Текст книги "Другая ветвь"

Автор книги: Еспер Вун-Сун

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 32 страниц)

Она кричит Саню:

– Мы не сможем! У нас не получится!

Сань поворачивается, а она смотрит назад через плечо, ища пути к отступлению, будто у них еще есть шанс избежать линчевания.

Ее муж берет Тейо на руки, подхватывает другой рукой Герберта и начинает проталкиваться через толпу к перрону. Они проходят мимо двух полицейских. Ингеборг чувствует на себе их взгляд, но так и не слышит ожидаемого окрика. Вокруг вернувшиеся с фронта солдаты с повязками на головах и костылями под мышками, медсестры в белых чепчиках и с красным крестом на рукавах. Каждый раз, когда Ингеборг думает, что они застрял и, что их вот-вот арестуют или затопчут, толпа расступается и дает им пройти дальше.

Саню удается вывести их из здания вокзала, но на перроне еще больше народу, если такое вообще возможно. Ингеборг видит поезд, на который, наверное, они и должны сесть. На них все смотрят, она чувствует сильный толчок в спину, но не падает – чужие тела вокруг удерживают ее на ногах. Она узнает слово шлюха, но многие другие выкрики не улавливает или не понимает.

Громко свистит паровоз, и сердце чуть не выпрыгивает у нее из груди. Но Ингеборг облегченно вздыхает, когда видит, что в шипящих клубах пара трогается поезд у соседнего перрона. Плевок попадает ей в голову сбоку и сбегает к мочке уха, а Сань продолжает вести их вперед с высоко поднятой головой – может, это просто физическое напряжение, ведь он несет Тейо и Герберта, а может, он чувствует себя неуязвимым посреди этого змеиного гнезда. Кто-то хватает Ингеборг за ногу, ей удается высвободить ее… Никто ее не хватал – просто споткнулась о груду брошенного багажа. Она ни на секунду не выпускает плечо Арчи.

Вот и их вагон. Кондуктор стоит на подножке, перехваченный ремнем наплечной сумки; он держится обеими руками за поручни, чтобы никто не смог прошмыгнуть мимо него. У него рыжая борода и маленькие настороженные глазки под козырьком фуражки. Сань опускает Герберта на землю – в толчее чужих тел Ингеборг теряет мальчика из виду – и протягивает кондуктору билеты и паспорта, раздобытые Пунем. Проходит бесконечно долгое время, прежде чем кондуктор отрывает от поручней одну руку, чтобы взять бумаги, потом другую, чтобы пролистать их. Он ни разу не посмотрел на Саня с Ингеборг, словно давно уже понял, кто они такие. Ингеборг удается уцепить Герберта за ворот двумя пальцами.

Кондуктор изучает паспорта целую вечность, особенно один из них, одновременно ковыряя в носу большим пальцем, и Ингеборг не перестает думать, что это именно ее паспорт. Там написано Никтосен, и кондуктор скажет: такого имени не бывает, но она-то прекрасно знает, что ее не существует. Ее нашли в дырявой лодке у моста Лангебро, а потому, конечно, не пустят в поезд. Почему он так долго стоит, согнувшись над бумагами, уж не уснул ли? Ингеборг не видно его лица из-за козырька фуражки, но тут кондуктор делает шаг в сторону, и пуговицы его униформы задевают ее платье. Сань поднимается в вагон. Мальчики следуют за ним. Ингеборг не может удержаться и косится на кондуктора, но тот смотрит поверх ее головы. Наконец она тоже ступает на подножку. Какая-то женщина кричит: «Как вы можете позволить этим сесть в поезд?» – но кондуктор пожимает плечами и делает знак коллеге в следующем вагоне.

Они находят свои места в битком набитом купе. Все таращатся на них, женщина шепчет что-то на ухо мужу, но никто не говорит ничего вслух и не поднимается с места. Ингеборг откидывается на спинку сиденья, ее платье насквозь промокло от пота, словно она лежала на спине в луже. Тут раздается свисток, состав дергается и начинает медленно катиться вдоль перрона. Несколько раз, к ее испугу, Ингеборг кажется, будто поезд останавливается, но нет, он ускоряет ход, и наконец все вокруг яркой вспышкой заливает свет – состав вырывается из-под крыши над перронами и устремляется через город.

