Текст книги "Другая ветвь"

Автор книги: Еспер Вун-Сун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 32 страниц)

Когда Ингеборг чувствует, что просидела слишком долго в уборной на заднем дворе, она начинает считать швы на платье, пропуская подол между пальцами, пока не делает полный круг. Еще разок, и придется вернуться в булочную. Платье, которое ей подарили на день рождения, она спрятала в нижнем ящике комода в своей комнате на чердаке.

Ингеборг вздрагивает, когда в дверь что-то скребется. Она сжимает край платья в руках, словно четки. Но это не животное, это Генриетта, ее громкий шепот:

– Ингеборг, это я.

Ингеборг отодвигает защелку. Генриетта отталкивает коллегу назад как будто от чего-то убегает, и закрывает за собой дверь. Ингеборг на мгновение слепнет от яркого света и не видит, но чувствует, как ее хватают за руки. Она слышит сбивчивое дыхание у самого лица и успевает подумать: «Она хочет меня поцеловать?» Ингеборг чувствует брызги слюны на щеке у носа, когда Генриетта шепчет:

– Рассказывай.

У Ингеборг всегда было такое чувство, будто коллега задает ей вопросы от лица всех тех людей, с которыми Ингеборг столкнула жизнь, но она понятия не имеет, чего все они от нее хотят. Девушка перед ней – просто эхо. Она не отвечает, и еще несколько капель слюны брызгают на правую щеку:

– Ты беременна, Ингеборг?

В общем-то, она не более удивлена, чем когда кто-то спрашивает ее, как прошел день, или просит передать картошку дальше. В каком-то смысле все эти вопросы одинаково бессмысленны.

– Не волнуйся, – отвечает Ингеборг, чувствуя себя в этот момент взрослой и сильной.

Она может великолепно справиться с этим миром – пусть нападает, посылая в атаку девушек из булочной.

Генриетта стискивает ее руки, явно недовольная ответом. Она медленно выдавливает силу из Ингеборг, пока ничего не остается, кроме слабости в коленях. Ингеборг закусывает губу и смотрит вверх, на щель в двери. Она не знает, что пытается подавить: смех или слезы. Она беременна? Ингеборг думает о двадцати венских булочках на противне, и ее озаряет мысль, похожая на еще одну из плоских шуточек Эдварда: как можно забеременеть, когда ты едва успел родиться?

6

Наверное, Сань заснул, потому что мальчик подергал его за рукав, когда люк трюма открывался.

Сань видит луну, будто упавшую на дно глубокого колодца. Он растерянно выпрямляется, пытаясь спросонья определить в темноте, где низ, а где верх, внутри они находятся или снаружи. Через люк спускают масляную лампу, вытянутые шеи китайцев блестят в ее свете. Их зовут. Им приказывают немедленно подняться на палубу. Китайцы нервно бормочут.

Врач, Хуан Цзюй, кладет ладонь на рукав Саня, когда тот карабкается вверх по трапу, крепко держа мальчика за руку.

– Не спеши, – шепчет он.

У люка ждут господин Мадсен Йоханнес и двое людей, которых Сань раньше не видел на борту. Вокруг пахнет солью, затхлой водой и еще чем-то – резким и в то же время сладковато-тяжелым. Китайцы сбиваются в кучку на палубе. Слабый ветер оказывается неожиданно холодным.

Сань подпрыгивает, когда за спиной внезапно раздается громкое фырканье. Ци наступает ему на ноги и вжимается затылком в его живот. Он поворачивает голову и видит на причале большой неровный силуэт на фоне темных фасадов пакгаузов. Тень шевелится, не двигаясь вперед. Сань слышит гулкое постукивание и звон и, наконец, различает во мраке лошадь. Видит морду и гриву, слышит стук копыт по камню, чувствует запах навоза. Лошадь впряжена в повозку с темными бортами. Сань замечает двух мужчин: один стоит позади повозки, второй – у края причала. Оба молча разглядывают их.

В темноте раздаются лишь приглушенные крики господина Мадсена Йоханнеса на смеси английского, родного языка и ломаного китайского. Он приказывает китайцам поторопиться. Тут Сань обнаруживает у причала еще две повозки. Кажется, он различает кучера на козлах одной из них.

