Текст книги "В одном лице (ЛП)"

Автор книги: Джон Ирвинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 32 страниц)

– Харлоу хочет услышать, как тебе жаль, Нимфа. Он ждет, что ты будешь каяться. Вместо этого ты непрерывным потоком выдаешь ему похабень. Харлоу постарается заставить тебя почувствовать вину, – сказал мне Киттредж. – Не ведись на эту херню, Нимфа, – просто представь, что пересказываешь порнографический роман.

– Понятно, – сказал я. – И никакого раскаяния, так?

– Никакого раскаяния – совершенно верно. И имей в виду, Нимфа, – сказал Киттредж этим своим жутко изменившимся голосом. – Имей в виду, я считаю то, что ты сделал, омерзительным. Но я аплодирую твоей храбрости, и, несомненно, ты имел право это сделать!

А затем, так же внезапно, как он подхватил меня на лестнице общежития, Киттредж исчез – через секунду он уже бежал прочь по коридору третьего этажа, и мальчишки в дверях провожали его восхищенными взглядами. В этом был весь Киттредж. Осторожничай не осторожничай, он все равно умел тебя подловить; только сам Киттредж знал, куда приведет разговор. Часто мне казалось, что он знает окончание разговора еще прежде, чем начать его.

Именно в этот момент дверь нашей квартиры распахнулась; на пороге стояли Ричард Эбботт и моя мать, и похоже было, что они притаились по ту сторону двери уже довольно давно.

– Мы услышали голоса, Билл, – сказал мне Ричард Эбботт.

– Я слышала голос Киттреджа – его голос я везде узнаю, – сказала мама.

Я оглядел неожиданно опустевший коридор.

– Наверное, тебе послышалось, – сказал я маме.

– Я тоже слышал Киттреджа, Билл, и он вещал довольно вдохновенно, — сказал Ричард.

– Вам обоим надо уши проверить – похоже, у вас что-то со слухом, – сказал я и прошел мимо них в гостиную.

– Билл, насколько я помню, завтра у тебя встреча с доктором Харлоу, – сказал Ричард. – Наверное, нам стоит об этом поговорить.

– Я знаю, что собираюсь сказать доктору Харлоу, Ричард, – подробности-то еще свежи в памяти, – ответил я.

– Билли, лучше тебе быть поосторожнее с тем, что говоришь доктору Харлоу! – воскликнула мама.

– С чего мне осторожничать? – спросил ее я. – Скрывать мне нечего – теперь нечего.

– Полегче, Билл, – начал Ричард, но я не дал ему продолжить.

– Киттреджа ведь не вышибли за секс, так? – спросил я Ричарда. – Ты что, боишься, что меня вышибут за то, что у меня не было секса? – спросил я маму.

– Не говори глупостей, – начала мама.

– Тогда чего ты боишься? – спросил ее я. – Когда-нибудь я буду заниматься сексом сколько захочу – и так, как я захочу. Ты этого боишься?

Она не ответила, но я видел, что она и правда боится, что я буду заниматься сексом сколько захочу и как захочу. На этот раз Ричард не стал встревать; он не попытался ее выручить. Я ушел в спальню и закрыл дверь, подумав, что Ричард Эбботт, скорее всего, знает что-то, не известное мне.

Я лежал в постели и пытался представить все, чего я могу не знать. Должно быть, это мама утаила что-то от меня, думал я, и, вероятно, Ричард не одобряет ее молчания. Это объяснило бы, почему Ричард не ринулся маме на помощь, когда ей пришлось расхлебывать ту кашу, которую она сама и заварила. (Ричард не выжал из себя даже свое обычное «Полегче, Билл!».)

Потом, пытаясь заснуть, я размышлял, что если у меня когда-нибудь будут дети, я расскажу им все. Но слово все заставило меня вспомнить подробности моего сексуального опыта с мисс Фрост. Воспоминания об этих подробностях, которые мне предстояло завтра утром изложить – в максимально похабной (и даже порнографической) манере – доктору Харлоу, привели к тому, что я начал представлять секс, которым мы с мисс Фрост так и не успели заняться. И, разумеется, поскольку простора для воображения было предостаточно, той ночью я еще долго не мог заснуть.