Берлина за окном становится все меньше и меньше, пока наконец он не уменьшается настолько, что его уже вряд ли можно назвать городом. Покачивание вагона и мигающий свет убаюкивают мальчиков, и они быстро засыпают. Герберт прижался к ее бедру, и она чувствует, как его тело несколько раз подергивается, прежде чем он затихает. У двери купе сидит маленькая девочка и хнычет, а старшая сестра пытается ее успокоить. Тейо лежит без сна на коленях у Ингеборг и смотрит в потолок большими темными глазами, но вскоре засыпает и она.

Ингеборг смотрит на Саня, который сидит напротив нее с прямой спиной и с закрытыми глазами. Солнечные зайчики от окна вагона играют на его влажном виске и верхней губе. Кажется, будто он улыбается, но она знает, что это маска. Она отворачивается к окну. Поезд выехал за пределы города, вокруг простираются поля, словно лоскутное одеяло коричневых оттенков, с шеренгами голых деревьев по краям, с белыми домиками ферм и подсобных построек. Ингеборг кажется, что все слегка кружится. Пейзаж уносится назад, белые фермы летят, словно брошенные камни или чайки. Ни людей, ни животных за окном нет. Почему-то церкви, торчащие на вершинах холмов, остаются неподвижными, а деревья, изгороди и кусты вдоль железнодорожного полотна – не более чем размазанные черные и зеленые пягна, мгновенно пролетающие мимо. Мысли Ингеборг летят так же быстро, она едва успевает отмечать их. Она видит старика в красной шерстяной шапке с помпоном и свитере. Старик смотрит на поезд с грунтовой дороги с двумя темными колеями, между которыми проросла желтоватая трава. Он поднимает руку к голове, словно хочет прикрыть глаза от солнца, а может, он приветствует поезд, полный людей, которые на его приветствие, конечно же, не ответят. Сначала Ингеборг становится стыдно, а потом она чувствует усталость – усталость до полного изнеможения.

88

Сань так и сидит всю дорогу, положив ладони на колени. Внутренне он готов встать и идти, куда его поведут. Иногда он поглядывает в окно, но больше обращен к себе.

Дети спят по очереди рядом с ним или с Ингеборг. Каждый раз, когда поезд останавливается, им приходится показывать паспорта и документы людям в разной форме, каждый раз он ожидает, что ему прикажут сойти с поезда, но каждый раз им позволяют ехать дальше.

Товарняк на соседней колее трогается, и Сань читает белые номера на вагонах, будто из них состоит важное сообщение. Но вот и их поезд отправляется. Паспорта Пуня, очевидно, открывают все двери. На Сане паньлин ланьшань, кантонский нарядный костюм, потому что он задолжал всем правду о том, кто он такой: Пуню, Соне, Оге, отцу и матери, братьям и сестрам, которых он никогда больше не увидит. У него такое чувство, будто все, что он делал прежде, – неправильно.

Герберт просыпается и долго моргает, словно ему нужно преодолеть тяжелый занавес кошмара, прежде чем выйти на сцену и вспомнить, кто он. Наконец мальчик поднимает взгляд на Саня:

– Где мы?

Сань выглядывает в окно. Он понятия не имеет, как далеко они уехали. Ему даже кажется, будто они уже проезжали тут как минимум один раз. Они что, едут по кругу? И те же самые таможенники и полицейские проверяют документы раз за разом? Он замечает, что Ингеборг протягивает руку и кладет сильную ладонь с широкими красными пальцами на предплечье Герберта, осторожно, чтобы не разбудить Арчи и Тейо.

– Мы в Дании.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
Копенгаген, 1916–1926 годы

89

Копенгаген стал другим с тех пор, как Ингеборг уехала. Даже вокзал, на который прибывает поезд, изменился. С крытого деревянным навесом перрона они поднимаются в зал, подобный храму. Ингеборг чувствует под ногами твердость и гладкость плитки, закидывает голову и разглядывает высокий купол потолка и огромные люстры, освещающие стены из красного кирпича. Очертания потолочных арок напоминают мосты и железнодорожные пути, пересекающие друг друга, образуя разнообразные узоры. Там, где кончается кирпич, стены украшают выступы с гипсовыми барельефами животных. Арчи показывает на зайца и ежа, расположенных напротив друг друга. Газетный киоск похож на триптих темного дерева, прислоненный к стене. Ингеборг удивленно вздрагивает, когда на выходе обнаруживает, что Тиволи уступил часть своей территории улице Бернсторффсгаде, идущей теперь вдоль здания вокзала. Кусок Китайского городка, находившийся ближе всего к старому базару с луковичным куполом, исчез. То самое место, где ее пальцы, просунутые между прутьями чугунной решетки, впервые соприкоснулись с его.

