Текст книги "Другая ветвь"

Автор книги: Еспер Вун-Сун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 32 страниц)

99

– Мы делаем все возможное. У нас бывали подобные случаи. К счастью, положительная динамика – тоже часть ежедневной жизни больницы. Есть неплохой шанс на то, что он полностью поправится.

Ингеборг нравится врач – его седые волосы оттенка стали, зеленые глаза и приятный голос, – но внезапно она понимает, что этого не случится. Что Сань умрет, а она останется одна с детьми.

Она смотрит на толстую перьевую ручку, лежащую на столе, точно посредине между ней и врачом. Ручка кажется дорогой. «Нет денег» и «денег нет». Только когда ты беден, то понимаешь разницу. Ингеборг договорилась с пекарем на Энгхавеплас, что он будет откладывать для нее черствый хлеб, с мясником – что она станет покупать у него кости для супа. У детей нет носков, а она ежедневно ходит в Эресуннскую больницу, а потом обратно до Вестербро. Она разговаривает с медсестрами и врачами, до того как заходит к Саню, потому что он не следует их советам и предписаниям. Это касается всего – от еды и лекарств до одежды и отдыха. Испытывают ли они то же, что испытала она? Его красивое золотистое тело осязаемо, но как человек он совершенно неуловим.

В последнее время бывают моменты, когда Ингеборг кажется, будто никогда она не была ближе к Саню, чем во время их первой встречи, когда они стояли у чугунной решетки в Тиволи, каждый со своей стороны, и он подарил ей кузнечика, сложенного из бумаги. Но печально ли это? Как бы понять то, что должно понять?

100

Саня наполняют одновременно радость и отвращение, когда Ингеборг с детьми навещают его в больнице. Ему помогают спуститься из туберкулезного отделения на втором этаже вниз, в больничный парк. Усаживают на скамейку и укутывают плечи серым одеялом с буквой «Э»; медсестра уговаривает его придерживать одеяло у груди и горла. Кажется, что колени сделаны из стекла. И руки тоже. Сань наблюдает за медсестрами с высоко уложенными волосами, в длинных светлых платьях, подпоясанных на талии. Он смотрит на других пациентов, шаркающих по дорожкам или собирающихся группкой у какой-нибудь скамейки. Он встречается с семьей здесь, чтобы уменьшить риск заражения. Все понимают: чем дальше от него, тем лучше. Это имеет смысл, но дело не только в этом. Иногда Саня настолько отягощает вина, что ему трудно хоть что-то сказать. Он знает, что они пришли сюда пешком с Даннеброгсгаде, потому что у них нет денег на трамвай. Он смотрит на ножки Фроде, на маленькую Тейо, на их поношенную одежду в заплатках. Детям не хватает самого необходимого, а он валяется тут целыми днями. Ему не удалось позаботиться о них в должной мере. Еда, одежда, крыша над головой – всего этого недоставало. Все эти годы он был тупым и упрямым мечтателем не от мира сего. Но хуже всего, что он не уверен, успел ли воспитать в них людей. Сань смотрит на синяки и ссадины старших мальчиков и понимает, что они могут быть от чего угодно. Но от чего все же? Сыновья ничего не говорят, а он не спрашивает. Он видит горе в глазах Тейо, видит малыша Фроде, который сидит на траве неподалеку и наверняка думает: «Кто этот человек?»

Они приходят к нему, запыленные, вспотевшие и падающие от усталости. Сань разглядывает их снова и снова, одного за другим. Арчи, который всегда выглядит так, словно торопится куда-то. Герберт, считающий себя другим, но во всем похожий на него, Саня. Тейо, которая настолько полна любви, что ее слова звучат как песня. И наконец, Фроде, о котором он так никогда не узнает, что он за человек. Сань закрывает глаза.

Он надеялся, что не поймет сказанного врачом, но понял его слишком хорошо: врач старался говорить ясно и отчетливо. А когда его перевели в общую палату, не объяснив причин, он прекрасно понял почему. Кроме него, здесь еще четверо – четыре безнадежных случая. Трое мужчин и мальчик девяти-десяти лет. Они могут лежать и кашлять друг на друга до самого конца, и никто ни от кого не заразится.

Другие пациенты в палате разглядывают его. Сань вспоминает пьяницу, который однажды ударил его прямо на улице. Подобное он всегда воспринимал спокойно. Во взглядах соседей нет враждебности, скорее в них светится удивление.