Киттредж так отменно подготовил меня к разговору с доктором Харлоу, что наша беседа даже разочаровала меня. Я просто рассказал ему всю правду; я не упустил ни одной детали. Я даже рассказал, как поначалу не понимал, было ли у нас с мисс Фрост то, что обычно называют сексом – то есть было ли проникновение. Слово проникновение так завладело вниманием доктора Харлоу, что он даже перестал писать в своем блокноте; он просто задал прямой вопрос.

– Так было ли проникновение? – нетерпеливо спросил он.

– Всему свое время, – ответил я. – Эта часть истории не терпит спешки.

– Билл, я хочу знать в точности, что произошло! – воскликнул доктор Харлоу.

– И узнаете! – вскричал я в ответ. – Загадка – это тоже часть истории.

– Меня не волнуют твои загадки, – заявил доктор Харлоу, нацелив на меня карандаш. Но я не собирался торопиться. Чем дольше я буду говорить, тем больше этому лысому совоебу придется выслушать.

В академии Фейворит-Ривер особенно нелюбимых преподавателей звали «лысыми совоебами». Происхождение этого прозвища туманно. Наименование ежегодника «Сова», вероятно, намекало на предполагаемую мудрость совы – о которой говорит сомнительное выражение «мудрый как сова». (Наши дурацкие спортивные команды назывались «Орланами», что добавляло неразберихи – ведь орланы не относятся к совам.)

– Эпитет «лысый» может быть связан с тем, как выглядит обрезанный пенис, – сказал однажды мистер Хедли – во время нашего общего семейного ужина.

– Почему, ради всего святого, ты так думаешь? – спросила своего мужа миссис Хедли. Нас с Элейн этот разговор просто зачаровал – не в последнюю очередь из-за очевидной неловкости, которую вызвало у моей матери слово «пенис».

– Видишь ли, Марта, слово «совоеб» отражает гомоненавистническую культуру мужского интерната, – продолжил мистер Хедли в своей обычной лекторской манере. – Мальчики называют «совоебами» самых ненавистных преподавателей, поскольку предполагают, что худшие из нас – гомосексуалы, которые дрючат – или мечтают дрючить – учеников.

Мы с Элейн чуть не лопнули со смеху. Мы никогда и не задумывались, что выражение «лысый совоеб» может действительно иметь какой-то смысл!

Но неожиданно заговорила моя мама.

– Просто мальчишкам нравится сквернословить. Мальчишки всегда говорят непристойности – они так мыслят, – с горечью сказала мама.

– Но изначально это что-то значило, Мэри, – настаивал мистер Хедли. – Это выражение определенно возникло не просто так, – сказал учитель истории.

Неторопливо расписывая доктору Харлоу подробности моего сексуального опыта с мисс Фрост, я с большим удовольствием вспомнил рассуждения мистера Хедли о том, что на самом деле означает «лысый совоеб». Доктор Харлоу, несомненно, был одним из них, и в своем обстоятельном рассказе об интеркруральном сексе я, признаюсь, позаимствовал несколько прекрасных выражений у Джеймса Болдуина.

– Проникновения не было, – сказал я доктору Харлоу, когда добрался до этого момента. – Поэтому никакого «дурного запаха любви», но мне так хотелось, чтобы он был.

– «Дурной запах любви»! – повторил доктор Харлоу; я видел, что он и это записал, и неожиданно ему как-то поплохело.

– Может, лучшего оргазма у меня в жизни и не будет, – сказал я доктору. – Но я все равно хочу проделать все – понимаете, все то, от чего меня защищала мисс Фрост. Благодаря ей я хочу проделать все эти вещи – просто-таки жду – не дождусь!

– Все эти гомосексуальные вещи, Билл? – спросил меня доктор Харлоу. Сквозь его тусклые редеющие волосы я увидел капельки пота у него на лысине.

– Да, разумеется, гомосексуальные – но и другие тоже, и с мужчинами, и с женщинами! – сообщил я с энтузиазмом.

– С теми и с другими, Билл? – переспросил доктор Харлоу.

– А почему бы нет? – спросил я этого лысого совоеба. – Мисс Фрост привлекала меня, когда я считал ее женщиной. Когда я понял, что она мужчина, она не стала привлекать меня меньше.

