Текст книги "Другая ветвь"

Автор книги: Еспер Вун-Сун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 32 страниц)

84

Его зовут Герберт Вун Сун. Он ловит один из шуршащих сухих листьев, который, должно быть, принесло с другой стороны железнодорожного моста, перекинутого над высокой черносиней башней угольного хранилища. Герберт растирает лист, превращающийся в пыль у него в ладони. Это приятное ощущение, которое, впрочем, быстро сменяется неуверенностью. Ему хочется плакать, но пока еще он в состоянии подавить слезы. Они делали это один раз раньше, говорит он себе, и все прошло хорошо. Но теперь другие ребята тоже додумались до этого. Собирать куски угля, которые падают с платформ во время транспортировки по железной дороге к хранилищу. Сначала они поджидали вагоны с углем в том же месте, что и в прошлый раз, но стайка из шести-семи старших мальчишек, должно быть, бежала за караваном от станции, где его грузили. Они решили дать вагонам пройти через весь город, обогнать их и встретить в промзоне.

Теперь Герберт нигде не видит мальчишек. Быть может, они насобирали достаточно угля и повернули обратно. Он косится на старших братьев: Оге ближе, а Арчи дальше от него. Они лежат за земляной насыпью, и, хотя шею и голые ниже колена ноги греет солнце, Герберт ежится от холода. Они слышат скрип и визг колес еще до того, как вагоны появляются из-за земляного вала на повороте. Арчи пихает Оге, тот толкает Герберта, который уже весь превратился в зрение и слух.

Вагоны тащат ослы, чьи головы кажутся огромными по сравнению с маленькими телами, и лошади-доходяги с выпирающими ребрами и обвислыми животами. Грохот колес сливается со щелчками кнутов, которыми размахивают старики-погонщики. Только однажды Герберт слышит голос тягловых животных – похожий на визгливое ржание крик осла. Вообще же кажется, будто у кляч не осталось сил даже на то, чтобы фыркнуть. На их боках блестят проплешины. Вся процессия изможденных животных и людей напоминает Герберту какую-то историю, в которой кому-то пришлось делать что-то целую вечность. Больше он из нее ничего не запомнил. Он поворачивает голову и смотрит туда, где насыпь упирается в поворот железной дороги и потому кажется, будто эшелон выползает из высокого и узкого туннеля.

Несмотря на усталость и тяжелый груз угля, караван внезапно охватывает беспокойство. Даже мужчина на вагоне, который тащит осел, несколько раз оглядывается через плечо. Герберт чувствует запах животного еще до того, как видит его, и тело охватывает дрожь. Голова животного возвышается над насыпью, как будто оно не идет по шпалам, а вырастает прямо из земляного вала. Оно движется одновременно быстро и медленно по направлению к мальчикам, словно гигантский камень, который катится вперед, покачиваясь из стороны в сторону.

– Это слон, – говорит Оге.

– Он из цирка Хагенбека, – добавляет Арчи.

«Нет, – думает Герберт, – он из другого мира».

Серая кожа похожа на броню из потрескавшейся стали дюймовой толщины, вблизи видно длинные волоски, стоящие торчком и блестящие в лучах осеннего солнца. Герберту приходится задрать голову, чтобы рассмотреть животное целиком. Ухо парусом хлопает сбоку на его голове; хобот, который, кажется, растет прямо из лба, похож одновременно на длинный пружинистый мускул и на орган чувств, медленно исследующий все, что попадается на пути. Слон тащит самый большой вагон, нагруженный больше всех: здесь как минимум столько же угля, как в трех вагонах, запряженных ослами или лошадьми. И все равно не видно, чтобы животному приходилось напрягаться. Веревки впиваются в толстую кожу, но его шаги легки, ленивы и элегантны; эти ступни и пальцы, напоминающие основание скалы, на самом деле словно танцующие по земле мягкие лапы. Слона сопровождает сотрудник цирка. Он спокойно идет рядом в грязном красном пальто, его усы свисают до самого подбородка, на голове у него обычная вязаная шапка.

– Фу, он воняет, – шепчет Арчи.