– Его нет, – говорит она.

Сань кивает и улыбается своей нечитаемой улыбкой. Она понимает, что у него жар.

Они снимают двухкомнатную квартиру без туалета на первом этаже на Даннеброгсгаде в районе Вестербро. Многого из привычного уже нет, зато на улицах появилось еще больше нового. Первые дни Ингеборг гуляет по Копенгагену, чувствуя себя поочередно туристкой, бездомной или пьяницей, потерявшей дорогу. Она идет по городу, который растет. Видит огромный «Палас-отель» с башенкой над ним, его построили рядом со зданием ратуши. Такое чувство, будто этот, отел вырос прямо из земли, потому что Ингеборг не было в городе, пока возводили здание. Раньше она никогда не задумывалась, что строится и зачем, – просто отмечала связанные со строительством неудобства. Леса, кирпичи, сарайчики рабочих и заборы были частью жизни в большом городе. «Как синяки на теле, – думает она и продолжает мысль: – Стройки, очевидно, больше влияют на органы чувств, чем на сознание». В чем она точно уверена, так это что мастер-пекарь Хольм наверняка не один раз выходил из себя из-за строительной пыли, которую, должно быть, несло к его булочной во время строительства. Ее взгляд останавливается на скульптуре, венчающей высокую колонну. Сначала она думает, что это какое-то мифическое животное со множеством рук и ног, но потом понимает, что это двое мужчин, каждый из которых дует в рог. Она выходит на простой деревянный мост с высокими перилами, перекинутый над железнодорожными путями, идущими вдоль Нерре Воль-гаде. Подолгу стоит на разных площадях города: на Культо-рвет, на площадях Фруэ, Нюторв, Хойбро. Смотрит на омнибус двенадцатой линии. «Копенгагенские дороги» – написано на вагоне, а наверху табличка: Сеторвет – Кебмагергаде – Хойбро. «Он перестанет ходить к следующему году», – говорит продавец мыла. Ингеборг отмечает, что дрожек стало гораздо меньше. Их заменили трамваи, автобусы и такси с рекламой на крыше. На улицах полно велосипедистов. Над витринами магазинов белые навесы от солнца. Магазинов прибавилось, как и вывесок.

Когда она стоит вот так, наблюдая, ей кажется, что она чувствует ход времени. Женщины в Дании только что получили право голосовать, но у Ингеборг нет датского гражданства.

Кристиансборг вовсю восстанавливают. Рабочие, похожие на маленьких черных пауков, ползают по зданию, возводя крышу и водосточные желоба.

Между Слотсхольменом и Кристиансхавном появился новый мост. Из-за войны в Европе в сухих доках полно судов. Один из них – большой четырехмачтовый барк с американским флагом, нарисованным на борту. «Принц Вальдемар», – читает она. По той же причине – война – ощущается дефицит товаров, но Ингеборг, только что приехавшей из Берлина, кажется, что полки магазинов ломятся от продуктов. Она идет по порту к Конгенс Нюторв и набережной Нюхавна. По пути читает все вывески просто потому, что они написаны по-датски. Проходит мимо подвала на Лилле Страннстреде – второго места, где они с Санем жили после того, как ее выгнали из дома. Воспоминания достаточно, чтобы ноздри забил запах гниения и она содрогнулась от накатившего ощущения сырых пола и стен. Но тут же она чувствует аромат чая и ладони Саня на своих грудях, вспоминает пьянящее ощущение юности и свободы, смешанное со страхом. Она не может заставить себя наклониться и заглянуть в окошко, но, кажется, теперь подвал используется под склад.

