Текст книги "Другая ветвь"
Автор книги: Еспер Вун-Сун
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 32 страниц)
30
В булочную заходит покупательница и болтает о китайцах в Тиволи, а Ингеборг не может избавиться от головной боли, вернувшейся к ней два дня назад.
– Сигни видела принца Кристиана, герцогиню Александрину и маленьких принцев, когда они выходили из кареты у входа в Тиволи, – говорит женщина с плохими зубами и жутким запахом изо рта, что, однако, не мешает ей безостановочно трещать. – Сегодня утром они приехали, чтобы посмотреть на китайцев. Тех, что выставлены напоказ в Тиволи. Вообще-то они были на пути в Орхус, на открытие дворца Марселисборг. Сколько же лет его строили, этот подарок от Ютландии! И вот они останавливаются, чтобы взглянуть на странных желтых созданий. Ха!
– Не они одни туда ходят, чтобы посмотреть на этих китаез, – говорит Генриетта. – Я слышала об одной ненормальной – она влюблена в одного из них. Стоит каждый день у изгороди с цветами и пишет любовные записки.
«Это она обо мне?» – думает Ингеборг и смотрит на Генриетту.
– Враки! – восклицает покупательница.
– Вот и нет. У них вроде даже было тайное свидание, – продолжает Генриетта. – На валу на Аматере. Как она вообще отважилась? Стоит только подумать обо всех вшах, блохах и прочей ползучей гадости, что идет от них прицепом!
– Если только ее семья прознает, блошиный укус будет наименьшей из ее проблем, – смеется покупательница.
«Это не обо мне, – успокаивается Ингеборг. – Но даже когда я пытаюсь думать о чем-то другом, мне невольно напоминают о нем».
Каждый день она просовывала новые карты-планы и записки через решетку в том месте, где они встретились в первый раз. Она даже спросила о нем одного из китайцев, что был на той стороне, но тот лишь покачал головой. Сань будто сквозь землю провалился – и бросил ее здесь.
Генриетта доверительно склоняется к покупательнице. Ингеборг видит синеватый гнилой нижний зуб во рту женщины и пытается сообразить, сколько времени потребовалось, чтобы зуб дошел до такого состояния, и как быстро его можно вырвать. Во всем Ингеборг видит время. В полосе косо падающего из окна света у ее ног. В покупателях, идущих к двери. В монетах, которые они пересчитывают. В хлебе, который кладут в формы и выпекают. Она видит время, потому что ее собственное время истекает. Как будто она стоит и смотрит на песочные часы, из колбы которых стремительно сыплется песок. А на Генриетту и болтливую покупательницу она смотрит, словно все наоборот, словно у нее в распоряжении все время этого мира.
– Если принц Фредерик или принц Кнут вырастут выше отца, придется пристроить башенку к крыше королевской кареты, – смеется покупательница.
– Эдвард говорит, что датчане – самая высокая нация в мире, – вторит ей Генриетта.
– Это наверняка из-за нашего менталитета.
– И хорошего хлеба, – добавляет Генриетта и протягивает болтливой тетке покупки.
Солнечная полоса у ног Ингеборг. Сдвинулась ли она? Ну хотя бы на дюйм?
– Что? – Ингеборг поднимает взгляд.
Генриетта качает головой.
– Ты не поднимешь настроения своим видом, – говорит она и решительно вытирает прилавок. – Давай-ка приберемся тут.
«Она права», – думает Ингеборг, когда Генриетта уходит в помещение пекарни.
И в этот миг открывается дверь.
– Ингеборг… – говорит он.
Он. Похудел. Кажется, скулы просвечивают сквозь золотистую кожу, красные губы притягивают к себе внимание.
Ингеборг не решается ничего сказать из страха, что он исчезнет, но тут за ее спиной появляется Генриетта с метлой в руке.
– Как он сюда попал? Смотри, он пялится на тебя, Ингеборг, – шепчет девушка. – Что же нам делать? Ханс уже ушел? Может, сбегать за Эдвардом?
– Я справлюсь, – тихо говорит Ингеборг.
Она выходит из-за прилавка и приближается к Саню. Останавливается в паре шагов, сознавая, что у них нет общего языка, но есть множество вопросов, которые нет смысла задавать. Она настолько близко от него, что видит кожу на его лице. Она представляла свое настоящее бесконечной чередой противней с одинаковыми булочками и тортами, но теперь ей есть с чем сравнить. Его кожа. Она похожа на хорошо пропеченные булочки. Золотистая, теплая и гладкая – без единой веснушки или родимого пятна, без красноты, морщин или каких-либо неровностей. Такую не найти ни у одного из мужчин Копенгагена.