Оге фыркает.

Но Герберту не кажется, что слон воняет. Да, от него пахнет, как от целой горы конского навоза, но к этому примешивается и другой запах. Запах земли, старого деревянного сарая, солнца, того, чем пахнет, когда лежишь у мамы в животе.

Глаз слона огромен, как циферблат на церкви, находящейся неподалеку от их дома. Он напоминает Герберту почти пересохший пруд: серая морщинистая кожа – это потрескавшиеся глинистые берега, сам глаз – это блестящая водная поверхность, сквозь которую видно красноватое дно и единственную живую рыбу. Слон смотрит на Герберта и только на него. У мальчика колотится сердце. Слон не поворачивает головы, но взгляд его огромного глаза не отпускает Герберта так долго, что тот уверен: животное посылает ему тайное сообщение. Но вот слон минует его. Большое пыльное облако висит в воздухе долго после того, как животное исчезает из виду. У Герберта щекочет в горле, но он подавляет кашель, прижимаясь лбом к земле, а подбородком к груди и медленно вдыхая воздух через нос.

– Вот они где, японцы!

Должно быть, это те самые мальчишки – трудно рассмотреть против света. Их лица состоят из теней и светлых пятен, головы и руки окружает солнечный нимб. Герберт считает. Всего шесть, солнце сверкает на кончиках их палок. Оге и Арчи вскакивают на ноги, он тоже спешит подняться. Мальчишки выглядят большими, наверное, они все ровесники Оге, двое, возможно, старше.

– Мы китайцы, – говорит Арчи.

– Это одно и то же, – говорит стоящий впереди парень. Он не самый высокий, но грудь у него широкая, как бочка.

Арчи стоит неподвижно.

– Нет. Китайцы воюют с японцами.

Герберт не знает, говорит ли брат правду или блефует. Герберт вообще мало что знает о войне. Для него она – это отсутствие. Отсутствие еды, людей, посетителей в ресторане, Сони, отца. Он знает, что у него единственного в семье немецкое имя.

– Меня зовут Герберт.

Высокий мальчишка, стоящий за спиной первого, оборачивается, и теперь Герберт отчетливо видит его лицо. С его глазами что-то не так. Герберту трудно сказать, на что он смотрит, так сильно глаза косят. Солнце горит в волосках над его верхней губой. Он сплевывает на землю у их ног.

– Все равно вы японские свиньи.

– Вы крадете младенцев и жрете их глаза.

– Мы хоть по-какому сражаемся против вас.

Герберт не успевает понять, как все начинается или кто бьет первым. Внезапно все взрывается криками, телами и ударами. Он видит, как Арчи замахивается пустым мешком для угля и как Оге бьют палкой по голове. Тот моргает и пригибается. Он видит, как Арчи лягает предводителя мальчишек в пах. Видит, как его братья бросаются бежать, и сам бежит. Левое плечо охватывает горячая волна боли от хлесткого удара, но он бежит дальше. На мгновение он теряет из виду братьев и чувствует, как плач и крик борются за место в груди. Но тут он поднимается на насыпь и видит Оге, поджидающего его на тропинке, ведущей к железнодорожному мосту, на который уже выбежал Арчи. Оге машет руками:

– Герберт! Быстрей!

Он мчится изо всех сил. Кажется, ноги вот-вот соскочат с бедренных суставов, они ходят под ним ходуном, и он сам удивлен, что они все еще несут его вперед. Оге разворачивается и мчится к мосту. Герберт знает, что сейчас насыпь скрывает их от преследователей, но вместо того чтобы просто мчаться за братом, оглядывается через плечо и смотрит туда, где в любой момент из-за вала может появиться стайка преследователей. Его нога цепляется за что-то, и земля с грохотом несется навстречу. На мгновение он теряет сознание, но тут же приходит в себя с металлическим вкусом во рту и нарастающей тошнотой. Шатаясь, ковыляет с дорожки и падает за старой бочкой, достаточно широкой, чтобы скрыть его. Подтягивает колени к груди и обнаруживает, что из них идет кровь. Он слышит мальчишек, но не может разобрать, что они кричат. Сначала Герберт думает, что они нашли его, но потом узнает голос Оге, его крик. Потом звуки затихают, будто все убегают все дальше и дальше от него.