Ингеборг идет дальше вдоль Лангелиние и радуется тому, что понимает все обрывки разговоров, которые долетают до ее ушей. Во время прогулок она мало с кем разговаривает, но каждый раз испытывает облегчение, что с такой легкостью может выразить свои мысли. И удивленно прислушивается к собственному голосу – как слова соединяются и сплетаются в короткие понятные предложения. Речь снова может быть совершенно простой, как естественное продолжение дыхания.

Рядом с королевским яхт-клубом и павильоном на Лангелиние воздвигли бронзовую статую Русалочки, сидящей на огромном валуне. Кажется, будто Русалочка косится на стоптанные ботинки Ингеборг с обрывками разномастных веревок вместо шнурков. Жизнь в воде и жизнь на суше. Копенгаген, Фредериксхавн, Берлин. Ингеборг вдыхает запах моря и понимает, что города – кирпичики, из которых составлена ее жизнь.

Она оставляет Саня дома с Тейо и берет мальчиков с собой в город. Показывает им памятники и красивые здания, ведет по улицам, объясняет, где можно срезать путь. Они едут по девятой линии до Кристиансхавна и сходят перед конной статуей Фредерика Седьмого. Он сидит, откинувшись в седле, со шлемом на голове перед дворцом Кристиансборг.

– Тут живет король, – говорит Ингеборг. – И те, у кого власть в Дании.

– Этот? – спрашивает Герберт и показывает пальцем на статую.

– Нет, новый король. Этот уже умер.

Они подходят ближе к дворцу, который кажется целым, если не считать дыры в крыше, где должна быть башня[36]36
  После пожара 1884 года дворец был перестроен, работы были закончены к 1922 году. – Примеч. ред.


[Закрыть].

«Даже короли умирают», – думает Ингеборг и видит, что над окнами первого этажа высечены в камне лица знаменитых людей. Перед ее мысленным взором возникают детские личики Сони и Оге.

Она запрокидывает голову, разглядывая фасад. К ним приближается, прихрамывая, крепко сбитый загорелый рабочий в деревянных башмаках, в руке у него пустое ведро. Он пытается отогнать их прочь взмахом руки.

– Я долго была в отъезде, – говорит Ингеборг, будто это объясняет, что они тут вынюхивают.

Рабочий останавливается. Глаза, красные от прожилок, придают ему злобный вид. Ингеборг чувствует ладонь Герберта в своей.

– Сейчас нас тут немного осталось, но когда строительство было в разгаре, работало каждый день по двести человек. Фундамент сделан из железобетона. – Голос рабочего неожиданно добр и выразителен. Он говорит, словно экскурсовод в музее. На носу у него полоска строительной пыли, которую он отирает указательным пальцем. – А камни вот там, в нижней части, собраны со всех приходов Дании. Несколько тысяч камней. Некоторые даже привезли из Гренландии. Чего тебе?

– Каннст наверх коммен?[37]37
  Kannst наверх kommen? – Можно подняться наверх? (нем.)


[Закрыть] – спрашивает Арчи.

– Некоторые поднимались наверх, чтобы положить черную черепицу на крышу, – отвечает рабочий. – Но башню будут строить уж точно не король и не Карл Теодор Сале[38]38
  Сале, Карл Теодор (1866–1946) – датский политик, глава правительства в 1909–1910 и 1913–1920 годах.


[Закрыть].

Внезапно Ингеборг чувствует потребность настолько же сильную, как голод или жажда, – подняться на самый верх, туда, где появится башня.

– Не могу сказать почему, – говорит она, – но для нас будет невероятно много значить, если вы позволите нам подняться на крышу и посмотреть.

Мужчина не отвечает. Он наклоняется вперед и сморкается на землю, зажав одну ноздрю указательным пальцем и фыркая через другую, потом повторяет то же самое с другой ноздрей. На пыльной мостовой остаются два похожих на слизняков поблескивающих следа.

– На самом деле это здание воздвигнуто на сотнях надорванных спин, рук и ног. Оно стоит на телах сотен погибших, которые едва могли прокормить свои семьи, горбатясь на стройке до самой смерти. А если они начинали бастовать, их увольняли и привозили бригады новых рабочих с Ютландии.