Генриетта выходит из-за прилавка слева и открывает входную дверь, словно в булочную забрело животное, которое нужно побыстрей выгнать.
– Если тебе удастся уговорить его уйти, я запру за ним. – Она стоит за дверью и смотрит на них.
– Осторожно, – шепчет она, когда Ингеборг огибает Саня.
Минуя Генриетту, Ингеборг выходит на улицу. Она делает двадцать шагов по Фредериксберггаде в сторону Гаммельторв и Нюторв, останавливается и делает глубокий вдох. Потом оборачивается. Сань идет ней. И тогда она начинает смеяться.
31
– Идем, – говорит Ингеборг, и Сань понимает.
Он следует за ней, держась за перила из грубо обструганных досок. Для безопасности тут натянута мешковина. Они находятся на верхнем ярусе строительных лесов, окружающих строящееся здание из красного кирпича, мимо которого он уже проходил. Это здание огромное – оно заметно возвышается над городскими крышами и торчащими тут и там трубами. Ингеборг, не выпуская его руки из своей, указывая на церкви и дома внизу. Он следует глазами за ее пальцем и слушает ее голос. Залезли они сюда по множеству приставных лесенок, а иногда и просто досок; леса потрескивают под их весом и чуть покачиваются, но во всем этот есть что-то безмятежное и дерзкое, будто они стоят в саду и девушка показывает ему цветы на клумбе.
Ингеборг внезапно покатывается со смеху, словно они оба только что заметили что-то ужасно смешное внизу. Сань видит людей на площади, которые выходят из конки и входят в нее. Он не понимает, в чем причина веселья, и его взгляд скользит дальше, к парку. Смех девушки обрывается так же внезапно, как начался. Она серьезно смотрит на него, говорит что-то, чего он не понимает, и тянет за собой дальше вдоль лесов, словно хочет показать еще что-то. Когда они выходят из тени, лучи низкого солнца бьют Саню в лицо с такой силой, что он вспоминает тепло и солнце дома, разве что без привычной влажности. Сань вспоминает, как стоял в порту Кантона и смотрел на вибрирующую серебряную полоску горизонта под синим небом. Его глаза слезились от того, что он долго вглядывался в горизонт, пытаясь разглядеть мир по ту сторону. Теперь он стоит здесь, и все тут совершенно иначе.
Та девушка из хлебной лавки таращилась не столько на него, сколько на Ингеборг, когда та вышла. Прижала ладони к щекам, и Саню совсем не понравился ее взгляд.
Сань замечает, что Ингеборг рассматривает его профиль. Он щурится, потом закрывает глаза. Дыхание такое спокойное и глубокое, что у него возникает иллюзия крыльев, которые поднимаются и опускаются между его лопатками. А потом он чувствует, как ее руки обхватывают его сзади, голова ложится на плечо, грудь прижимается к спине, а бедра – к его бедрам.
– Сань, – шепчет она.
Не успевает он ответить, как начинают звонить колокола. Звук идет от одной из тех церквей, которые она только что ему показывала. И тут же откликается другая колокольня откуда-то за их спинами.
Сань снова закрывает глаза. Ладони Ингеборг перемещаются по его груди поглаживающими движениями, создающими узоры, которые он пытается отследить. Эти узоры – как широкие мазки черной туши по внутренней стороне трепещущих век. Одна ее ладонь остается лежать на его груди, а вторая скользит вниз по животу и крепко сдавливает пах через халат. Потом она с силой тянет его на себя, обхватывает руками и тащит вниз, на доски, покрытые строительной пылью. Торопясь, она задирает его одежду. Под шеей у него поперечная балка, когда она усаживается на него верхом. Говорит по-английски, что любит его, упирается ладонями в ключицы и опускается на член. Сань проводит руками по ее обнаженным бедрам, кладет ладони на выступающие косточки ее таза. Его лицо оказывается то в тени, то на ярком свету, в зависимости от того, как она движется. Вокруг темнеет, и он слышит звук ее дыхания, когда она наклоняется и засовывает язык ему в рот.
Когда она выпрямляется, Сань открывает глаза и сначала видит серо-красное небо – солнце, вероятно, опустилось за здание, – а потом встречается с ней взглядом. Он ищет в ее глазах хоть малейший намек на что-то, но глаза глубоки и темны, они не выражают ничего, кроме того, чем занимается тело.