Герберт не смеет двинуться. У него идет кровь еще и из локтя, и из подбородка, дрожащего от сдержанного плача. Небо над ним странно бесцветное. Он слышит только звук собственного дыхания. Он вытаскивает мелкие камушки из ранок на коленях, но сидит не двигаясь. Кровь струится по внутренней стороне бедра. Он снова поднимает голову к небу. Обычно Герберт берет с собой куклу Сони, но сегодня оставил ее дома. Теперь ему ее не хватает. Он не знает, как долго сидит вот так, но когда наконец осмеливается подняться, уже темнеет. Вокруг ни души.

Он выходит на пустой железнодорожный мост, оглядываясь по сторонам и поворачиваясь вокруг собственной оси. Что-то подталкивает его к тонким перилам из ржавого железа и заставляет посмотреть вниз. Внутри у него все обрывается, но он не может отступить назад. Это Оге. Он лежит там, внизу. Едва различим на фоне темных шпал, брусьев и кучек угля, и то только потому, что одна его рука и одна нога изогнуты под странным углом по отношению к телу. И все равно Герберт убежден, что это Оге. Он почему-то уверен, – из-за формы головы? ноги? куртки? сапог? – что это он. Герберт знает, что кричать нельзя, что это бессмысленно и может привлечь мальчишек, и все равно открывает рот, но оттуда вылетает только шепот:

– Оге…

Герберт не знает, где Арчи. Он даже не уверен, сможет ли сам найти дорогу домой. Он поворачивается и идет в том направлении, которое считает правильным. В сторону жилья. Повсюду тени, незнакомые улицы и дома. Он поворачивает за угол, надеясь, что идет к центру города. Поворачивает еще раз и ищет глазами башни, которые может узнать, и те места, что мама показывала ему.

Проходит долгое время, прежде чем он наконец замечает одну, позолоченную и с зубцами, и все же не уверен, что видел эту башню раньше. Но ему ничего не остается, как идти дальше.

Он крадется от ворот к воротам. Его зовут Герберт. Это немецкое имя. У него чуть сердце не выпрыгивает из груди, когда какой-то мужчина кашляет в темноте подворотни прямо у него за спиной. Но мужчина не пытается его схватить. Он лежит на земле и, кажется, не замечает его. В следующей подворотне Герберта рвет. Он осознает, что его ноги бесконтрольно трясутся. Он смотрит на них, словно они чужие. Бьет по бедрам кулаком и удивляется, что чувствует удары. Идет дальше и вдруг оказывается на рынке, куда столько раз ходил за покупками с мамой. Герберт удивленно оглядывается. Каким-то образом – и сам не знает как – он вышел сюда с противоположной стороны. Отсюда он сможет найти дорогу домой. На мгновение его охватывает радость. Но тут он начинает мерзнуть, у него стучат зубы. Уже совсем стемнело. Когда он закрывает глаза, он видит Оге там, внизу. Но то, что он видит все время, – это большой, печальный глаз слона. Герберт чувствует пустоту внутри, будто во время рвоты он вытошнил все свои внутренности и органы. Только сердце болтается внутри на бельевой веревке и стучит. Он видит перед собой слоновий глаз. Он знает, что это не так. Что слон не мог узнать его. Откуда ему знать, кто такой Герберт Вун Сун?

85

Пожилой мужчина в униформе перед ними делает жест рукой в сторону окна.

– Вообще невероятно, что японец прожил так долго.

– Китаец, – говорит Ингеборг. – Десятилетний мальчик, полукитаец, полудатчанин.

Мужчина корчит гримасу и склоняет голову к плечу, будто прислушиваясь к демонстрантам за окном. У него не хватает нескольких верхних зубов. На Ингеборг бордовое платье, на Сане серый костюм, но, как обычно, когда он сидит перед властями предержащими, он молчит. Крики с улицы постепенно затихают. Мужчина в форме трет свое усталое морщинистое лицо обеими руками. Когда он убирает руки, кожа у него покраснела, будто Ингеборг дала ему оплеуху сначала по одной, а потом по другой щеке.