Лицо у мужчины смуглое от загара, но шея ярко-красная – Ингеборг замечает это, когда он закашливается. Отдышавшись, он продолжает:

– Я слышал, фараонам в Египте удалось построить пирамиды тысячи лет назад только потому, что у них были тысячи рабов, которых они могли за так гробить на строительстве. А чем отличается Копенгаген? Вот это здание, которое сейчас перестраивается? Ладно, мне надо принести ведро клиньев, так что и понятия не буду иметь, кто в это время зашел в ворота слева и поднялся по самой последней лестнице наверх.

– Спасибо, – говорит Ингеборг ему уже в спину.

Она взбирается по широкой лестнице с колотящимся сердцем. Ей кажется, будто она попала в сказку, где главный герой находится в пустом заколдованном замке. Она вдруг вспоминает зайца и ежа с барельефа на вокзале – ведь о них тоже есть сказка. Там заяц смеется над ежом, над его маленькими ножками, но, когда они решают соревноваться в беге, еж обманывает зайца, подменив себя на финише женой. Каждый раз заяц думает, что еж прибежал первым. Ингеборг приходится признать, что с ней бы этот номер не прошел, – они с Санем совершенно не похожи. И все равно у нее такое ощущение, будто они обманули кого-то, кто быстрее них.

Ингеборг слышит стук молотка где-то в глубине, но ей трудно сказать, откуда доносится звук, – кажется, что он раздается то слева, то справа от нее, то выше, то ниже. Коридоры тут так же широки, как лестница, и в этих коридорах бесконечное количество дверей; некоторые из них закрыты, другие стоят открытыми и через порог переливается свет. Она пригибается и спешит мимо с детьми, но вокруг ни души. На следующем этаже тоже пусто, и они идут на дневной свет. Последний отрезок пути все трое преодолевают по приставным лестницам, перебираясь с одной площадки лесов на другую. Ингеборг дает мальчикам карабкаться впереди себя. Она чувствует на ладонях штукатурку, в носу и горле щекочет с каждой ступенькой, засохшие крошки строительного раствора впиваются в кожу. Наконец их ослепляет дневной свет – они вылезают на крьппу.

Погода безветренная, но здесь, наверху, дует. Холодный сильный ветер подхватывает ее волосы и платье. Крыши внизу блестят на солнце. Ингеборг делает шаг вперед, и эйфория тут же проходит, сменяясь страхом. Она хватает Герберта за рукав куртки и тянет вниз, усаживая; кричит на Арчи, пока тот тоже не садится. У нее выступает пот на шее, трудно дышать.

– Тебе плохо? – спрашивает Герберт.

– Нет, просто голова закружилась.

На солнце находит облако, но все равно вокруг очень светло. Ингеборг считает до ста. Она вспоминает леса, на которых когда-то занималась любовью с Санем, и встает на ноги. Держится в метре от ограждения, и все равно обзор прекрасный. Она видит Королевский театр, Нюхавн и блестящие тканые нити моря. Поворачивается и находит взглядом то место, где, по ее прикидкам, стоит дом на Ранцаусгаде, дом Даниэльсенов. Затем поворачивается на девяносто градусов к югу – там Тиволи, новый вокзал, а высокие зеленые деревья – должно быть, сады Энгхавен, где она когда-то безуспешно ждала мужчину, который теперь ждет ее на Даннеброгсгаде – примерно вот тут. Копенгаген кажется бесконечным. Когда она смотрит на поля и мохнатые пятна зелени на окраинах, ее не покидает ощущение, что город не стоит на месте, но, словно солнце, движется вперед. А еще дальше, за пределами мерцающего неясного края горизонта, все еще бушует раздирающая Европу война.

– Что такое рабы? – спрашивает Арчи.

– Люди, которые не могут сами распоряжаться своей жизнью.

Яркий свет заливает ее, когда серо-белая облачная масса отпускает солнце и медленно скользит дальше.

– Солнце ви[39]39
  Wie – как (нем.).


[Закрыть] печка, – говорит Герберт.

Она отмечает, как быстро датски и язык возвращается к детям.

Это греет ей душу, но в то же время у нее появляется чувство, словно она видит себя со стороны. Ингеборг Вун Сун, 32 года, родила четверых детей, потеряла двоих, и теперь у нее осталось трое. Она жила на севере Дании, жила в сердце Германии, а теперь вернулась в свой родной город, столицу Дании. Она пон имает, что не только Копенгаген измен идея, изменилась она сама. Стоя здесь, наверху, она кажется себе бесконечно маленькой и в то же время верит, что у всего есть смысл. Она никогда не ощущала этого, ходя по улицам внизу, отступая в сторону, торгуясь за пяток яиц, перешагивая через канаву, высматривая трамвай или оборачиваясь на крик, обращенный не к ней.