– Есть ли другие люди – обоих полов, в этой школе или в городе, кто привлекает тебя, Билл? – спросил доктор Харлоу.

– Конечно, почему бы нет? – снова спросил я. Доктор Харлоу перестал писать; вероятно, он почувствовал, что работы еще непочатый край.

– Среди них есть ученики, Билл? – уточнил лысый совоеб.

– Конечно, – сказал я. Ради драматического эффекта я прикрыл глаза, но эффект оказался сильнее, чем я ожидал. Неожиданно я представил себя в могучих объятиях Киттреджа; он держал меня в борцовском захвате, но, конечно, захват в моих мечтах был лишь предлогом.

– А жены преподавателей? – поинтересовался доктор Харлоу без особого энтузиазма.

Мне довольно было вспомнить невзрачное лицо Марты Хедли, которое я снова и снова приставлял к телам моделей в тренировочных лифчиках из каталогов моей матери.

– Почему бы нет? – спросил я в третий раз. – По крайней мере одна жена преподавателя, – уточнил я.

– Только одна? – осведомился доктор Харлоу, но я видел, что лысому совоебу очень хочется спросить, какая именно.

В это мгновение меня осенило, как бы ответил на этот наводящий вопрос Киттредж. Прежде всего я напустил на себя скучающий вид – как будто мог бы рассказать гораздо больше, но просто не хотел утруждать себя.

Моя актерская карьера была на исходе. (В то время, сидя в офисе доктора Харлоу, я еще не знал этого, но мне оставалось сыграть всего одну, очень маленькую роль.) Однако мне удалось исполнить лучшую свою имитацию жеста Киттреджа в сочетании с уклончивым мычанием дедушки Гарри.

– Э-э, ну… – начал я и замолчал. Вместо продолжения я выдал безразличное пожатие плечами – то самое, которое унаследовал от матери Киттредж, то самое, которому научилась у миссис Киттредж Элейн.

– Все понятно, Билл, – сказал доктор Харлоу.

– Сомневаюсь, что вам все понятно, – сказал я ему. Старый гомоненавистник на секунду замер от удивления.

– Ты сомневаешься, что мне все понятно! – возмущенно закричал доктор. Он яростно строчил в своем блокноте.

– Поверьте мне, доктор Харлоу, – сказал я, вспомнив слова мисс Фрост. – Если начинаешь повторять чужие слова, отвыкнуть потом будет нелегко.

Так и закончилась моя встреча с доктором Харлоу, который отправил маме и Ричарду Эбботту короткую записку, где было сказано, что у меня «мало шансов на реабилитацию»; доктор Харлоу не стал объяснять свою оценку, сообщив только, что, по его профессиональному мнению, мои сексуальные проблемы заключаются «скорее в отношении, нежели в активных действиях».

На это я сказал маме, что, по моему профессиональному мнению, беседа с доктором Харлоу прошла крайне успешно.

Бедный Ричард Эбботт, который всегда хотел как лучше, попытался дружески побеседовать со мной наедине.

– Как думаешь, что имел в виду доктор Харлоу под твоим отношением? – спросил меня милый Ричард.

– Э-э, ну… – сказал я Ричарду, замолчав ровно настолько, чтобы выразительно пожать плечами. – Полагаю, в его основе лежит явное отсутствие раскаяния.

– Явное отсутствие раскаяния, – повторил Ричард.

– Поверь мне, Ричард, – начал я, уверенный, что совершенно точно воспроизвел властную интонацию мисс Фрост. – Если начинаешь повторять чужие слова, отвыкнуть потом будет нелегко.

Я увиделся с мисс Фрост еще дважды; оба раза она застала меня врасплох – я не ожидал встречи с ней.

Последовательность событий, окончившаяся моим выпуском из Фейворит-Ривер и отбытием из Ферст-Систер, штат Вермонт, разворачивалась стремительно.

Премьера «Короля Лира» состоялась перед каникулами в честь Дня благодарения. На короткое время, не больше недели-двух, Ричард присоединился к маминому бойкоту против меня; конечно, я задел чувства Ричарда, проигнорировав осеннюю постановку. Я не сомневался, что дедушка Гарри в роли Гонерильи не разочаровал бы меня – в отличие от Киттреджа в двойной роли Эдгара и Бедного Тома.