– Знаете, сколько пропало немецких солдат?

86

Он знает, что им придется уехать. Посетителей больше нет, за осень ему разбили еще два стекла, и все равно он не может не приходить ежедневно в «Копенгаген».

Сань избегает метро. Он идет пешком до самой Хоэнцол-лерндамм, чтобы сесть на поезд надземной железной дороги. Украдкой осматривается, – женщины с детьми, пара стариков, трое мальчиков-подростков, – когда входит в вагон. Его подошвы прилипают к темному жирному пятну на полу, в углах и под сиденьями валяются мусор, ржавые сухие листья, дохлая мышь. Воняет мочой. Сань складывает руки на коленях, прищуривает глаза и смотрит в окно, когда поезд трогается.

Пунь раздобыл семейству Вун Сун паспорта от китайской делегации. По его словам, они без проблем смогут выехать из Германии с этими бумагами. Сань носит паспорта во внутреннем кармане, но, когда смотрит на них, сомневается в их ценности. Иероглифы на них кошмарны. Они вертикальные, как виселицы. К тому же он не готов оставить город, хотя у них нет связей, как у Пуня, способных защитить их здесь.

Поезд поворачивает и идет над городом, так что сверху становятся видны крыши домов и дворы между ними. Кажется, из Берлина исчезли все краски. Готические ворота фабрик, огромные официальные здания в романском стиле – все кажется тоскливым и серым, словно какая-то болезнь поразила город, распространяясь от центра к окраинам. В первые годы в Германии мягкий климат пошел Саню на пользу, но ему стало хуже прошлой зимой, потому что они не могли себе позволить отапливать квартиру на Берлинерштрассе. Они далеко не единственные, кому трудно. Вокруг люди мрут как мухи от голода, цинги и туберкулеза. Сань чувствует волны жара, бегущие под кожей, ему трудно понять, где кончается покачивание поезда и начинается головокружение. Он горбится и кашляет в воротник рубашки. Ингеборг позволяет ему выходить из дома только в европейской одежде, спрятав под нее косичку. Иначе ходить опасно. Напряжение носится в воздухе, грозя вот-вот взорваться. На людей нападают и арестовывают без причины. Все, что не стопроцентно немецкое, воспринимается с подозрением и неприкрытой враждебностью. Краешком глаза Сань наблюдает за остальными пассажирами в купе. Его разглядывают, но никто ничего не говорит.

Поезд останавливается. Прямо напротив окна, у которого сидит Сань, лежит на перроне человек. Он не реагирует, когда дверь открывается и люди начинают выходить из вагона, перешагивая через него. Мужчина укрыт одеялом с головой. Видна только его узловатая посиневшая рука, сжимающая одеяло там, где, должно быть, находится лицо. Ноги согнуты, на них грязные брюки, одного ботинка нет. Кажется, будто этот человек отползает назад от устремленного на него взгляда Саня. Поезд трогается, и Сань отмечает, что мужчина не двигается, просто остается лежать, как лежал.

Сань невольно думает о Соне и Оге. Помнишь, как Оге вечно дергал тебя за косичку, сказала вчера Ингеборг. Когда на улице кричит ребенок, он слышит голос Сони или Оге. Он видит их перед собой, но каждого по-своему. Соню он видит всегда в профиль, мягкие черты ее умного полувзрослого лица. С Оге дело обстоит хуже. Он всегда видит Оге сзади, его шею и широкий затылок, и ему приходиться подавлять желание протянуть руку и коснуться жестких черных волос.

