, бамбуке и сливе, – они цветут назло холоду и плохой погоде.

Когда он обращает внимание на узор заледеневшей поверхности озер и луж или на то, как снег пышной шапкой лег на изогнутую черную ветвь, в нем пробуждается желание рисовать. Закрывает глаза и представляет, как движется кисточка по бумаге, но как только он возвращается в темную подвальную комнатку, этот порыв проходит. Остается только одно желание: лечь и прижаться к теплому телу Ингеборг. Он все время мерзнет, а она всегда теплая. Ингеборг никогда не жалуется, хотя его лоб, касающийся ее шеи, и ладонь, охватывающая ее грудь, наверняка ледяные. Когда он лежит так, все картины в воображении стираются.

Сань кашляет и прижимает ладонь к груди; сердце колотится, будто что-то тщетно пытается пробить себе дорогу через выпирающие ребра. Самому себе он кажется хрупкой птичкой за мгновение до того, как та взмахнет крылышками и взлетит над полями, а потом исчезнет над серой морщинистой поверхностью воды.

Он понимает, почему так часто думает о Кантоне. Дело не только в чувстве вины из-за того, что он остался, – он боится потерять прошлое. Боится потерять память о том, кем он когда-то был.

Сань разворачивает и идет обратно к городу.

Ингеборг ничего не сказала, когда он вернулся домой с моста Квестхусброен без денег. Посмотрела на него долгим взглядом, потом поставила воду на огонь и принялась протирать его ступни полотенцем. Он рассматривал свои ноги, красные, будто вареные раки. Ноги покалывало от боли, но в них медленно возвращалась жизнь.

Услышав приближающиеся сзади дрожки, Сань отступает к сточной канаве, чтобы переждать. Морды лошадей в облаках белого пара, кузов накрыт серым пологом, снег фонтанчиками выстреливает из-под копыт. Дрожки уже проехали мимо, но тут человек с непокрытой головой высовывается в окно и заставляет кучера остановиться. Он машет Саню.

– Китайский фейерверк!

Сань не узнает мужчину, но отвечает поклоном.

У мужчины черная борода и близко посаженные зеленые глаза. Он говорит что-то, смеясь, потом поднимает руки, держа кисти тыльной стороной перед собой. Сань понимает: мужчина пытается изобразить, будто держит перед собой карты. Наверное, они познакомились на новогоднем празднике, за круглым столом в мужском салоне. Сань пытается что-то сказать, но это слишком трудно. Мужчина продолжает смеяться, и Саню кажется, что от него сладковато пахнет алкоголем.

Сань находит успокоение в том, что он почти не владеет языком. Он не может выразить то, что ощущает: гнев, горе или радость, – но иногда чувства лучше держать при себе.

– Ты приносишь удачу, – говорит мужчина.

Сань понимает его слова, но думает, что они звучат так, словно он говорит о погоде.

Мужчина тянется к карману и достает из него пухлый кожаный кошелек.

– Есть люди, которые против тебя, и есть люди, которые тебе помогают. Такова жизнь, и такой она была всегда, – говорит незнакомец и протягивает Саню купюры. Кивает подбадривающе.

Дрожки со скрипом трогаются и, покачиваясь, быстро набирают ход. Сань остается стоять на месте.

Когда он возвращается домой, Ингеборг лежит на матрасе к нему спиной. Сань снимает пальто, которое она для него раздобыла, и вешает у двери. Пальто пахнет потом чужого мужчины и табаком, и из него лезет шерсть при малейшем прикосновении.

Когда Ингеборг поворачивается и смотрит на него, Сань достает деньги из кармана пальто и кладет на стол.

– Откуда они у тебя? – спрашивает Ингеборг.

– Мужчина дал, – отвечает Сань.

– Какой мужчина?

– Мужчина из конной повозки.

– Сколько там?

Сань молча пожимает плечами.

– Но почему он дал тебе деньги?