Другой «бедный Том» – то есть Аткинс – рассказал мне, что Киттредж вытянул обе роли с безразличием, сошедшим за благородство, а дедушка Гарри вволю развернулся в роли старшей и откровенно дрянной дочери Лира.

– А как Делакорт? – спросил я Аткинса.

– От Делакорта у меня мурашки по спине, – ответил Аткинс.

– Я спрашиваю, как он сыграл шута, Том.

– Не так уж плохо, – признал Аткинс. – Только не знаю, почему он все время выглядит так, будто ему нужно сплюнуть!

– Потому что ему нужно сплюнуть, Том, – сообщил я Аткинсу.

Вскоре после Дня благодарения – а значит, тренировки по зимним видам спорта уже начались, – я столкнулся с Делакортом, спешившим на борьбу. Его щеку украшала сочащаяся ссадина, а нижняя губа была глубоко рассечена; в руке он, как обычно, держал бумажный стаканчик. (Я обратил внимание, что стаканчик всего один – оставалось лишь надеяться, что это был не многофункциональный стаканчик, то есть он не служил сразу для полоскания и сплевывания.)

– Как вышло, что ты пропустил пьесу? – спросил меня Делакорт. – Киттредж сказал, что ты ее не смотрел.

– Жаль, что пропустил, – сказал я ему. – Было много других дел.

– Ага, я в курсе, – сказал Делакорт. – Мне Киттредж рассказал.

Делакорт отхлебнул из бумажного стаканчика; он прополоскал рот и сплюнул в грязный сугроб рядом с дорожкой.

– Я слышал, из тебя получился отличный шут, – сказал я ему.

– Правда? – с изумлением спросил Делакорт. – Кто тебе сказал?

– Все говорят, – соврал я.

– Я пытался проникнуться осознанием того, что медленно умираю, – серьезно сказал Делакорт. – Мне кажется, каждая сцена, где появляется шут, отражает очередной шаг к смерти, – прибавил он.

– Очень интересно. Жаль, что я пропустил, – повторил я.

– А, ничего страшного – у тебя бы, наверное, получилось лучше, – сказал мне Делакорт; он отхлебнул еще воды и снова сплюнул в снег. Прежде чем убежать на тренировку, Делакорт внезапно спросил:

– Она была хорошенькая? Эта библиотекарша-транссексуалка?

– Очень, – ответил я.

– Никак не могу себе это представить, – озабоченно признался Делакорт и убежал.

Годы спустя, уже когда я узнал, что Делакорт умирает, я часто вспоминал, что он играл шута Лира как «очередной шаг к смерти». И мне правда жаль, что я не видел его на сцене. Ах, Делакорт, как я тебя недооценил – ты шагал к смерти куда быстрее, чем я мог себе представить!

В декабре 1960-го Том Аткинс сообщил мне, что Киттредж трубит повсюду о моей «сексуальной доблести».

– Киттредж тебе лично рассказал? – спросил я.

– Он всем рассказывает, – ответил Аткинс.

– Кто знает, что на самом деле в голове у Киттреджа? – сказал я Аткинсу. (Я все еще страдал от того, как Киттредж огорошил меня словом «отвратительно», когда я меньше всего это ожидал.)

В том декабре у борцовской команды не было домашних матчей – первые матчи были выездными, в других школах, но Аткинс уже выразил желание посмотреть домашние матчи вместе со мной. Я уже решил, что больше не буду смотреть борьбу – отчасти потому, что Элейн теперь не могла ходить со мной, отчасти из-за того, что я морочил себе голову, будто пытаюсь избегать Киттреджа. Однако Аткинсу было интересно посмотреть борьбу, и его интерес разбудил и мое любопытство.

Потом, на Рождество 1960 года, Элейн приехала домой; общежития академии опустели на время рождественских каникул, и пустынный кампус остался в нашем распоряжении. Я рассказал Элейн все о мисс Фрост; беседуя с доктором Харлоу, я поднаторел в мастерстве рассказчика, и мне очень хотелось восполнить те годы, на протяжении которых я многое скрывал от моей дорогой подруги Элейн. Она была хорошей слушательницей и ни разу не попыталась обвинить меня в том, что я раньше не говорил ей о своих сексуальных пристрастиях.