Она движется быстрее, медленнее, снова быстрее. Сань вжимает пятки и шею в раскачивающиеся доски под собой. Он чувствует себя мужчиной и в то же время восьмилетним мальчиком, заблудившимся в улочках Кантона. Это мальчик растерянно крутится на месте, не зная, где он, и за мгновение до того, как узнает торговую палатку или вывеску, он понимает, что дом близок.
Он хочет запомнить этого мальчика, когда тянется вверх, проводит пальцами по ее лицу и хватает Ингеборг за волосы.
Мешковина на лесах заслоняет от него то, что происходит внизу, и он рад этому. Ингеборг теребит его косичку. Кажется, он задремал, но теперь смотрит на девушку. В полутьме белеет ее щека, испачканная строительной пылью. Она загадочно улыбается.
«Как будто это я во всем виноват, – думает Сань. – Будто мне, а не ей, знакома эта стройка в лесах. Будто это я живу в Копенгагене».
Он касается ее уха и думает, что они находятся не в городе, а внутри раковины. Все, что внизу под ними, есть отдаленный шум океана в глубине изогнутой перламутровой скорлупы, и пока они остаются здесь, все будет хорошо.
32
– Куда ты подевалась? Эдвард сказал, что нужно было вызвать полицейских. Я всю ночь глаз не сомкнула. Ты ходила в полицию? Кричала «На помощь!»?
Ингеборг едва успевает пересечь двор и подойти к заднему входу в булочную, как Генриетта выходит, зажимает ее в углу и начинает допрос. Она мотает головой, но Генриетта продолжает:
– Куда ты увела китайца? Ты убежала от него? Он за тобой гнался?
Должно быть, на лице Ингеборг что-то отражается, потому что Генриетта внезапно замолкает. Может, уголки губ приподнялись в легкой улыбке?
Генриетта поеживается, кончики ее пальцев касаются запястья Ингеборг.
– Что он с тобой сделал?
«Генриетта говорит так, будто меня взяли в заложники, – думает Ингеборг, – хотя правильнее было бы спросить: что я сделала с ним!»
Она замечает женщину на третьем этаже, которая вешает мокрое белье на веревку, закрепленную под отливом. Женщина то и дело откидывает с глаз влажные от пота темные волосы; высовывается из окна с новым предметом одежды и щелкает прищепками. Иногда с нижнего белья или с рубашки срывается капля и коротко вспыхивает в воздухе.
– Он тебя трогал? – спрашивает Генриетта и тянется к ней, будто она утопающая, которую невозможно спасти. Всего месяц назад прикосновения Генриетты были бы для нее неприемлемыми, вызвали бы тошноту. Но сейчас, к собственному удивлению, ей все равно. Она смотрит на свой локоть, на ладонь Генриетты и чувствует себя неуязвимой. Будто она в броне и ничто не может ее ранить.
Когда она поднимает взгляд, на лице Генриетты написано недоверие. Напарница спрашивает, тяжело дыша:
– Ты его знаешь?
– Лучше, чем саму себя, – слышит Ингеборг свой голос.
Она не думала об этом раньше, но когда эти слова прозвучали, они придали всему смысл и согрели приятным теплом.
Впервые у Генриетты словно отнялся язык. До двора доносится шум со стройплощадки, где возводят новое здание ратуши: далекое эхо ударов по камню, поскрипывание рычагов, поднимающих платформы со строительным раствором и черепицей. Воздух наполнен ароматом свежеиспеченного хлеба, но в нем есть примесь сухой пыли, которую доносит со стройки.
Ингеборг воодушевлена, ее переполняет желание поделиться с кем-нибудь тем, что она чувствует к Саню. Поделиться с кем-нибудь живым, вместо того чтобы снова и снова рассказывать это самой себе в темноте чердачной каморки. Но она понимает, что уже и так выдала слишком многое, и потому говорит только:
– Его зовут Сань.
У Генриетты нет слов.
– Это с ним ты… Последние недели?..
Ингеборг кивает, ожидая, что теперь они захихикают, как две лучших подруги.
– Но это невозможно! – восклицает Генриетта, и краска бросается ей в лицо.
– Почему?
– У него могут быть всякие болезни.
– Они могут быть и у меня, и у тебя.