По бледному лику луны проносится паутина облаков. Человек на причале держит керосиновую лампу в высоко поднятой руке. Несколько положенных рядком досок образуют подобие сходен. Доски сильно раскачиваются, когда по ним идут. Человек на краю причала разглядывает прибывших. Когда по доскам сбегает карлик Нин, мужчина пораженно делает шаг назад и долго смотрит ему вслед.

Сань вспоминает пророчество о журавле, когда сам ступает на доски, не отпуская руки Ци. Доски раскачиваются все больше с каждым шагом. Он закрывает глаза, ступая на сушу, но не чувствует никакой обжигающей боли – только твердую почву под ногами. Рассматривает ряды вбитых в землю квадратных камней, поблескивающих в лунном свете, и его охватывает желание сбежать, броситься прочь. Чувство сильное, но оно быстро проходит. Куда ему бежать? Он тут же решает, что примет этот мир и его условия без предрассудков и с полным спокойствием.

Китайцев распределяют по повозкам на причале. Сань старается попасть в последнюю вместе с Ци, а Хуан Цзюй садится в первую. Повозка пахнет навозом и свиньями, ее высокие борта достают до груди. Хуан Цзюй передает всем приказ господина Йоханнеса: сидеть и не вставать. Сань чувствует, как его охватывает страх, и пытается сосредоточиться на соломинках, покалывающих ладони.

Господин Мадсен Йоханнес поднимается на облучок – темная сгорбленная тень во мраке. Датчанин снимает шляпу и похлопывает себя по голове, показывая знаками, что им всем нужно сидеть на дне повозки. Он обращается с длинной речью к кучеру, тот коротко отвечает. Господин Йоханнес хрюкает еще пару раз, кучер кивает и трогается с места. В то же мгновение крупный мужчина в кепке поднимается на заднюю подножку и крепко вцепляется в край. Сань упирается ступнями в днище повозки и напрягает шею, чтобы его не бросало туда-сюда. Он поворачивает голову и обнаруживает трехдюймовую щель между досками борта. Повозка то и дело подпрыгивает на неровной дороге, и доски бьют Саня по скуле, как кулак, но он не отворачивается, он хочет видеть все.

Ци тянет его за рукав.

– Что там? – шепчет он.

– Не знаю.

Это правда. Сань видит город, нарезанный на темные полосы, но не может определить, что есть что. Как если бы он пил что-то, не зная, что именно в чашке. Звон стальных подков и грохот обитых железом колес эхом мечутся между каменных стен. В щели мелькают пустынные улицы; размытые желтые фонари, словно жемчужины в длинном перепутавшемся ожерелье; сложенные пирамидой булыжники; одинокий силуэт мужчины в цилиндре и с тростью, пересекающего площадь; парочка под аркой ворот; мерцающая свеча в чьем-то окне. Сань слышит обрывки мелодии, которую кто-то играет на губной гармошке; невнятный крик вдалеке, за несколько улиц от них. Он внезапно замечает часовой циферблат, прыгающий круглым сыром над коньками крыш, потом – мерцающую огнями дорогу, превращающуюся в канал. По гулкому стуку копыт догадывается, что они переезжают через короткий мост. Ему попадается на глаза черная статуя, возможно, всадника, на большой площади; длинный арочный проход ведущий на другую площадь; потом торец высокого дома, гигантские фасады, невероятно длинное здание, стена которого с нарисованными людьми и кораблями все тянется и тянется в бесконечность; потом ряд колонн, желто-белых, словно кости, и шириной в несколько человек. Тут лошади поворачивают.

Сань весь превращается в зрение. Увиденное пока не вызывает в нем никакой реакции. Он смотрит на размытое беззвездное небо над повозкой. Все запахи вокруг чужие, будь то сладковатый аромат из аллеи, обсаженной деревьями, или острая вонь мочи из водосточной канавы. Даже дым из печных труб пахнет иначе. Ему все еще страшно, обе ноги у него затекли. Появляется смутное ощущение, что действие того, что он сейчас впитывает в себя, проявится гораздо позже, через много лет.

Были мгновения, ночи, недели, месяцы, когда Сань думал, что не доживет до девятнадцати. Когда он бродил от кабака к кабаку и спрашивал об отце и брате. Когда был уверен, что вот-вот за ним придут и заберут. Когда почти чувствовал, как голова отделяется от тела. И вот сейчас он видит перед собой этот город. Вернее, ему, конечно, ничего не видно, он в полном замешательстве и растерянности, но именно это внезапно убеждает его в том, что город существует. Он чувствует его в пульсации крови в венах. Будущее.