Наконец-то мы могли говорить честно и о Киттредже, и я даже рассказал Элейн, что «когда-то был влюблен» в ее мать. (То, что миссис Хедли больше не привлекала меня сексуально, упрощало дело.)

Элейн была такой прекрасной подругой, что даже вызвалась посредничать, если я попытаюсь назначить свидание мисс Фрост. Конечно, я постоянно думал о возможности такого свидания, но мисс Фрост так недвусмысленно обозначила свое намерение распрощаться – ее «до новой встречи» звучало так по-деловому. Я не мог представить, чтобы здесь крылся какой-то тайный намек, как нам устроить эту «встречу».

Мне было приятно желание Элейн стать посредником между нами, но я не питал особых надежд на то, что мисс Фрост еще когда-нибудь захочет встретиться со мной.

– Понимаешь, Элейн, – сказал я ей. – Похоже на то, что мисс Фрост серьезно подошла к вопросу моей защиты.

– Ну, Билли, для первого раза у тебя, по-моему, все вышло неплохо, – сказала мне Элейн.

– За исключением того, что в мой первый раз вмешалось все мое долбаное семейство! – воскликнул я.

– Это очень странно, – сказала Элейн. – Не может быть, чтобы они все так боялись мисс Фрост. Не могли же они поверить, что мисс Фрост может причинить тебе вред.

– Что ты хочешь сказать? – спросил я.

– Они боятся чего-то в тебе самом, Билли, – сказала мне Элейн.

– Что я гомосексуал или бисексуал – ты это хочешь сказать? – спросил я. – Я-то думал, они это уже сообразили или по крайней мере что-то подозревают.

– Они боятся чего-то, о чем ты еще не знаешь, Билли, – сказала Элейн.

– Мне надоело, что все вокруг пытаются меня защитить! – взорвался я.

– Может, мисс Фрост действительно хотела именно этого, Билли, – сказала Элейн. – Но я не уверена, что движет твоим, как ты выражаешься, долбаным семейством.

На тех же каникулах из колледжа приехала моя неотесанная кузина Джерри. В случае Джерри я использую слово «неотесанный» с нежностью. Пожалуйста, не считайте Джерри просто горластой злобной лесбиянкой, полной ненависти к родителям и вообще ко всем гетеросексуалам; она всегда испытывала отвращение к мальчикам, но я по глупости воображал, будто ко мне она относится чуточку лучше, потому что знал, что она (разумеется) слышала о моей скандальной связи с мисс Фрост. Однако, по крайней мере в ближайшие несколько лет, Джерри не собиралась делать никаких исключений для геев и бисексуалов.

Я иногда слышу от друзей, что в наши дни общество в целом более терпимо относится к лесбиянкам и бисексуалкам, чем к гомосексуальным и бисексуальным мужчинам. Если говорить о нашей семье, их реакция на ориентацию Джерри была практически незаметной по сравнению с тем, как всех едва удар не хватил из-за моих свиданий с мисс Фрост – и с тем, в какой ужас пришла моя мать, когда я оказался тем, кем «оказался» в сексуальном отношении. Я знаю, что многие относятся к лесбиянкам и бисексуалкам иначе, чем к геям и бисексуалам, но Джерри не столько принимали в нашем семействе, сколько просто игнорировали.

Дядя Боб любил Джерри, но он был трусом; отчасти Боб так любил дочь именно потому, что она оказалась храбрее его самого. Я думаю, Джерри специально держалась нахально, и не только затем, чтобы создать барьер вокруг себя; мне кажется, она была «неотесанной» и агрессивной, потому что так ее родные хотя бы замечали ее.

Мне всегда нравилась Джерри, но я держал свою привязанность в тайне. Надо было сказать ей, что она мне нравится, – раньше, чем я в итоге это сделал.

С возрастом мы с Джерри станем друзьями; сейчас мы довольно близки. Мне правда нравится Джерри – ну да, насколько она вообще может нравиться, – но в юности Джерри была не особенно приятной особой. Я просто пытаюсь объяснить, что Джерри нарочно вела себя бесцеремонно. Элейн терпеть ее не могла – и так и не изменила своего отношения.