Ингеборг удивлена, но слышит, что ее голос остается спокойным. «Мы будто поменялись местами, – думает она. – Теперь Генриетта чувствует себя не в своей тарелке и не может найти, что сказать».
– Ньо ньой нэй, – говорит Ингеборг.
– Что?
– Ньо ньой нэй.
– Что это значит?
– Я тебя люблю по-китайски.
Генриетта прикусывает нижнюю губу.
– Ты ничего никому не скажешь, да?
Но на самом деле Ингеборг не волнуется об этом, ее голос звучит почти весело. Когда она шла по Скиндергаде с Санем, то увидела девушку, соседку, с которой всегда здоровалась. У Ингеборг сильнее забилось сердце, но с тех пор она и не вспоминала об этой встрече, словно все это не имело никакого значения.
– Нет, – отвечает Генриетта надуто. – Конечно, не скажу. Я ведь всегда тебе это обещала. Можешь на меня положиться. Но, Ингеборг, о чем ты думаешь?
– Что ты имеешь в виду?
– Но ведь такой, как он… такой…
– Разве не ты всегда говорила, что королевский двор испражняется тортами со взбитыми сливками? – спрашивает Ингеборг.
– Это… совсем другое, – отвечает Генриетта, не глядя на нее. – Они ведь не такие, как мы, датчане.
– Королевская семья?
Генриетта кривится.
– Китаезы. Они не такие, как мы.
– А какие мы?
– Ты же сама знаешь, – пробует сгладить свои слова Генриетта.
– Нет, я как раз и не знаю.
Проходит долгое мгновение, и Генриетта поднимает подбородок. В ее взгляде гнев и ненависть, каких Ингеборг не видела раньше.
– Более человечные, – отрезает она, разворачивается и уходит в булочную.
Ингеборг еще некоторое время стоит во дворе, хотя рабочий день уже начался. Она смотрит на уборную, ее единственное убежище, и думает о нищенке с обвисшим веком. Поднимает взгляд на окно на третьем этаже. Женщины уже нет – наверняка занялась другими делами, которые надо успеть переделать за день. Взгляд задерживается на веревке – вдруг с белья сорвется капля и на мгновение блеснет в лучах солнца, показавшегося над крышами домов и освещающего серый фасад почти до второго этажа.
«Мне все равно, потому что я больше не одежда, висящая на веревке», – приходит мысль.
Ингеборг хочется стоять тут, пока солнце не поднимется так высоко, что его лучи коснутся и ее лица. Раньше, стоя за прилавком, она думала: «Это не моя жизнь. Это не я». Теперь она думает: «Это я нахожусь тут, на заднем дворе на Фредериксберггаде. Это я улыбаюсь. Это я взяла в рот его косичку. Это я лежала на верхнем ярусе нового здания ратуши».
Когда она, полураздетая, поднялась на ноги на строительных лесах, сначала она была смущена и напугана, но эти чувства сдул легкий бриз, коснувшийся ее кожи. Она подумала о том, что прочитала в Королевской библиотеке о расах и эволюции человека. Что человек произошел от животных и наконец поднялся на вершину горы. Там еще было что-то о луче из вечного источника истины.
«Я стою тут, – снова подумала она. – Это ведь я. Я!»
33
Луну закрыла плотная пелена облаков. Свет фонаря «летучая мышь» скользит вверх и вниз по охраннику, словно отсветы пламени костра. Его приставили патрулировать тот угол Тиволи, где находится Китайский городок. Порой к нему присоединяется один из широкоплечих полицейских в гладко отполированном шлеме. Сань – не единственный китаец, встречающийся с датской девушкой. На них поступили жалобы, и Хуан Цзюй с теми, кто ему послушен, просто кипят от ярости и отвращения. Сань прикидывает на глазок расстояние до дерева, торчащего над чугунной решеткой вокруг сада. С его помощью он выбрался наружу и теперь должен попасть внутрь тем же путем. Он отсутствовал всего час. На этот раз они были вместе на клочке зеленой травы за каким-то полуразрушенным зданием. Он вытаскивает травинку из волос, считая про себя секунды до того, как охранник возвращается. Всего четверть часа назад она пересчитывала его ребра, прикусывая их сначала снизу вверх, а потом сверху вниз.