– Кто ты? – спрашивает мужчина с покрытым морщинами лицом и длинными желтыми зубами.

– Меня зовут Сань Вун Сун. А как вас зовут?

Человек не отвечает, но кивает, будто он просто хотел убедиться, что Сань – не галлюцинация.

В палате говорят очень мало – на это не хватает ни голоса, ни сил. Каждое предложение может закончиться долгим кашлем, рвотой кровью и одышкой. Но Саня это устраивает.

В помещении только одно узкое окно в частой раме. Однажды утром койка мальчика рядом с Санем оказывается пустой, и его койку передвигают ближе к окну. Опершись на пару подушек, он лежит так, что ему видно ясень в парке, похожий на тот, что рос на заднем дворе на Лилле Страннстреде. На этом дереве медленнее, чем на других, начинают лопаться почки, из которых появляются маленькие зеленые пучки листочков, похожих на перья. Когда светло, Сань уверен, что различает за деревьями и железной дорогой, по которой проносятся с грохотом поезда, мазок морской синевы.

Ему хотелось бы больше детей, но не суждено. Часть из них умерли. Оге, Соня и еще один малыш сразу после войны, о котором они никогда не говорят. Ветер несет по дорожке пару зеленых листочков. Садовник постриг кусты уже после того, как Сань в последний раз был в парке.

– Ты хорошо ешь? – спрашивает Ингеборг.

– Дай подумать, – отвечает он.

Ингеборг стала сутулиться, в углах рта залегли морщинки, спускающиеся к подбородку с ямочкой, веки еще больше отяжелели. Она стала чем-то напоминать черепаху и в то же время кажется еще красивее, чем была.

Он поднимает руку.

– У того дерева, что видно из окна, есть ствол и корни, верно?

Как такое возможно: тело – пустая скорлупа, и все равно в нем нет места для воздуха?

Ночь за ночью Саню снится, что он давится или его душат – снегом, стеклом, подушкой, шапкой, кисточками, мясом, песком, рулоном ткани, пучками соломы, шнапсом, угрем.

Иногда он просыпается от звука собственного хриплого дыхания. Его легкие будто играют незнакомую ему мелодию. Но чаще он просыпается от того, что задыхается или не может перестать кашлять.

В лихорадочном бреду он видит свои легкие как туннель, через который он пытается проползти, а себя он видит насекомым, боящимся, что его раздавят. Потом в поле его зрения вплывает лицо Ингеборг, но он не может точно сказать, действительно ли она стояла, склонившись над ним. Когда он приходит в сознание, его глазные яблоки жжет, а волосы приклеились к мокрой от пота спине между лопаток. Кажется, будто что-то наконец настигло его. Ему снились отец и брат. Они пришли, чтобы позвать его жить с ними в снегу. И он пошел с ними. От жизни в снегу они обросли мехом, а Сань мерз все больше и больше. Он дрожал от холода, у него стучали зубы, и проснулся он с высокой температурой и откашлялся кровавой пеной.

Сань не может полагаться на датских врачей. Он верит только Ингеборг. Он делает то, о чем она просит, даже если она передает слова врачей. Круг замыкается.

И все же иногда его охватывает отчаянная надежда на то, что просто так все не закончится. Он превратится в кого-то другого. Ему нужно выкашлять себя прежнего – и если он будет достаточно сильно кашлять, превращение случится.

Сань открывает глаза и чувствует удивительную ясность в мыслях, словно там открылся проход к легким. Ему страстно хочется выйти на улицу и прогуляться. Он выходит из больницы, солнце светит ему в спину, а перед ним бежит его огромная тень. Он не уходит далеко, силы кончаются через пять минут после того, как здание больницы исчезает из виду, но он впитывает окружающее как губка. На телеге между двумя бидонами с теплым молоком сидит крестьянин в холщовых штанах. Две молодые женщины идут по дорожке между дачами в окружении садов, на женщинах почти одинаковые желтые платья, так что кажется, будто они срослись вместе. В магазине фарфора товар стоит на полках так ровно и аккуратно, будто его и не собираются продавать. Рука касается маслянистых листьев сквозь доски забора, крашенного белой облезающей краской. Он видит мужчину в широкополой шляпе и с усами в форме лиры. Видит портного, рисующего мелком за окном в мастерской, где рулоны ткани направлены концами на улицу, словно жерла пушек. Две птицы клюют конское яблоко. Рабочий потягивается у лесов, и солнце блестит на его захватном крюке. Сань поворачивается, и против света фигуры людей становятся темными. Все вокруг настолько поразительно живо, выпукло и ощутимо в противоположность его прошлому, которое стало таким далеким. Его прошлое превратилось в легенду, оно – как яшмовые рельефы на панелях в храме моряков в Кантоне, между которыми он бродил, одержимый тягой к дальним странствиям, разглядывая волны высотой с дом, натянутый до предела парус и корабли, накренившиеся так сильно, что мачта касалась поверхности моря. Но еще не все его прошлое высечено в камне.