Словно нарочно, чтобы вырвать его из иллюзии, повозка одним рывком останавливается.

– Что там такое?

Ци стоит на коленях и смотрит в щель на другом конце борта. Сань кашляет, глотка словно сжимается, пытаясь затолкнуть обратно слова:

– Человек, убивающий дракона.

Боль пульсирует в скуле, там, где она ударялась о доску. Он встает на ноги. Вскоре уже все китайцы стоят и настороженно смотрят через бортик. Они не верят собственным глазам и не спешат слезать с повозки, когда ее задний борт с грохотом ударяется о землю. Человек в рыцарских доспехах продолжает убивать дракона в темноте. Это гальюнная фигура – Сань видел такие на носах иностранных кораблей в Кантоне. Только тут нет корабля. Белые пятна света мерцают на черной поверхности, раскинувшейся позади фигуры. Видимо, она стоит на берегу какого-то водоема.

– Драконы хорошие, – говорит Ци. – Они нас защищают, даруют плодородие и приносят дождь. Дракон – животное императора. Почему он убивает дракона?

– Не знаю, – отвечает Сань.

– Где мы? – спрашивает мальчик.

Сань не отвечает, но спускается из повозки на землю. Они в какой-то аллее. Сань видит нечто, что сначала принимает за арку ворот, ведущих в длинный холл с колоннами. Но тут он понимает, что сцена и колонны перед ним нарисованы, как и пейзаж на задней стене. Он поворачивает голову и замечает черное здание с луковичным куполом в конце аллеи.

Хуан Цзюй встает перед господином Мадсеном Йоханнесом и вздергивает подбородок.

– Где мы?

– Там, где вы будете жить, – говорит господин Йоханнес и идет по дорожке.

Когда он поворачивается к ним спиной, один из китайцев вытягивает руку и касается дерева, чтобы убедиться, что оно настоящее.

Они находятся в саду, похожем на парк, с подстриженными кустами и деревьями. Здесь пахнет иным миром. Сань оборачивается. На расстоянии пары метров за ними идут те самые люди из повозок. Сань узнает кучера, человека с керосиновой лампой с пирса и мужчину в кепке с подножки. Они идут враскачку, не глядя по сторонам и не сводя глаз с китайцев. Китайцы движутся гуськом посередине широкой дорожки, освещенной круглыми газовыми фонарями. Дорожка вьется между деревянными торговыми палатками, сценами, скамейками, цветными шарами, висящими, будто огромные фрукты, и нечитабельными афишами с потрепанными изображениями певцов и артистов. Ци подобрал с земли зазубренный лист и несет его перед собой на ладони. Он подскакивает на месте, когда они сворачивают за угол и видят черную свинью, замершую в прыжке. Рядом – белая лошадь с торчащими ушами и оскаленными зубами, еще одна черная свинья и снова белая лошадь; в глазах фанерных животных, как кажется, сверкает безумие. Сань говорит Ци, что это карусель.

– А львы тут тоже есть? – шепчет Ци. – Живые львы?

Сань чувствует бедром плечо мальчика, пока они идут дальше.

– Нет, – отвечает он. – Тут нет живых львов.

– А живые тигры?

Сань качает головой. Возможно, мальчишка задает вопросы, чтобы понять, что происходит, – используя метод исключения.

– Живых слонов здесь тоже нет, – на всякий случай заверяет Сань.

Ци серьезно кивает.

Тут китайцы начинают показывать пальцами, некоторые посмеиваются в недоумении. Пузырек нервного смеха распирает и горло Саня. На фоне неба вырисовывается черная пагода. То есть пародия на пагоду. Сань пялится на нее. Это совсем не то сооружение, при виде которого китаец почувствовал бы себя дома. Оно больше похоже на что-то неясное из сна, когда понимаешь, что все происходящее – сон и есть.

Господин Мадсен Йоханнес останавливается и поворачивается к ним. Он поглаживает усы, соединяя большой и указательный пальцы под носом, а потом разводя их движением вниз – раз за разом, пока все китайцы не собираются вокруг него. Те мужчины из повозок становятся позади. Мадсен Йоханнес широко разводит руками.

– Добро пожаловать в Данию, – говорит он. – Добро пожаловать в Копенгаген. И добро пожаловать в Тиволи.

Он тычет себе за спину.

– Китайский городок. Как дома. Здесь вы будете жить.