«Ты верен самому себе», – сказал его брат Чэнь. Но теперь Сань думает: «Вовсе нет». Каждый день Тань, поэт, читает со сцены различные классические стихотворения в Китайском городке. Если дует западный ветер и посетителей не очень много, до столика Саня долетают слова. Он узнал стихи из «Лисао», знаменитой поэмы Цюй Юаня в три сотни строф. Его отец выучил поэму наизусть, или, по крайней мере, казалось, что он мог процитировать ее с любого места от начала до конца. Когда Сань устремляется к ограде Тиволи, в голове всплывают несколько строк.
34
Ингеборг бродит по Копенгагену и смотрит на мужские руки. Она рассматривала руки подмастерьев в пекарне, Ханса и Йоргена; бросала взгляды на кисти мастера-пекаря Хольма; разглядывала ладони покупателей-мужчин от запястья до кончиков пальцев. Теперь после окончания рабочего дня она глазеет на руки случайных прохожих в Копенгагене. В сквере на площади, где возводят новую ратушу – их ратушу, краснея, называет Ингеборг ее про себя, – она идет под древесными кронами по дорожкам вдоль низкой, не выше лодыжек, ограды. Дорожка выводит ее на поляну, где мужчины судачат между собой или отдыхают на скамейках без спинки, положив руки на колени. Она подходит так близко, что чувствует, как на нее таращатся, но она не смотрит мужчинам в глаза, ее взгляд прикован к их рукам. Каменщики. Посыльные. Дальше – здание «Хельмерхус», телефонный киоск, зал ожидания у остановки трамваев, дальше. Вестергаде с ее кузницами и мужчины с молотами в руках. Аптекарь, открывающий дверь покупателю. Все те мужчины, что держат в руке трубку, трость или сумку. На площади Культорвет много мужских рук, Ингеборг приходится то и дело менять направление, чтобы успевать следить за всеми. Велосипедист теряет кепку. Ингеборг подбирает ее и протягивает ему, но удерживает ее достаточно долго, чтобы рассмотреть его руку. Ее охватывает охотничий азарт. Она отпрыгивает с пути запряженной лошадьми повозки, но успевает рассмотреть руки, сжимающие вожжи. Одна рука уродливее другой, и, если бы они не казались совершенно дееспособными, можно было бы подумать, что руки возницы были искалечены с рождения или в результате несчастного случая на работе.
Ингеборг садится на новый электрический трамвай на линии Нерребро на Готерсгаде. У водителя маленькие толстые руки с торчащими черными волосками на тыльной стороне кисти и пальцах. Кажется, что руль держат два мелких грызуна. Ингеборг проходит в конец трамвая, который минует Остер Вольгаде, и по пути косится на руки пассажиров-мужчин. Контролер рук Никтосен. Когда трамвай сворачивает на Фредериксборггаде у зеленого парка с тремя длинными рядами деревьев, она хватается за поручень и ловит момент, чтобы изучить мужские руки, которые держатся за поручень под потолком. Трамвай тормозит у площади Грентторвет – это одна из тех остановок, где всегда много народу выходит и садится. А это означает пару дюжин новых рук, которые надо проверить. Ингеборг улыбается, когда трамвай грохочет через Мост королевы Луизы и она видит лодки на озере Сортедам. Когда же она выходит на Нерреброгаде, на остановке сразу после Гриффенфельдсгаде, она замирает и провожает глазами трамвай, идущий в обратном направлении, в сторону площади Конгенс Нюторв, чтобы не упустить последнюю мужскую руку. Мужчина спит, подложив ладонь под щеку; ладонь прижата к стеклу, большая, белая и странно деформированная.
Свернув на Ранцаусгаде, Ингеборг вспоминает, что забыла «Капитана первого ранга» для Петера. Это случается не впервые. В течение последних четырнадцати дней она несколько раз не приносила торты, потому что была слишком поглощена собственными планами. Однажды оставила коробку на пеньке в том месте, где они с Санем встречались. А в выходные они с Санем просто съели все сами.
Сегодня вечером она собирается встретиться с ним. Проходит через двор и крадется по узкой задней лестнице, чтобы не столкнуться с Петером. Всю дорогу по ступеням на четвертый этаж смотрит попеременно то на собственную руку, скользящую по перилам, то на сапоги, ведра и молочные бутылки, мимо которых проходит. В мыслях возникает Генриетта, молчавшая на работе весь день, словно ладонь Эдварда, похожая на ручонку младенца-переростка, зажимала ей рот. Напарница, как обычно, щебетала с покупателями, но стоило им остаться наедине, замолкала и дулась. Ингеборг было совершенно наплевать. Он испытывала истинное облегчение от того, что ей больше не нужно было слушать потоки пустопорожней болтовни.