– Вот что этот человек сказал. Он сказал, есть люди, которые тебе не помогают, и есть люди, которые тебе помогают, – такова жизнь.

Сань передает чужие слова так точно, как только может, а потом садится на табурет у печки и растапливает ее. Он слышит, как Ингеборг встает. Сначала она обходит стол с одной стороны, потом с другой, ставит воду на огонь и достает таз. Наконец она останавливается.

– Сань, – говорит она. – Ты не работал?

– Нет. Я ходил.

– Сань. Тебе не обязательно работать.

Сань не знает, поверила ли она ему. Наверное, она думает, почему ему дали так много денег.

Ингеборг берет купюры и держит их так, словно они живое существо, которое может сбежать.

– Мы с тобой в одной лодке, – говорит она.

Сань кивает, и она гладит его по голове.

– Я понимаю тебя, – говорит она, открывает дверцу печки и швыряет в нее купюры. И остается сидеть на коленях со склоненной головой.

Он видит, как вздымается ее грудь: она глубоко дышит.

Потом поднимает на него взгляд с улыбкой. Материнский инстинкт в ней спрашивает:

– Почему на тебе нет сапог?

– Я ходил, – отвечает он.

– Да, ты ходил.

Она наклоняется и целует подъем его горящих ступней.

И начинает напевать песенку, когда наливает в таз воду, от которой идет пар.

Сань закрывает глаза. Он не уверен, что понимает, почему эта страна одновременно дает и забирает.

56

Бывают моменты, когда Ингеборг счастлива. Например, когда Сань готовит чай, пока она лежит под одеялом. Словно загипнотизированная, она наблюдает за его манипуляциями. У них есть ложка для чая, и этой ложкой он выкладывает чайные листья на тарелку, пока вода закипает. Кипяток из большого чайника он наливает длинной струей в заварочный чайник, закрывает его крышкой, берет за ручку одной рукой, а второй придерживает чайничек снизу, покачивая его вращательными движениями, чтобы вода растекалась по стенкам. Потом он переливает воду из заварочного чайника в другой, такой же маленький, но чуть пошире. Вращает этот чайничек, а потом переливает часть воды в мисочку – ровно столько, чтобы хватило на то, чтобы ошпарить две кружки. Потом он заливает дно заварочного чайника кипятком и медленно ссыпает в него чайные листья с тарелки, доливает еще немного кипятка, закрывает чайничек крышкой, снова осторожно вращает в руках и выливает воду в мисочку. Так он промывает чай. Дальше Сань наливает воду в чайник третий раз, уже одним движением: дымящаяся струя, сначала широкая, постепенно истончается. Пока чай настаивается, он выливает воду из кружек в мисочку. Затем осторожно переливает чай из заварочного чайника в маленький чайник пошире. И только потом разливает чай по кружкам. Сань делает это правой рукой, придерживая крышку кончиками пальцев левой руки. Наконец чай готов. Сань всегда подает его обеими руками и с небольшим поклоном.

– Много вещей отдыхает, – говорит он непонятную фразу, но она ее понимает.

Кажется, будто та тщательность, тот безмятежный покой, с которыми Сань заваривает две кружки чая, отменяют все правила и тревоги, связанные с внешним миром. Они пьют чай, слушая, как за окном просыпается город, словно огромный древний механизм, бесконечно медленно набирающий обороты: скрип тут, стук там, удар, кашель, грохот, крик и шипение. Постоянно требовательная жизнь столицы. А между тем единственная перемена в подвале состоит в том, что снова исходят паром на столе кружки английского голубого фаянса, черты лица Саня становятся отчетливей, а его серая кожа снова приобретает свой золотистый оттенок.