В то Рождество мы с Элейн занимались своими обычными исследованиями в комнате с ежегодниками. Библиотека академии была открыта на время каникул – за исключением самого Рождества. Многим преподавателям нравилось там работать; к тому же на рождественских каникулах в академию приезжало множество будущих учеников с родителями. Последние три года я проводил ознакомительные туры по академии во время летних каникул; я показывал будущим ученикам и их родителям свою ужасную школу. Я подрабатывал экскурсоводом и во время рождественских каникул; дети преподавателей часто так делали. Дядя Боб, ответственный за прием учеников, был нашим чересчур снисходительным шефом.

Мы с Элейн сидели в комнате с ежегодниками, когда нас разыскала кузина Джерри.

– Говорят, ты гомик, – сказала мне Джерри, не обращая внимания на Элейн.

– Похоже на то, – сказал я. – Но некоторые женщины мне тоже нравятся.

– Ничего не хочу об этом знать, – сказала мне Джерри. – Мне в задницу или еще куда никто ничего совать не будет.

– Пока не попробуешь, не узнаешь, – сказала Элейн. – Может, тебе и понравится, Джерри.

– А ты, я вижу, не беременна, – сказала ей Джерри. – Разве только ты снова залетела, Элейн, только по тебе пока не видно.

– У тебя есть подружка? – спросила ее Элейн.

– Она тебя может по стенке размазать, Элейн, – сказала Джерри. – Да и тебя, пожалуй, тоже, – сказала она мне.

Я еще мог быть снисходителен к Джерри, учитывая, что она была дочерью Мюриэл, что само по себе наверняка было нелегко, особенно для лесбиянки. Труднее было простить то, как резко она держалась со своим отцом; мне всегда нравился дядя Боб. Но Элейн не испытывала к Джерри ни малейшего сочувствия. Должно быть, между ними что-то произошло; может, Джерри пыталась ее подцепить, или, когда Элейн была беременна, Джерри сказала или написала ей что-нибудь грубое – такое вполне могло случиться.

– Билли, тебя мой папа ищет, – сказала Джерри. – Там пришла одна семейка, надо показать им школу. Пацан выглядит так, будто мочится в постель, но, может, он гомик, и вы сможете друг другу отсосать в одной из пустых комнат.

– Господи, ну ты и хамка! – сказала Элейн. – А я-то наивно думала, будто колледжу удалось тебя цивилизовать – хотя бы самую малость. Но, видимо, та безвкусная культура, которую ты приобрела в Эзра-Фоллс, – это единственный вид культуры, которую ты способна перенять.

– Судя по всему, та культура, которую переняла ты, не научила тебя держать ноги вместе, Элейн, – сказала ей Джерри. – Почему бы тебе не попросить папу дать тебе универсальный ключ от Тилли, чтобы показать общежитие ссыкуну в постель и его родителям? – спросила меня Джерри. – Тогда вы с Элейн сможете заглянуть в комнату Киттреджа. Может, вы, два придурка, подрочите друг другу на кровати Киттреджа, – предложила нам Джерри. – Билли, это я к тому, что, чтобы показать кому-то комнату в общаге, нужен универсальный ключ, так? Так почему бы не взять ключ от Тилли? – с этими словами Джерри нас покинула. Как и ее мать Мюриэл, Джерри могла быть бесчувственной сукой – но, в отличие от Мюриэл, она не была ханжой. (Быть может, озлобленность Джерри даже вызывала у меня восхищение.)

– Видать, в твоем долбаном семействе – как ты выражаешься, Билли, – все говорят о тебе, — сказала мне Элейн. – Они просто с тобой не говорят.

– Похоже на то, – сказал я, но подумал я о том, что главными виновницами – теми, кто говорил обо мне, но не со мной, — были моя мама и тетя Мюриэл.

– Ну что, посмотрим комнату Киттреджа в Тилли? – спросила меня Элейн.

– Если хочешь, – ответил я. Конечно же, я хотел взглянуть на комнату Киттреджа – как и Элейн.

Обнаружив, что мисс Фрост была капитаном борцовской команды Фейворит-Ривер в 1935 году, я несколько утратил свой энтузиазм относительно копания в старых ежегодниках. С того момента я продвинулся не намного – как и Элейн.