Ингеборг минует дверь квартиры и продолжает подниматься на чердак. С маленькой площадей, от которой до ее каморки остается десять ступеней, она видит, что дверь приоткрыта, и ее сердце начинает колотиться: наверное, ее уже поджидает Петер.
Она застывает, положив обе руки – белые, с заметными сухожилиями и косточками – на перила, внутренне подготавливаясь к встрече с братом, льстивым и изворотливым по своей сути. Но, открыв дверь, понимает, почему так оттягивала возвращение домой. Быть может, нужно было зайти в закусочную Йоргенсена и посмотреть на мужские руки в мрачном задымленном зале, который она видела через окно, сойдя с трамвая. На ее кровати сидит, ссутулившись огромным телом, Теодор, отец. Ингеборг не может припомнить, когда в последний раз он поднимался в ее комнатушку, но она уверена, что он никогда раньше не садился на ее кровать. Сидит, положив ладони на колени, и она невольно начинает разглядывать его огромные грубые руки.
– Теодор? – говорит она. – Папа?
Он медленно поднимает взгляд, словно она оторвала его от каких-то сложных вычислений. Отец несколько раз кашляет, его лицо наливается кровью.
– Мы знаем, чем ты занималась.
Ингеборг смотрит на окно в крыше, в стекле которого отражаются лучи вечернего солнца, делая его похожим на золотистое зеркало, и думает, стоит ли притвориться, что не понимает, о чем идет речь.
– Боюсь, все уже болтают о нас, – говорит Теодор. – И это после всего, что мы для тебя сделали… Ты предала доверие своей семьи. Ты предала свою страну.
В его голосе нет гнева. Теодор никогда не тронул пальцем ни ее, ни кого-либо еще. Ингеборг думает о том, каким он всегда был рассеянным, как мог сидеть и спать на стуле. Но эту его привычку никогда не комментировали, никогда не смеялись над ним, наоборот, все старались ему угодить. Только теперь, в этот момент, Ингеборг понимает, что каждое движение, каждое слово, сказанное в их доме, было призвано ублажить Теодора Даниэльевна.
Теперь он повышает голос.
– Твоя обязанность – выйти замуж и завести детей. За нормального мужчину. От которого у тебя будут нормальные дети.
Он не смотрит на нее, и Ингеборг думает: «Это больше не моя комната?» Теодор взмахивает в воздухе рукой, похожей на медвежью лапу:
– Не за этого…
Горло пронзает боль, когда Ингеборг заговаривает. Ее голос звучит хрипло:
– Его зовут Сань.
Теодор впервые поднимает глаза. Кажется, он не слышал, что она сказала.
– Может, ты больна, – говорит он.
Ингеборг опускает взгляд на свои руки. Контролер рук Никтосен. Она думала, что ничего не знает о большом мире, но оказывается, она знает не больше о жизни в этом городе Правда ли, что она понимает так постыдно мало? И в то же самое время Ингеборг не перестает думать о том, что он видит в ее руке. Этого она не знает, зато она знает, что у него самые прекрасные руки из всех, которые она когда-либо видела. Они не похожи на руки ни одного мужчины. Длинные, тонкие, золотистые пальцы с чистейшими ногтями, похожими на перламутр. Руки, которые, кажется, никогда не делали ничего уродливого, механического или примитивного. Будто они были созданы для того, чтобы ласкать женское тело.
– Ингеборг, – говорит со вздохом Теодор, словно прочитав ее мысли, – о чем ты думаешь?
На мгновение в его глазах мелькает тепло, но тут же исчезает. Холодным взглядом он меряет ее с головы до ног.
– Кто ты вообще такая без нас?
Ингеборг чувствует, как ее оставляет смелость. Каждое слово причиняет боль, застревая в горле:
– Вы должны встретиться с ним. Меня могут уволить!
Теодор поднимает перед собой сжатый кулак и хмурится, словно сомневается, поймал ли он в него муху.
– Твои сестры и братья будут провожать тебя на работу и встречать после нее. Ты будешь дожидаться их. Тебе не разрешается выходить из комнаты даже в уборную без моего позволения.
Когда Теодор встает с кровати, она видит, что он сидел на расстеленной под ним газете. Сдвинув брови, он вглядывается в смятую первую страницу, словно там написано что-то важное, чего нельзя забыть.
– Ты все это просто выдумала, – говорит он. – Его не существует.