На следующий станции его встречают оживление и крики. «Демонстрация», – решает Сань, глядя, как женщина на сиденье напротив указывает дочери на происходящее. Сань сознательно не смотрел на девочку, но теперь он изучает ее лицо под голубим чепчиком: светлые кудряшки, длинные ресницы, маленький курносый нос и тонкогубый рот. Она смеется, обнажая зубы, еще слишком крупные для ее головы, и Сань переводит взгляд на перрон. Толпа расступается, как пластины веера, и Саню сперва кажется, что человек в ее центре произносит пламенную речь перед собравшимися, но потом он замечает, что его руки раскинуты в стороны не по его воле – их удерживают насильно. Сань впервые видит его в европейском платье – темном костюме, а потому не сразу узнает Пуня. Замечает, что тот сжимает в руке разбитые очки. Сань уверен, что Пунь тоже видит его за стеклом вагона, но тот и бровью не ведет. Он ожидает, что вот сейчас двери откроются и его самого вытащат из вагона, но этого не происходит. Пуня волокут вперед спиной прочь от перрона. Поезд толчком двигается с места, коротко тормозит, а потом начинает по-настоящему набирать ход. Сань пытается поймать взгляд Пуня, но, возможно, из-за расстояния или потому, что кто-то дергает его сзади за косичку, в глазах Пуня вдруг появляется беспомощное слепое выражение, словно он намеренно обратил взгляд внутрь, исчезая и ища укрытия где-то в глубине своей души.

«Что он тут делает? – думает Сань. – Может, он направлялся ко мне, чтобы предупредить?»

Ладони Саня стали от пота такими же липкими, как пятно под его ногами. Он знает, что надо повернуть назад, что не стоит появляться в ресторане, но не может этого сделать. Ничто не в силах остановить его, словно «Копенгаген» – единственное безопасное место во всем мире, хотя на самом деле это не так.

Сань сходит с поезда на вокзале Шарлоттенбург. Никто не останавливает его на Штутгартерплац. Он сворачивает влево на Виндшайдштрассе, пересекает Гервинусштрассе и идет дальше по Дройсенштрассе. Он замечает дым, еще не свернув на Зибельштрассе, и сразу понимает, что горит, но улица странно пустынна, особенно в ситуации, когда одно из зданий на ней охвачено огнем.

Он быстро идет по тротуару на противоположной стороне улицы. Останавливается на том месте, где выкурил бесконечное количество утренних сигарет, словно загипнотизированный, разглядывая вывеску над рестораном. «Копенгаген». Вывеска почернела от сажи до неузнаваемости, на ней едва можно различить «га» в середине. Ресторан больше дымит, чем горит, будто кто-то позаботился о том, чтобы пламя не перекинулось дальше. Через обугленную раму одного из окон Саню видны остатки сгоревшего прилавка. Дерево еще тлеет, так же как ножки стульев и деревянные панели, по которым кое-где пляшут язычки пламени. Клубы черного дыма валят из оконных проемов, словно это последние, лишенные ритма выдохи ресторана.

Сань не может понять, что чувствует. Он начинает громко бормотать себе под нос, будто пытаясь объяснить ребенку связь событий мировой истории. Япония нападает на Германию у портового города Циндао на китайском полуострове Шаньдун. Она делает это, чтобы захватить часть Китая. Японцы убивают тысячи китайцев. Обе страны воюют друг с другом сотни лет. И все равно немцы путают китайцев с японцами. Нападают на них, будто между ними нет никакой разницы. Все это только доказывает, как мало мы, люди, понимаем в этой жизни. Сань наблюдает, как умирающее пламя пожирает последние остатки его ресторана. Он вдыхает дым и заходится кашлем. Один из фонариков из рисовой бумаги лежит на тротуаре, почти неповрежденный, словно он вылетел на улицу из окна. Сань смотрит на собственный почерк на красной бумаге. «Только самые умные и самые глупые люди не меняются».

87

– Мне ничего не видно!

Герберт вертит головой, и Ингеборг поправляет шапку, надвигая ее до черных бровей мальчика, двумя пальцами заправляя его челку под край. Волосы Арчи уже тоже спрятаны под шапкой, а их кожа могла пожелтеть из-за болезни или плохого питания. Только узкие, очень темные глаза всегда будут выдавать ее сыновей. «Но кому придет в голову всматриваться в лица двух маленьких мальчиков?» – думает она. В городе свирепствуют банды. Разгромленные магазины на Инвали-денштрассе. Молодчики бушевали и на Вильгельмштрассе, разорили посольства и направились к гостиницам с иностранцами на Унтер ден Линден. Там за порядком следит конная полиция, но ради кого на самом деле они оседлали лошадей? Теперь или никогда, Ингеборг!