Их отводят к участку, окруженному решетчатой оградой, вдоль которой высажен подстриженный кустарник. Над входом висит большой поперечный плакат. Китайцы не могут прочесть, что на нем написано, и не знают, как себя вести, когда двое мужчин открывают ворота и запускают всех внутрь. Дорожки ведут к новеньким домикам, похожим на бараки. Подобно пагоде, что осталась за их спинами, домики должны быть «китайскими», но точно не таковы.

Сань и Ци бродят между пустыми домиками, пагодами и павильонами. Сань пробует прочитать одну из свисающих вниз табличек с иероглифами, которые уж точно должны быть китайскими. Но они не складываются в слова и настолько же непонятны, как местная горизонтальная письменность, состоящая из знаков, напоминающих отпечатки куриных лап.

Хуан Цзюй занят распределением китайцев по домам. Рядом с ним факир Жи Жуй Сюонъ. Саня и Ци поселяют в небольшой домик вместе с семьей из Кантона. Комната поделена посредине занавеской из одеяла. Сань касается стены. Она грубо обстругана и полна заноз. Пол пахнет свежей древесиной и прогибается скрипя, когда Сань устраивает себе и Ци уголок для ночлега.

– Останешься со мной? – спрашивает мальчик.

– Останусь, – кивает Сань. – Тебе удобно?

Ци молча смотрит на дверь. Перед Санем вырастает мужчина из Кантона.

– Я дежурю первый, – говорит он.

Сань разглядывает его с пола. Похоже по выговору, что из деревенских.

– Не думаю, что нам что-то угрожает.

– Откуда тебе знать? Нас тут заперли.

Сань озирается по сторонам.

– Ты прав. Разбуди меня.

Мужчина кивает и уходит.

Сань переводит взгляд на Ци – тот уже спит, прижавшись к его боку.

«Чэнь мог бы лучше позаботиться о нем», – думает Сань.

Старший брат, Чэнь, работал на бойне с отцом, а делом Саня было доставлять животных – еще живых, мертвых или разделанных – в кабаки, рестораны и дома богачей. Он любил поездки в рестораны: ему нравилось заходить на кухню и вдыхать ароматы готовящейся еды, наблюдать за быстрыми движениями поваров и суетой вокруг. Нравилось стоять в дверях и смотреть на посетителей, сидящих за столиками, уставленными дымящимися блюдами; гости разговаривают, смеются, едят и пьют – открытые радостные лица, совсем не такие, как у людей на улице.

У них мог бы быть свой семейный ресторан «У Вун Суна». Маленький, всего три-четыре столика со скамейками. Несколько раз Сань осмеливался заговорить об этом, но отец всегда обрывал его: «Пусть регент будет регентом, министр – министром, отец – отцом, а сын – сыном». Чэнь унаследовал от отца плотное мускулистое телосложение, насмешливое выражение лица и даже его манеру смеяться и молчать. Сань же вырос худым, выше всех ростом в семье, и он любил напевать песенки английских моряков.

Пыль от свежеструганного дерева щекочет у Саня в горле, но он сдерживает кашель, чтобы не разбудить мальчика. Когда он поднимает голову, она кажется бесконечно тяжелой. Он устал, перед глазами все плывет. Стоит закрыть их, и в одно мгновение он оказывается за городом своего детства. Река искрится на солнце, Сань сидит на корточках, опустив кончики пальцев в воду, в тени хвойного дерева. Другое дерево давно уже сдалось и легло в медленно текущую реку. Иголки смыло с блестящих, словно отполированные плашки махагони, веток. На стволе в солнечном свете неподвижно застыли четыре черепахи, будто чайники выстроились на полке.

Сань знает, что искусство в том, чтобы схватить черепах не слишком рано и не слишком поздно. Если сделать это слишком рано, то, пусть черепахи и медлительны, они тут же поплюхаются в воду мокрыми камнями. Если же промедлить, они насторожатся или же станут нетерпеливыми, возможно, потому что успеют проголодаться, раз – и нырнут под воду при малейшем движении. В какой-то момент, если понаблюдать за ними, они на мгновение забывают, что они – черепахи. Сань не мог бы точно сказать, когда это происходит: он может измерять время только по отношению к себе самому Для него благословенный момент наступает, когда мысли не просто лениво текут в голове, но как будто растворяются, превращаясь в бессвязные обрывки цветов и картинок, скользящие по краю сознания.