Сань вспоминает тот день, когда гулял с Тейо и понял, насколько болен. Ему пришлось отойти во двор на Хуммергаде – под предлогом, что у него там дело, – чтобы откашляться кровью. Во дворе пахло клеем и опилками из мастерской столяра. Он взял деревяшку из кучи мусора, а потом вышел к Тейо и торжественно вручил ей бесформенный кусок дерева, будто это заказ, который он только что забрал.

Он останавливается с искаженным лицом и несколько раз коротко кашляет. Что, если именно это он дал своим детям? Кусок выброшенного за ненадобностью дерева, который ничего собой не представляет?

101

Однажды Ингеборг просыпается, и все вокруг – в красках. Она ведь совсем не замечала их отсутствие. Все будто раскрасили ради нее. Трамваи, зонтики, платья, товары в витринах, ревень в ящиках. Зрелище просто фантастическое! У Ингеборг никогда не получалось свистеть, но тут она вытягивает губы и выдыхает ряд резких звуков. Она слышит, как они отдаются в подъезде эхом, откровенно фальшивые, и все же она не может перестать свистеть, пока моет лестницу. Голубоватые отблески на воде, дерево ступеней, которое темнеет под ее тряпкой, – все кажется захватывающим. Даже жгучая боль в коленях, покалывание в пояснице, артрит в пальцах и постоянно ноющее левое запястье становятся добрым напоминанием о том, что она жива. Так же как в разных подъездах жизнь идет по-разному. «А что же раньше? Разве я не знала, где начинаются мысли и где кончается тело? Неужели мне было так тоскливо? – думает она почти весело. – Не могу себе представить. Но раньше, вероятно, никогда и не было такой, как я. А если и была, то дела у нее, скорее всего, шли очень плохо».

Ингеборг идет домой, чтобы собраться в больницу. Смотрит на себя в зеркало. Ее волосы определенно потемнели, и причиной тому не вода и не пот. Просто цвет ее волос приближается к его цвету.

За исключением нескольких длинных серебряных нитей на затылке волосы Саня остались черны как уголь. Это особенно заметно на белой подушке.

Тот, кто не может постареть, все же немного изменился: запавшие глаза стали больше, на лице слишком широкая улыбка. У него все еще самая красивая фигура во всем городе, но, лежа в постели, он будто исчезает, приближается к форме самого себя, которую еще надо отлить.

Ингеборг вспоминает одну из последних ночей, которую он провел дома. Сань лежал очень тихо и неподвижно. Она дотронулась до него, чтобы убедиться, что он жив, а потом коснулась, чтобы коснуться. Взяла его ладонь и провела ею по своему телу.

– Сегодня прекрасный день, – сказала она.

– Инге-борг.

– Ты поспал?

– Не знаю.

– Тебе страшно?

– Нет. Не страшно. А тебе?

– Не думаю.

– Хорошо. Это помогает.

– Ты не изменился.

Он кивнул.

– Ты любила, – сказал он, и, как всегда, это оставляет ее в сомнениях.

И, как всегда, она обращает сомнения в его пользу.

Сань засыпает, но даже теперь, когда в его пальцах не больше силы, чем у ребенка, ее не оставляет чувство, что он заботится о ней. Как в тот раз, когда они с детьми шли к вокзалу в Берлине через толпу, настолько враждебно настроенную, что любого иностранца могли вздернуть на фонаре без всякой причины.

Сань шагал через этот кипящий ненавистью миллионный город в своем красочном китайском костюме, а ее, охваченную страхом, ни на миг не покидало удивительное чувство, что их с детьми защищает человек, представляющий собой мишень для гнева толпы. Был ли Сань близко или далеко от нее, он всегда был с ней. Когда она была одна или держала за руку ребенка, он следовал за ней, окружая защитной оболочкой и ее, и ее жизнь. Теперь она набралась достаточно сил, чтобы задать самой себе вопрос: что станет с ней и с детьми?