90

Сань смотрит на Копенгаген легкими. Несколько месяцев он терпит кашель и лихорадку, которая порой идет на убыль, но полностью так и не проходит. Он лежит один в спальне, окна которой выходят на темный задний двор. Когда он не спит и ум его ясен, он рассматривает мастерскую сапожника. Слушает стук молотка и наблюдает за тенями, движущимися за грязными стеклами. Потом бредовые картинки снова овладевают его сознанием, то вырастая, то съеживаясь, как язычки пламени, лижущие сучковатое полено. Он видит самого себя стоящим на конце мола во Фредериксхавне, мол этот выдается в реку, оказывающуюся Жемчужной рекой. Налетает шторм, и внезапно он уже на борту судна. Цепляется за борт джонки, которая превращается в рыбовоз, а тот превращается в пароход на котором китайцев привезли в Данию. Над ним, словно чайки в потоках ветра, покачиваются лица: его мать, юная Ингеборг с мокрыми волосами, смеющиеся дети, немецкий солдат, Чэнь, собачьи головы, его собственные дети. Когда жар наконец спадает, Сань удивляется, что в мастерской сапожника во дворе по-прежнему кипит повседневная работа.

Еще одна картинка стоит ярко и четко в его сознании. Это воспоминание из того времени, когда он вместе с другими китайцами был выставлен напоказ в Тиволи. Он сидел за своим столиком и наблюдал за двумя мужчинами из высшего общества. Они сближали головы, будто обмениваясь важными секретами, а потом выпрямлялись, безголовые в облаках дыма. Дым рассеивался, мужчины задирали подбородки и выпячивали грудь, а солнце сияло на цепочках их карманных часов. Он не мог оторвать от них взгляда – как они медленно поднимают руки, прикрывая нижнюю часть лица, как появляется тлеющий светлячок сигары, как дым окутывает их лица, а потом рассеивается, открывая блаженные улыбки. Аромат сигар доносился до его столика с писчими принадлежностями, одновременно сладковатый и резкий, и Сань завидовал свободе этих мужчин.

Было и еще кое-что, на что он обратил внимание в Берлине, пока из-за войны не стало невозможно раздобыть и соломинку для курения: как много мужчин ходят с сигарой или папиросой во рту или между указательным и средним пальцами. Время требует удовольствий. Качества. Ритуалов. Ты то, что ты пробуешь на вкус. Но еще время требует самозабвения, будто главная задача дыма – стереть твое лицо хотя бы на мгновение.

Сань хочет открыть магазин по продаже сигар в Копенгагене. Он ходит по городу и ищет подходящее помещение, но натыкается на закрытые двери официальных кабинетов, и неважно, как мало нужно платить за съем.

Он не сдается без борьбы. До самого 1920 года он продолжает подавать прошения об открытии магазина сигар, но каждый раз ему отказывают по одной причине: нужно иметь лицензию на открытие магазина. С помощью Ингеборг Сань пишет море заявлений, чтобы получить необходимую лицензию. Напрасно. Они нанимают дорогого адвоката, чтобы тот составил письмо, которое обеспечило бы им лицензию. Снова безуспешно. Они берут кредит, и Сань приходит на встречу с чиновниками с полными денег карманами. Все зря. Каждый раз он получает отказ.

Разочарование не наполняет Саня горечью. А наполняет – пророчество о журавле. Его ресторан в Берлине сожгли, потому что люди не могли отличить японца от китайца. Ему не разрешают открыть даже крошечный магазин сигар в Копенгагене. Его чай остывает, пока он сидит и смотрит на лежащую перед ним семейную фотографию из Луна-парка в Берлине. Ингеборг на ней слева на стуле с высокой спинкой, у нее на коленях Герберт, к плечу прижался Арчи. Сань стоит справа, рядом Соня и Оге. Он думает, это неслучайно, что именно тех детей, которых фотограф расположил рядом с ним, больше нет в живых.