Ингеборг понимает, что на улице метель, по тусклому мерцанию света в окне, нижнюю часть которого затеняет сугроб. В подвале холодно, как в склепе. Нет, холоднее. На окне морозные узоры. Однажды утром кружка примерзла к столу, а вода в тазу покрылась тонким слоем льда. Каждый день Ингеборг начинается с того, что она поджимает пальцы, как только опускает ноги на пол, и похлопывает себя руками по бокам, чтобы согреться. Сань другой. Неважно, как холодно на улице, – он моется так же медленно и основательно, как если бы сидел летним днем на берегу реки в Южном Китае.

Он просит ее не вставать, пока резкий запах раскаленного металла и дыма не наполняет подвал вместе с теплом, распространяющимся от печки. Ей нравится наблюдать, как он сидит на корточках перед печкой и смотрит в огонь. Шевелит в открытой дверце кочергой, и рой искр светлячками устремляется в трубу. Сань подготавливает чайные листья, кипятит воду. Иногда Ингеборг пытается опередить его или помочь, но он настаивает, чтобы она оставалась в постели.

Ингеборг устраивается на работу в булочную Нагельстрема. Она увидела объявление в окне на улице Стор Конгенсгаде: одна из сотрудниц получила травму, и ей ищут замену. Ингеборг рассказала, где работала раньше, и ее приняли на работу. Три недели она затемно приходит в булочную и старательно выполняет все, что от нее требуется. Ни слова жалоб в ее адрес, никаких шепотков за спиной, но когда сотрудница возвращается на работу, прихрамывая, с румяными, словно яблоки, щечками и улыбкой на губах, Ингеборг приходится снять передник и вернуться обратно на Лилле Страннстреде.

Это ее не расстраивает. Она не скучает ни по работе, ни по обществу других девушек. Единственно настоящими кажутся те мгновения, когда они лежат в подвале, за стенами возятся крысы, а штукатурка осыпается на голову. Они живут на деньги, заработанные Ингеборг. Она платит за комнату и пытается растянуть остаток на как можно дольше. Сань похудел. Наверное, она тоже. А еще ее гложет страх, она в этом уверена. Она боится встретить кого-то из знакомых. Боится встретить кого-то, кто скажет, что она живет в грехе. Есть еще кое-что, что поражает ее, когда она ходит по городу. Сколько всего сносят. Возводят не только новую ратушу на площади. Каждый раз, когда она куда-то идет, видит, как что-то собираются сносить. Раз – и в ряду домов появляется брешь. А куда подевались здание и его жители? Пустыри и строительные леса. Целые переулки исчезают в мгновение ока, и пустыри засыпает снег.

Ингеборг сидит дома, а Сань по-прежнему ходит на прогулки, в любую погоду. Чем сильнее дует ветер, чем гуще идет снег, тем прямее он держится. Она этого не понимает. Его косичка за время прогулок индевеет. Можно ли быть одновременно спокойным и не находить себе места? Или же с ним происходит что-то другое, чего она совсем не в силах понять? Может, это даже хорошо? Может, ей нужно это поощрять?

– Сань, – говорит она, – ты не купишь хлеба и фунт картошки?

– Хлеб и картошка.

Он встает. Она объясняет ему, сколько это стоит. Подробно описывает дорогу, хотя, очевидно, он и так знает, куда идти. И все же ей важно все объяснить, важно, чтобы он шел именно этой дорогой, – тогда она будет витать над ним, словно ангел-хранитель.

Ингеборг пересчитывает деньги, но все кончается тем, что она отдает ему все, что было в шкатулке. Целует его так, как обычно делает, только когда они лежат, сплетенные, в постели. Он уходит, и она прислушивается к его шагам, хотя уже ничего не слышит.

Она чувствует не только страх. Она намеренно отсылает Саня из дома. Ингеборг горда тем, что ради него остается в подвале, и носит эту гордость, словно эмблему на груди. Ведь что такое дом? Это место, где тебя ждут, куда есть к кому возвращаться. Она живет в изоляции ради Саня. Она ждет его.

Сань все не приходит. Сначала темнеет и она чувствует голод при мысли о хлебе и картошке. Потом настает вечер и Ингеборг забывает, за чем послала Саня, – все мысли только о нем. Она уверена, что с Санем что-то случилось и что в этом виновата она.