Элейн завязла в последних выпусках; если точнее, ее поглотили «годы Киттреджа», как она их называла. Она посвятила себя поискам фотографий юного и (хотя бы внешне) невинного Киттреджа. Теперь Киттредж учился пятый и последний год, и Элейн разыскивала фотографии его первого и второго года обучения. Да, он действительно выглядел более юным; что касается невинности, ее заметить было сложнее.

Если верить рассказам миссис Киттредж – если родная мать Киттреджа и вправду занималась с ним сексом тогда, когда и рассказывала, – Киттредж утратил невинность уже давно, и определенно не был невинным к тому моменту, как поступил в академию. Даже в первый год – даже в тот самый день, когда Киттредж впервые появился в Ферст-Систер, штат Вермонт, – он уже не был невинен. (Я едва мог себе представить, чтобы он вообще когда-нибудь был невинен.) Однако Элейн не уставала просматривать старые фотографии в поисках хоть какого-нибудь свидетельства невинности Киттреджа.

Я не запомнил парнишку, которого Джерри обвинила в том, что он мочится в постель. Он был (скорее всего) допубертатного возраста, вероятно, ему предстояло стать либо геем, либо гетеросексуалом – но навряд ли бисексуалом. Родители предполагаемого ссыкуна в постель тоже ничем мне не запомнились. Однако разговор с дядей Бобом остался у меня в памяти.

– Конечно, покажи им Тилли, почему бы нет? – сказал мой добродушный дядя. – Только комнату Киттреджа им не показывай – она нестандартная.

– Нестандартная, – повторил я.

– Сам погляди, Билли, – только им покажи другую комнату, – сказал мне дядя Боб.

Не помню, чью комнату я показал ссыкуну в в постель и его родителям; это была обычная двухместная комната, с двумя комплектами мебели – двумя кроватями, двумя столами, двумя комодами.

– У всех есть соседи по комнате? – спросила мать ссыкуна в постель; вопрос о соседях задавали обычно матери.

– Да, у всех, без исключений, – сказал я; таковы были правила академии.

– Что «нестандартного» в комнате Киттреджа? – спросила меня Элейн после того, как посетители закончили тур по общежитию.

– Скоро увидим, – сказал я. – Дядя Боб мне не сказал.

– Господи, Билли, в твоей семье никто тебе ничего не рассказывает! – воскликнула Элейн.

Я думал о том же самом. В комнате с ежегодниками я добрался только до выпуска сорокового года. Мне оставалось двадцать лет до собственного выпуска, и я только что обнаружил отсутствие ежегодника за сороковой год. Я перескочил от «Совы» тридцать девятого года к сорок первому и сорок второму, прежде чем понял, что выпуск за сороковой год отсутствует.

Обратившись за помощью к библиотекарю, я сказал:

– Ежегодники не выдают на руки. Наверное, «Сову» за сороковой год украли.

Библиотекарь академии был нервным старым холостяком; в Фейворит-Ривер таких пожилых неженатых сотрудников считали, как мы тогда выражались, «непрактикующими гомосексуалами». Кто знал, «практикуют» они или нет, гомосексуалы они или нет? Мы видели только, что они живут одни, и замечали в том, как они одеваются, едят и говорят, какую-то особенную утонченность – поэтому мы считали их чересчур женственными.

– Студентам не разрешается брать ежегодники, Билли – но не преподавателям, – чопорно сказал библиотекарь; звали его мистер Локли.

– Но не преподавателям, – повторил я.

– Да, им, разумеется, можно, – сообщил мне мистер Локли; он просматривал свою картотеку. – «Сову» за сороковой год взял мистер Фримонт, Билли.

– А-а.

Мистер Фримонт – Роберт Фримонт, выпуск тридцать пятого года, одноклассник мисс Фрост – он же, разумеется, мой дядя Боб. Но когда я спросил Боба, закончил ли он читать «Сову» за сороковой год, покладистый старина Боб оказался на сей счет не таким уж покладистым.

– Я точно помню, что вернул этот ежегодник в библиотеку, Билли, – сказал мой дядя; он был, в общем-то, неплохим парнем, но лжец из него был никудышный. Как правило, дядя Боб был со мной откровенен, но я знал, что «Сову» за сороковой год он держит у себя с какой-то неведомой мне целью.