Она открывает дверь, ведущую на черную лестницу, когда во входную дверь стучат. Ингеборг крепко прижимает к себе Тейо. Малышка спит, и она подносит палец ко рту, показывая мальчикам, что нужно молчать. Арчи закрывает ладошкой рот Герберта. Ингеборг растерянно оглядывается. Она не слышала шагов на лестнице. Может, они хотели застать ее врасплох? Прикидывая шансы, Ингеборг переминается с ноги на ногу. Она не успеет сбежать по черной лестнице с тремя детьми. К тому же, возможно, они уже сталкивались с попытками побега и выставили охрану во дворе.

Ингеборг быстро выталкивает мальчиков на черную лестницу, ведет их на площадку этажом выше и кладет Тейо на ступеньку. Велит сыновьям ждать ее там, не разговаривая и не двигаясь с места. Вернувшись в квартиру, она запирает заднюю дверь и подходит к другой двери, наклоняется к замочной скважине и прислушивается, но слышит только шум собственной крови в ушах. На мгновение закрывает глаза и отпирает замок.

Это господин Шварц. Ингеборг настолько удивлена, что не сразу обращает внимание на его одежду. В свою очередь, господин Шварц выглядит так, будто это она постучала в его дверь. Наконец он выдавливает, что его призвали. Его отправляют на фронт.

– Но почему? – спрашивает Ингеборг.

Она замечает, как его длинное лицо дрожит.

– Они оба погибли.

Больше он ничего не говорит.

На господине Шварце что-то вроде униформы: полудлинное грубошерстное пальто, серые штаны, гольфы до колен и короткие поношенные сапоги. Плечи и рукава обвисли, словно наполненные свинцом, пригибающим старика к земле. Он делает шаг к Ингеборг. Она понимает неправильно и тянется обнять его, но господин Шварц испуганно отталкивает ее и удерживает на вытянутой руке; штык на его боку брякает о пряжку ремня. Дрожь старика передается и ей. Слова вырываются изо рта господина Шварца с брызгами слюны, и он тут же сбегает вниз по лестнице. Проходит несколько мгновений, прежде чем Ингеборг понимает, что он сказал.

– Когда я вернусь домой, придет ваша очередь.

***

Она находит детей на лестнице точно в том же месте, где велела им подождать. Мальчики стоят, Тейо все еще спит. Она пытается контролировать свой голос.

– Пошли. Прогуляемся в парке.

В квартире она оставляет все, что не помещается в сетку, с которой обычно ходит за покупками. Даже куклу Сони. Она не смеет взять с собой ничего, что может возбудить подозрение. Все должно выглядеть так, будто они просто идут на рынок. Дети стоят за ее спиной, когда она высовывает голову из ворот. Когда Ингеборг оборачивается, она видит, что Герберт стянул свою шапку, чтобы почесаться, и решительно натягивает шапку обратно ему на уши, но случайно задевает локтем скулу мальчика, так как едва не роняет Тейо. Герберт начинает плакать, и Арчи шикает на него.

Она видит саму себя и детей с самых разных углов, пока они переходят широкий бульвар, даже сверху, будто кайзеровский орел парит над ними в небе и опознает в них жертву, убегающую в парк, под кроны деревьев. Мальчики спрашивают:

– Что мы будем делать?

– А где папа?

Ингеборг не отвечает, ей нужно смотреть во все глаза. Последние пару лет никто не ухаживал за парком, ветви кустов тянутся к дорожке, повсюду островки и полосы оранжевых и черных листьев, кора деревьев потемнела от влаги. Ингеборг видит фигуры людей в каждом стволе. Узловатые корни, выглядывающие из травы, напоминают трупы. Она осознает, что все скамейки в парке исчезли. Еще зимой она обнаружила, что со скамеек сняли деревянные сиденья, – наверняка бросили в печку, чтобы хоть немного согреть холодные сырые квартиры. Теперь и черные чугунные скелеты убрали. Можно ли переплавить их в ядра или еще во что-то для военных нужд? Она не рассказала детям, что видела ловушки, расставленные на белок.