Проходит время. Дважды она надевает пальто, чтобы идти искать его, но каждый раз вешает пальто обратно, решая, что лучше еще подождать.

Ингеборг как раз снова садится на деревянный стул, когда в дверь стучат. Она вскакивает на ноги. Что с ним случилось? Распахивает дверь, и мужские фигуры вырастают перед ней огромной тенью. Она высматривает между ними Саня: не тащат ли они его под руки? Его с ними нет, и это подтверждает худшие подозрения. Двое мужчин стоят, ссутулившись и повесив головы, отягощенные тем, что собираются сказать.

– Что с ним случилось? – слышит она свой собственный голос. – Где он?

Делает шаг вперед, чтобы заглянуть за спины мужчин, и ее отбрасывают назад. Она падает и ударяется копчиком и затылком о пол подвала. Ингеборг не понимает, что происходит, и сосредоточивается исключительно на том, чтобы подняться на ноги. Ее цель – как можно быстрее добраться до двери, чтобы посмотреть, нет ли там Саня. Может, он лежит неподвижно в кузове конной повозки?

Она пытается подняться, но пинок носком сапога опрокидывает ее на пол. Что там такое, чего ей нельзя видеть? Мужчины не произносят ни слова, и она все еще думает, что это как-то связано с Санем.

– Где он? Что вы с ним сделали?

Только когда она задает этот вопрос, она понимает, насколько опасны незнакомцы. Оба стоят, надвинув шапки низко на лоб и подняв кулаки. Ингеборг удивительно ясно ощущает пространство, охватывает все одним взглядом – от сандалий Саня на полу у матраса до написанного иероглифами ее имени на стене во влажных разводах. Замечает, что одна из голубых фаянсовых кружек опрокинулась, когда во время падения она задела стол, но не разбилась, а только повалилась на бок.

– То, что вам нужно, находится дальше по улице, – говорит она. – Красный дом с жалюзи на окнах.

При этих словах мужчины оживляются. «Они уйдут», – успевает она подумать, но тут один из них наклоняется и хватает ее за лодыжку. Она лягает его свободной ногой, но его товарищ наваливается на нее всем телом. От него воняет потом, машинным маслом и пивом. Ингеборг не может вздохнуть. Ее охватывает паника, и она бьется как выброшенная на берег рыба. Первый мужчина дергает и рвет ее нижнюю рубашку. Ингеборг наконец удается сделать вдох, и к ней возвращается способность мыслить. Она понимает, что произойдет, и прилагает все усилия, чтобы кружка не упала на пол и не разбилась. Ей удается подвинуться немного вбок и уменьшить шансы на то, что кто-то из них толкнет ножки стола, из-за чего кружка перекатится через край. Она надеется, что они не заметили кружку, и старается не коситься на стол. Ей приходится закрыть глаза, когда что-то вырывают из нее там, внизу. По крайней мере, такое у нее ощущение, но она больше не она, вернее, она видит, что это она, но издалека, с безопасного расстояния. Только голоса раздаются близко у нее над ухом.

– Ты больше не спросишь об этом. Ты больше не спросишь об этом, верно?

Мужчина бьется лбом об пол, и его голос смягчается.

– Сюзанна, ты сама это сделала. Сюзанна.

Тут раздается голос второго мужчины:

– Он длиннее, чем у меня? Это все, что ты можешь сказать? Он длиннее, чем у меня?

Ингеборг думает о том, откуда у них адрес. Кто их послал. Она не узнает их и говорит себе, что это случайные моряки, выбравшие первую попавшуюся дверь в Копенгагене. Но, быть может, они сидели в случайном кабаке и услышали совсем не случайный разговор об Ингеборг. О том, кто она такая. Но кто она такая?