– Мистер Локли считает, что он все еще у тебя, – сообщил я ему.

– Ну, я поищу его у себя, Билли, но готов поклясться, что возвращал его в библиотеку, – сказал Боб.

– Зачем он тебе понадобился? – спросил я его.

– Один из выпускников сорокового года недавно скончался, – ответил дядя Боб. – Я хотел написать его родным что-нибудь приятное о нем.

– А-а.

Бедняге Бобу никогда не стать писателем, подумал я; он не смог бы сочинить историю, даже чтобы спасти собственную задницу.

– Как его звали? – спросил я.

– Кого, Билли? – спросил Боб полузадушенным голосом.

– Покойного, дядя Боб.

– Боже мой, Билли, как нарочно, вылетело из головы!

– А-а.

– Опять долбаные секреты, – сказала Элейн, когда я пересказал ей эту историю. – Попроси Джерри найти ежегодник и передать тебе. Джерри терпеть не может своих родителей – она это сделает.

– По-моему, Джерри и меня терпеть не может, – сказал я Элейн.

– Но своих родителей больше, — ответила она.

Мы нашли комнату Киттреджа в Тилли, и я открыл дверь универсальным ключом, который дал мне дядя Боб. Сначала мне показалась необычной только чистота, царившая в комнате, но ни меня, ни Элейн не удивила аккуратность Киттреджа.

На единственной книжной полке стояло всего несколько книг; там оставалось еще много места. На единственном столе не было практически ничего; на единственном стуле не висела одежда. На одиноком комоде стояла всего пара фотографий в рамках, а платяной шкаф, как обычно, без дверцы – даже без занавески – открывал взгляду знакомую (и дорогую на вид) одежду Киттреджа. Даже на единственной кровати не валялось никаких забытых вещей, и постель была идеально заправлена – покрывало без единой складочки, подушка без единой морщинки.

– Господи, – внезапно сказала Элейн. – Как этому ублюдку удалось разжиться одиночкой?

Комната была одиночной; у Киттреджа не было соседа – вот что было «нестандартным». Мы с Элейн предположили, что одиночная комната могла быть частью сделки, которую миссис Киттредж заключила с академией, когда пообещала ее руководству – и супругам Хедли, – что отвезет Элейн в Европу и обеспечит бедной девочке безопасный аборт. Конечно, дело могло быть и в том, что Киттредж был слишком грубым и неприятным соседом, и никто не хотел жить с ним, но нам с Элейн это показалось маловероятным. В академии Фейворит-Ривер жить в одной комнате с Киттреджем считалось бы престижным; даже будучи мишенью для его оскорблений, никто не захотел бы поступиться такой честью. Одиночная комната в сочетании с явно компульсивной аккуратностью Киттреджа больше смахивала на привилегию. Киттреджа просто-таки окутывал ореол избранности, как будто ему удалось (еще в материнской утробе) создать впечатление, что он имеет право на все.

Элейн больше всего расстроило, что в комнате Киттреджа не нашлось совершенно никаких свидетельств тому, что они когда-либо были знакомы; может, она ожидала увидеть свою фотографию. (Она призналась, что дала ему несколько своих снимков.) Я не стал спрашивать, не давала ли она Киттреджу лифчик, но только потому, что наделся попросить у нее еще один для себя.

Мы обнаружили несколько фотографий из школьной газеты и ежегодников, запечатлевших Киттреджа на борцовском мате. Никаких фотографий подружек (или бывших подружек). Никаких детских фотографий; если у него и была когда-нибудь собака, то фото собаки он у себя тоже не держал. Ни одной фотографии кого-нибудь, кто был бы похож на его отца. Единственное фото миссис Киттредж было сделано в тот первый и последний раз, когда она приезжала в академию на соревнования по борьбе. Должно быть, этот снимок сделали после матча; мы с Элейн были на этом матче, и это был единственный раз, когда я видел миссис Киттредж. Мы с Элейн не помнили, чтобы кто-нибудь фотографировал тогда Киттреджа вместе с матерью, но очевидно, кто-то это все же сделал.