В Берлине легко стать жертвой самосуда. Самосуд – как стихийное бедствие. Несется по улицам, разбивает окна, поджигает магазины, сбивает людей с ног, и нет никаких признаков того, что этот ужас скоро закончится. Ингеборг глаз не сомкнула с тех пор, как Сань ушел посреди ночи. Лежала без сна, прислушиваясь к воплям и грохоту непонятного происхождения. С каждым часом жить тут все опаснее. Осколки стекла перед разграбленной лавкой польского мясника хрустят под ногами. На нетронутой вывеске значится: «Ветчина, колбасы, бекон». Посреди улицы валяется велосипедное колесо, спицы торчат, словно иголки у ежа, и Ингеборг невольно озирается по сторонам в поисках самого велосипеда.

– Мама! Ты идешь слишком быстро!

«Или недостаточно быстро, – думает она. – Что, если мы идем прямо навстречу смерти?»

– Смотри под ноги, – говорит она, не уменьшая шага и не оборачиваясь на Герберта.

Ей приходится поднять Тейо на плечо, чтобы видеть, куда она ступает. Можно было бы подумать, что эту дорогу разбомбили, хотя ямы на ней возникли от того, что никто ее не ремонтирует. Ингеборг уже прошла этим путем сотню раз в своем воображении. Она сознательно выбрала его, потому что тут всегда малолюдно. Им нужно выйти к вокзалу с юга, сзади. А подвал находится всего в нескольких сотнях метров на восток отсюда. Ее воображения не хватает, чтобы представить, как выглядит остаток дороги.

Самое главное – идти так, чтобы их никто не заметил. Иногда она толкает мальчиков и они тяжело врезаются в стены, сама она спотыкается и, споткнувшись, изворачивается всем телом, чтобы удержаться на ногах и защитить Тейо. Весь город разделен на квадраты жизни и смерти, и просто нужно уметь видеть, откуда грозит опасность.

И вот они появляются. Первый на бегу поворачивает голову в сторону боковой улицы, где укрылись Ингеборг с детьми. Короткое мгновение она уверена, что их обнаружили, но парень бежит дальше через дорогу. Хотя на улице холодно, головы у них непокрыты, вместо верхней одежды только рубашки и жилетки, штаны заправлены в сапоги, словно это какая-то униформа. Один из них размахивает дубинкой, будто хоккейной клюшкой, и брошенная кем-то шляпа-котелок, взлетев в воздух, врезается в фонарь и катится вдоль улицы.

Большинство – всего лишь подростки, но самое жуткое – это их молчание, как будто они выполняют привычную работу. Ингеборг не может избавиться от картинки в голове: кто-то вот так же взмахивает дубинкой, а Тейо лежит на земле, как хоккейная шайба.

Но вот стая исчезает из виду.

– Кто это был? – спрашивает Герберт.

– Хоккейная команда. По дороге на матч.

Она слышит, как ломается ее голос.

– Но разве на Халензее есть лед?

Ингеборг не знает, что ответить, а потому молчит.

Когда они продолжают путь, кажется, будто воздух стал разреженным, и она видит все необыкновенно отчетливо. Она движется вперед только потому, что у нее нет другого выхода. Облака сбились над головой в однородную серую массу. Пахнет горелым, но ей не видно, где пожар. Часть ее противится тому, чтобы идти в ту же сторону, куда побежала стая, но это единственный путь, который не проходит мимо тех площадей и бульваров, которых она хочет избежать.

«Да и зачем нам поворачивать?» – спрашивает она себя и заглушает поток всевозможных причин, поторапливая мальчиков. Тейо проснулась, но пока спокойна. Боковая улочка ведет наискосок к фабричной зоне. Они пролезают через дыру в заборе, подол ее платья цепляется за гвоздь или за шипы ежевичного куста, но Ингеборг не останавливается. Арчи пинает пустую жестянку, и та, грохоча, катится по земле, пока не застревает в густой траве. Что бы ни производили на этой фабрике, теперь она не работает. У Ингеборг идет кровь из руки, которой она держит Тейо. Малышка моргает. Из всех детей она больше всего похожа на китайчонка, но укутанная в одеяла выглядит как любой другой сонный младенец с глазами-щелками на мягком личике.