Сань поднимается, ступает в прохладную воду, делает пару бесшумных шагов и кладет в мешок первую черепаху. Ни вторая, ни третья не успевают среагировать и отправляются следом за первой. Четвертая черепаха вытягивает шею и отталкивается от ствола, но он успевает поймать ее за панцирь. Лапы беспомощно загребают воздух. Сань опускает ее в мешок к трем остальным и выбирается на берег, держа ношу в вытянутой руке. Он привязывает мешок к тенистой ветви дерева. Отец не будет удовлетворен добычей, но Сань притворится, будто сплоховал. И отец, и Чэнь поверят ему.

Он ложится в высокую траву. Ему слышно, как стукаются друг о друга панцири, как черепахи царапают грубую ткань мешка. Закрывает глаза и думает, что черепахи лежат вповалку в темноте, царапаются и кусаются, пытаясь спастись, но уже поздно: у них не осталось и шанса освободиться.

7

Ингеборг лежит без сна. Сразу после пробуждения ей часто кажется, будто она облысела. Руки тянутся вверх, чтобы проверить волосы, но она удерживает их между коленями и прислушивается. Не слышно ничего, кроме ее собственного дыхания, неровного и отрывистого, словно она только что вынырнула из кошмара. Но она ничего не помнит. Ингеборг не снятся сны: она либо бодрствует, либо крепко спит. Просыпается она с головной болью, которая иногда продолжается несколько дней – с утра до ночи.

Ингеборг садится в постели, не чувствуя волос на голове. Долго сидит на краю кровати в своей чердачной комнате, зажав руки между бедер. Она не успевает предотвратить движение: подбородок дергается вправо. Это нарушение придуманных ею правил, но оно ни к чему не приводит: ни один волосок не касается лопаток, ничто не скользит по шее. Она не чувствует даже малейшего щекочущего прикосновения, и от этого хочется кричать.

Утро такое ранее, что еще совсем темно. Вся квартира, весь дом, вся улица Ранцаусгаде спит. Ингеборг встает с напряженной шеей и вздернутыми плечами. Она едва может выпрямиться в своей узкой комнатушке с косым потолком, понижающимся в сторону заднего двора. Тут есть полоса примерно в метр шириной, по которой она может двигаться, не рискуя расшибить лоб о стену или потолок. Вдох, закрытые глаза, и вот она идет, словно по канату, ставя пятку одной ноги точно перед носком другой, слегка раскинув руки в стороны. Даже теперь ей приходится подавлять желание вцепиться в кожу головы. Нужно добраться от кровати к зеркалу, не пытаясь дотянуться до волос, которых нет. Бывало, Ингеборг приходилось кусать себе тыльную сторону кисти, чтобы пресечь порыв. Пятка перед носком, пятка перед носком, она останавливается, зная, что, если вытянет руку, сможет коснуться зеркала. Удерживает дыхание и открывает глаза. Лунный свет падает через окно в крыше над ее левым плечом, и из этого света вырастают ее волосы: закрывают половину лица, переходят на макушку и, когда она наклоняет голову к другому плечу, волной скользят вниз, окутывая плечи.

Она испытывает облегчение. Воздух, застрявший на полпути в груди, заполняет легкие, и уже с первым глубоким вдохом на Ингеборг накатывает короткое головокружительное опьянение. Она поднимает руки, зарывается пальцами в волосы и убеждает себя, что она просто обычная молодая девушка.

Генриетта как-то сказала, что у Ингеборг красивые ноги. Это произошло в ее день рождения, и Ингеборг удивилась и одновременно испугалась. Она приподнимает подол ночной рубашки, поворачивается и вертит ногами, будто это чужеродные объекты. Как выглядят ноги сестер, например Бетти Софии или Элизабет, она, конечно же, знает, но ей не нравится думать о ногах или каких-либо других частях тела как об объектах оценки, подобных пирожным, которые должны выглядеть аппетитно. Ноги – это не рыба, которую выбирают в ящиках на Гаммельстранн, и не сало в палатках у церкви Святого Николая. Если у тебя две ноги, ты нормальный, и все. Напоминание о том, что ноги могут говорить миру нечто гораздо большее, беспокоит Ингеборг. До сих пор она использовала ноги исключительно, чтобы передвигаться, и ей не хочется иметь ничего общего с женщинами, оголяющимися на Фарвегаде и Лаксегаде.

Возможно, она унаследовала ноги от матери, которой не знает?