Ингеборг сомневается: Сань не понимает, что умирает, или просто это так мало для него значит? Она знает его слишком хорошо, чтобы понять, какая боль скрывается за мягкой улыбкой, приклеенной к его лицу, словно маска, даже когда он спит. Только подергивание уголка рта или правого глаза иногда указывает на то, что где-то внутри его мучает боль.

Она вспоминает выставочный каталог, который издали в 1902 году в связи с прибытием китайцев в Тиволи. Как она читала и перечитывала его, пока из него не выпали страницы, и тогда она продолжала читать их. Это было двадцать четыре года назад, но она все еще помнит длинные абзацы наизусть, как молитвы из Библии, потому что это был ее первый ключ к пониманию того, что происходит внутри Саня, а также к пониманию того, что разыгрывается внутри нее самой.

Она разглядывает Саня, но думает в том числе и о себе, когда вспоминает фразу: «Удивительно и граничит с невероятным, сколько физических страданий может выдержать китаец».

Мир расцветился красками.

102

Саня перевели в другую палату, но он уже не уверен, что его все еще интересует, что с ним должно произойти. В его теле больше не осталось кислорода. Он чувствует себя стариком, хотя еще не стар. Он садится сам. На лбу выступает каплями холодный пот, но он попросил медсестру поставить для него таз для умывания, и теперь он моется – промывает одну часть тела за другой. Он с одышкой смывает с себя смерть.

Сань не может спуститься в парк, и Ингеборг сама поднимается к нему.

– Тебе нельзя быть здесь, – говорит он.

– Это мой выбор.

– Это запрещено.

– Значит, все-таки ты болен, – говорит она с улыбкой. Когда его ответная улыбка гаснет, ему приходится это сказать: – Я не дал тебе достаточно.

Ингеборг долго смотрит на него. В ее взгляде нет ни гнева, ни обвинений, но в то же время нет в нем и горя или нежности.

– Это не так, – говорит она. – Это совсем не так.

Она берет его за руку. Ямочка на ее подбородке выглядит глубже и темнее, но ее рука все еще сильна, и Саню кажется, что он все же обманул свою судьбу. Быть может, у него самого нет ни дома, ни сердца, но они есть у Ингеборг и у детей. Он слышит, как голос дрожит от счастья, когда начинает говорить:

– Ресторан «Копенгаген», магазин сигар – ничего этого нет. Но ты здесь, и ты сильна. Ты умнейший человек. Дети всегда будут рядом с тобой, они часть тебя. Ты сможешь справиться со всем, Ингеборг Вун Сун. Это ты. Ты можешь жить.

Больше он ничего не в силах сказать, он выдохся и ему приходиться лечь. Он не дышит, но он жив.

Когда он просыпается, Ингеборг уже ушла. На койке напротив лежит мужчина. У него длинное морщинистое лицо. Сань вспоминает юношу, который покинул Кантон. Как он стоял на палубе корабля, выходящего из устья Жемчужной реки, с чувством, что он видит, как закругляется на горизонте Земля. Он вспоминает контракт, спрятанный под халатом. То, что он обязался делать, и то, что было ему обещано взамен. В контракте было написано, что его доставят обратно # целости. Сань не может сдержать улыбку. Он рад, что его писчие принадлежности пропали. Были бы они у него, он бы стал рисовать, но у него не получилось бы так, как он представлял все себе. В юности он понял, что бывает, когда кисть встречается с бумагой. Должно быть, и его отец это понял. Что все происходит очень быстро: переход от белого к черному, от пустоты ко всему, и уже ничего нельзя переделать. Это как приход ребенка в мир: получился вот этот человек, вот эта жизнь.

Сань закашливается и продолжает кашлять, пока снова не впадает в сон.

Его будит звук глухого удара, и он непроизвольно кладет ладонь на грудь. Он осматривается по сторонам. Должно быть, сейчас раннее утро. На полу рядом с соседом лежит раскрытая книга. Наверное, выскользнула у него из рук. Подбородок мужчины задран кверху, рот раскрыт, но Саню не видно, умер он или просто спит. Он хочет приподняться и вдохнуть воздуха достаточно, чтобы позвать на помощь, когда его будто дергают за плечо и накатывает волна безмятежности.

Сань закрывает рот и расслабляет тело, покой распространяется до самых кончиков пальцев, стирая границу между живым и мертвым. Он поворачивает голову к окну. Там, на ветке, сидит птица с острым блестящим клювом, черными глазами и выпяченной пушистой желтой грудкой.