Они ускоряют шаг. Впереди более оживленные улицы. Ингеборг понимает, что спешащая куда-то семья вызовет подозрения, но внезапно ее охватывает страх опоздать. Она ищет обнадеживающие знаки в прохожих, но понимает, что обманывает саму себя. Что успокаивающего может быть в том, что кто-то седой, а у кого-то очки? Тот человек, что опирается на трость, может быть вдохновителем банды, может размахивать этой самой тростью и кричать: «Смерть всем чужакам!» На мгновение Ингеборг холодеет от страха, что не сможет найти нужный дом, нужный подвал, но тут она замечает обрушившийся балкон. Дом заброшен. Обломки бетона валяются перед ступенями, ведущими вниз. Она высматривает следы в кирпичной пыли.

– Ждите тут.

Стучится, как было договорено, и ей кажется, что проходит слишком много времени, прежде чем что-то происходит. Она не слышит шагов, просто защелку внезапно откидывают. В подвале темно, но это он. Обниматься некогда.

– Поезд! – говорит она.

Сань нагибается, поднимает что-то и выходит на свет. Ингеборг едва сдерживает крик. Она закутала детей так, что они превратились в мумий, а он вырядился в китайский костюм, который был на нем, когда она впервые увидела его в Тиволи. Кажется, будто он изо всех сил старается привлечь как можно больше внимания своим видом, своей яркой и красочной одеждой.

– Сань, – говорит она и чуть не плачет.

– Все будет хорошо. – Он закидывает рюкзак на плечо и берет Герберта за руку.

Все вместе идут к вокзалу, Сань впереди с Гербертом, потом она с Тейо и Арчи. Ингеборг смотрит на Саня, словно на далекую точку на горизонте. Солнце выглядывает из-за туч и высвечивает его, словно ходячую мишень. Он мог бы хотя бы спрятать свою косичку под рюкзаком. Она вспоминает книгу о животных, которую читала в детстве, – там было о том, что у разных животных разные способы выживания перед лицом опасности. Одни спасаются бегством, другие прячутся. Есть животные, которые мимикрируют, сливаются со средой, а есть и такие, кто раздувается, чтобы напугать врагов. Сань похож на животное, которое не верит в то, что у него есть враги.

– Куда мы идем? – в который раз спрашивает Арчи.

– На поезд.

– Куда?

Ингеборг снова не отвечает. Что ей сказать? Туда, куда они собираются, ехать очень далеко.

Они наискосок пересекают улицу, сворачивают за угол и видят вокзал на другой стороне площади. Лестница у входа запружена людьми. Ингеборг берет Арчи за руку.

– Если я скажу: «Беги!», ты побежишь изо всех сил, не оглядываясь назад.

– Почему?

– Ты просто побежишь. Ясно?

– Да, мама.

– И не станешь оборачиваться.

Ингеборг чувствует металлический вкус страха на языке с каждым словом. Все глазеют на Саня, потом на нее, но все же им удается зайти в здание вокзала – никто не чинит им препон. Почему-то она и представить не могла, что тут может быть столько народу. Кажется, будто все те, кого она так старательно избегала на своем пути, теперь собрались здесь. Повсюду хаос, пахнет дымом. Ее взгляд ищет центр этого жуткого беспорядка, некую цель, к которой должны стремиться все эти люди, но раз за разом она обманывается: люди поворачиваются в разные стороны, кричат в одном направлении, а машут руками в другом. Воздух искрит от напряжения, в толпе то и дело возникают ссоры, словно все только и ждут, чтобы направить свой гнев и раздражение на чужаков – на Саня с Ингеборг и детьми. Она поднимает взгляд к куполу потолка с белыми круглыми лампами и представляет, как их повесят там. У них нет шансов добраться до поезда.