Ингеборг опускает ночную рубашку и поднимает взгляд. Сразу вспомнилась женщина с одним глазом. Она стояла на заднем дворе, когда Ингеборг вышла из уборной. Пришлось дать ей старого хлеба. Сгорбленная нищенка недовольно заворчала и поковыляла со двора на тощих ногах.

Спустя четырнадцать дней женщина с одним глазом появилась снова, когда Ингеборг оттирала противень. Нищенка неотрывно смотрела на нее, как будто только ее и ждала. На сей раз она поблагодарила за хлеб. От изношенного темного мужского пальто и обтрепавшегося линялого платья исходила вонь, и Ингеборг пришлось дышать через рот.

Женщина не была одноглазой. Просто левое веко закрывало глазное яблоко, но не до конца. Внизу оставалась узкая полоска мерцающего белка, и, казалось, под веком может происходить все что угодно. Ингеборг смутилась, как будто неприглядный вид попрошайки был чистым маскарадом, а глаз на самом деле – неоценимым бриллиантом. И она потеряла дар речи, когда нищенка зло прошипела:

– Чего ты от меня хочешь?

Ингеборг смотрела в ее открытый рот с пеньками янтарножелтых кривых зубов, казалось, способных в любой момент погрузиться в кровоточащие десны. А потом женщина изменилась, будто по волшебству, морщины разгладились и она впервые улыбнулась.

– Ты выросла хорошим человеком, – вот что она сказала.

Сказала и подняла руку к лицу Ингеборг. Та не двинулась с места, но нищенка покачала головой, уронила руку и потащилась прочь со двора, бормоча себе под нос что-то неразборчивое.

Ингеборг смотрела в опустевшие ворота. Знала ли ее эта женщина? Перепутала ее с кем-то или же все, что она говорила, было обыкновенной бессмыслицей?

Нищенка повернула направо. Шла ли она в работный дом «Ладегорден» за городом?

Ингеборг задерживает взгляд в зеркале и касается его поверхности указательным пальцем.

«Тебе просто нужно больше улыбаться», – сказала Генриетта вдобавок к комплименту о ногах. А сколько раз Ингеборг говорили, что она выглядит усталой? Одно время домашние звали ее Засоней. Не принесет ли Засоня молочные бутылки? Но на самом деле все наоборот. Ингеборг всегда бодра и не понимает, откуда у нее тяжелые веки.

Она еще раз рассматривает свои ноги, сияющие в лунном свете. Ей начинает казаться, что сияние исходит изнутри нее. Ингеборг хмурится. Она заставляет себя стоять на одном месте, пока ноги не становятся просто ногами.

Ингеборг отрывается от зеркала и поворачивается к окну в крыше. Четыре маленьких стекла запотели до непрозрачности. Капельки попадают на волосы и руку, когда она толкает окно, чтобы открыть. Прохладный мягкий воздух несет резкие запахи с мыловарни, находящейся в соседнем дворе. Свинцово-серое небо проглядывает через угольно-черную, дико разросшуюся крону каштана. Она пережила зиму. Весну. Ее комната больше похожа на кладовку. Она не изолирована, зимой на одеяло наметает снег из окна, снежинки застревают в ресницах Ингеборг. Но она довольна. Это в тысячу раз лучше, чем делить одну из комнат внизу, в квартире, с другими детьми.

Она оглядывается через плечо, как птица, прощающаяся со своим гнездом. Узкая неубранная кровать, очертания табуретки, кротовая кучка книг на полу, одежда, висящая на короткой перекладине, словно квадратная тень в углу.

Ей не нужно никуда идти, но, когда она открывает окошко, на мгновение кажется, будто что-то ждет ее там, снаружи. Она чувствует, как ветер играет с локонами на шее. Маленький листок приклеивается к оконной раме. В полутьме он выглядит серым, но на самом деле он скорее всего светло-зеленый. Разве он не должен быть на ветке? Оставаться там все лето, расти, набирать силу, становиться гибче в сочленениях. Впитывать солнечное тепло и давать тень, пока совсем не пожелтеет, пока не станет хрупким и огненно-оранжевым; тогда, наконец, он оторвется от родной ветки, закружится и исчезнет в осеннем шторме. Таков ход жизни.

Ингеборг знает за собой эту слабость: она может замереть в булочной и смотреть вокруг, ничего не видя, потерявшись в собственных мыслях. К тому же она слишком мало улыбается. Какая разница, на дереве листок или нет?