В борделе дальше по улице есть одна девушка, темноволосая, в поношенном голубом фланелевом халате поверх розовой нижней рубашки и с боа на шее. Большинство подобных ей стараются не обращать на себя внимание, когда мужчины проходят мимо в сопровождении дамы, но только не эта. Она остается на месте, выставив напоказ ногу, так что Ингеборг видны ее полное бедро и купола грудей. Девушка не опускает глаз и смотрит на Ингеборг жестким взглядом. На ее накрашенном длинном, словно лошадиная морда, лице играют глубокие ямочки от улыбки, как будто все на самом деле – игра, и эта игра изрядно ее веселит.

Ингеборг пытается прочитать выражение ее лица. Сколько девушке может быть лет? Двадцать четыре? Или меньше? Двадцать? Может, всего семнадцать? У нее нарисованные дугами брови. Что она сейчас делает? Может, она сейчас тоже с клиентом? Тоже? Или она спит, и что ей тогда снится? Те времена, когда она гуляла в красивом новом красном платье, держа за руку мать? Или она придерживает это воспоминание до того момента, когда пыхтящий вонючий мужчина ложится на нее?

Куда она уносится в мыслях, когда это происходит? «Нужно спросить ее как-нибудь», – думает Ингеборг, зная, что этого никогда не случится. Она думает о Сане, но она не надеется: «Сань успеет прийти домой и спасет меня». Она думает: «Только бы они ушли до того, как он вернется, чтобы с ним тоже ничего не случилось. Тоже?»

– Пошли отсюда.

Ингеборг не знает, кто именно из двоих говорит, но голос звучит устало и лениво, как будто насильникам трудно собраться с силами. Они поднимаются на ноги и поворачиваются в ней спиной. Последний придерживает обеими руками пояс штанов, словно ему выстрелили в живот. Бросаются вверх по лестнице из подвала и исчезают.

Ингеборг осматривается по сторонам. На полу нет осколков кружки. Нужно подняться и прибраться. Она ставит мебель на место, убирает клочки соломы и вытирает с пола отпечатки сапог, устраняя все следы пребывания незваных гостей. Но когда раздевается и пытается помыться, ее руки так трясутся, что она роняет таз. Она чуть не сшибает фаянсовую кружку на пол, но ей удается подхватить ее. Дрожащая рука ставит кружку на середину стола. Обнаженная, Ингеборг садится на стул, громко всхлипывает три-четыре раза и задерживает дыхание. Потом пытается вымыться снова, на этот раз подражая Саню. Она повторяет его движения одно за другим, шаг за шагом.

Когда Сань приходит домой, Ингеборг потеряла счет времени и не знает, как долго пролежала на матрасе. Десять минут? Сутки? Она притворяется, что спит. Прислушивается, но почти не слышит, как он раздевается. Легкий стук ножки стула, шуршание одежды. Ее трогает, что он пытается не разбудить ее своими движениями. Или же им движет не любовь, а больная совесть? Она не слышит, как он приближается, пока его тело не опускается на матрас. Сань ложится рядом с ней, но не прижимается вплотную – боится испугать ее холодным прикосновением. От него пахнет сигарами и спиртным. Должно быть, он провел вечер в чьем-то обществе. Должно быть, он веселился. Она невольно думает, что он невинен, как ребенок.

Ингеборг не двигается. Лежит тихо-тихо и представляет, что ее тело – это кокон, из которого она выскальзывает, чтобы перебраться внутрь Саня.

Гораздо позднее, когда, по ее расчетам, уже давно наступило утро, она более-менее приходит в себя. У нее ничего не болит, только все тело онемело от долгой неподвижности, от невозможности дать себе ощутить боль, заплакать. Все в голове у нее настолько идет кругом, что она уверена: так и есть – идет кругом. Она сливается с Санем, и, пока это происходит, решает никогда не рассказывать ему о случившемся. Когда решение принято, ей кажется, что она понимает кое-что еще. Это – всего одна из бесчисленного количества вещей, от которых ей придется защищать его в жизни.