Там, за горой…

103

Ингеборг выкатывает черный велосипед с высокой рамой из ворот Эресуннской больницы. Его одолжил Камилло Андерсен. Велосипед старый и дребезжит. Прошагав с ним до ровной дороги, она ставит одну ногу на педаль, отталкивается другой и вспрыгивает в седло. Велосипед выписывает зигзаги, она чуть не падает и тормозит, поставив обе ноги на землю. Раньше Арчи и Герберт помогали ей – бежали по Сендермаркен по обе стороны от нее, пока она не научилась держать равновесие.

Она утирает лоб: нужно попробовать еще раз. Заводит педаль вверх, наступает на нее одной ногой и сильно отталкивается другой. В этот раз она выжала педаль до самой земли и вдруг почувствовала, как ее подхватила какая-то сила, толкая в спину. Велосипед виляет, но едет она все быстрее. В животе порхают бабочки, зеленые деревья вдоль аллеи проносятся, размазанные скоростью, мелкие камушки хрустят под колесами.

Ингеборг поворачивает на Остерброгаде и несется дальше, к центру города. Глаза слезятся, артрит кусает пальцы, но она не обращает внимания. Всю жизнь у нее было ощущение, что она везде торопится, потому что это ее долг, а теперь она просто быстро едет, потому что может. С одной стороны ее облаивает собака, с другой звонит трамвай. Она никто, и в то же время она – это она сама.

Все вокруг движется, и пока она несется через город с колотящимся в горле сердцем, она думает о том, что всегда считала себя жалкой и даже придумала себе прозвище Никтосен, и тем не менее она всегда была самой собой – Ингеборг. Так было, когда она, Ингеборг Даниэльсен, работала нянькой у торговца Бука и когда работала в булочной придворного пекаря Ольсена, так было, когда она переехала с Санем в подвал на Лилле Страннстреде, а потом на Лилле Конгенсгаде, Ларсбьорнсстреде, Мурсиагаде, где они жили, так было, когда она стала Ингеборг Вун Сун во Фредериксхавне, и когда они вместе с детьми переехали в Берлин, и когда вернулись обратно в Копенгаген. Как это можно объяснить? А никак. В любой момент жизни она считала себя самой собой, и в горе, и в радости, хотя радости выпало ей немного. И теперь, когда она вспоминает любой из отрезков своей жизни, она думает о них именно как об отрезках, которые будут сменяться другими, и смотрит на прежнюю Ингеборг, ту, которая была в том времени, со смесью нежности, иронической отстраненности и мягкого превосходства. Она была наивной, милой, доверчивой – и при этом она постоянно менялась. Она – это она.

Время – это велосипед, набирающий скорость, и Ингеборг со своего седла смотрит на Копенгаген, который тоже не перестает изменяться. Ее сетчатка впитывает картинки, чтобы передать мозгу впечатления, ее легкие вдыхают суету, звуки, влетающие в уши, складываются в странные композиции. Пахнет летом, на шее выступает пот, она уже почти в центре, видит служанок с корзинками на локте, видит посыльных, видит трамваи и детские коляски. Велосипед быстро катится по Вестерброгаде, мимо обелиска, краешком глаза она замечает вокзал, поворачивает голову и смотрит на Тиволи. Мелькнула мысль, не спешиться ли, чтобы постоять у чугунной решетки, как во время их первой встречи, но ей не хочется останавливаться. Ингеборг продолжает крутить педали и видит очередь у входа, но ее в этой очереди нет.

Сегодня 2 июля 1926 года, колеса велосипеда стремительно вращаются, она направляется к Ратушной площади, летит, будто стрела к красному сердцу, которому не хватает шума и возбуждения. Ингеборг думает о Сане, о том, что он исходил весь город, наблюдая за всем, рассматривая все подряд, вежливо кивая каждому встречному, и она не может удержаться, тоже кивает направо и налево – людям, лошадям, автомобилям и зданиям. Она будто видит все вокруг его глазами. Видит детей, купающихся в фонтане с драконом, видит, как вода блестит на солнце. Ингеборг улыбается, поворачивает голову и ее взгляд скользит по строительным лесам за бульваром Вестре. Их покрывает холстина, там что-то сносят, переделывают или строят. Она понятия не имеет, что там, и внезапно понимает: примерно так же и с людьми – ты думаешь, что все знаешь про себя, но нет. Даже города никогда не заканчивают развиваться, а что уж говорить про людей.