Текст книги "В одном лице (ЛП)"

Автор книги: Джон Ирвинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 32 страниц)

– Получается пениф, – сказал я.

– Ну, это хотя бы можно разобрать, Билл, – ободряюще сказал мне Аткинс.

– А у тебя есть слово хуже, чем время? – спросил я его.

– Как твой пенис, только женское, – сказал Аткинс. – Я и ничего похожего не могу сказать – даже попытки меня просто убивают.

– Ты имеешь в виду «вагину», Том?

Аткинс яростно закивал; мне показалось, что бедный Том сейчас расплачется – он кивал и никак не мог остановиться, – но миссис Хедли ненадолго спасла его.

– Том Аткинс! – крикнула Марта Хедли в лестничный пролет. – Я слышу твой голос, и ты опаздываешь на занятие! Я тебя жду!

Аткинс сломя голову бросился вверх по лестнице. Он бросил на меня дружелюбный, но немного смущенный взгляд через плечо; я четко расслышал, как он кричит миссис Хедли, поднимаясь по ступенькам:

– Извините! Я уже иду! – крикнул Аткинс. – Я просто потерял счет времени!

Марта Хедли тоже услышала его.

– Похоже, это прорыв, Том! – заорал я.

– Что ты сейчас сказал, Том Аткинс? Повтори! – услышал я голос миссис Хедли.

– Время! Время! Время! – услышал я Аткинса; потом он захлебнулся слезами.

– Не плачь, глупый! – успокаивала его Марта Хедли. – Том, Том, прошу тебя, перестань плакать. Ты ведь должен быть счастлив!

Но я слышал, как Аткинс продолжает рыдать; начав, он уже не мог остановиться. (Я по себе знал, каково это.)

– Слушай, Том! – крикнул я ему. – Дело пошло! Теперь пора попробовать «вагину»! Я знаю, ты можешь! Если ты победил «время», то с «вагиной» будет все просто! Давай, Том, скажи «вагина»! Вагина! Вагина! Вагина!

– Следи за языком, Билли! – крикнула мне миссис Хедли. Я бы продолжил подбадривать бедного Тома, но мне не хотелось получить взыскание от Марты Хедли – или от другого преподавателя.

У меня было свидание – свидание, черт подери! – с мисс Фрост, так что я счел за лучшее умолкнуть. Я просто пошел вниз по лестнице, и всю дорогу до выхода мне вслед неслись рыдания Тома Аткинса.

Теперь, оглядываясь назад, легко понять, как я себя выдал. Раньше у меня не было привычки принимать душ и бриться перед тем, как я уходил в библиотеку по вечерам. Хотя я не говорил матери и Ричарду, в какую библиотеку собираюсь, наверное, нужно было догадаться забрать с собой «Комнату Джованни». (Я оставил книгу под подушкой вместе с лифчиком Элейн, потому что не собирался пока возвращать ее. Я хотел одолжить ее Тому Аткинсу, но только после того, как посоветуюсь на этот счет с мисс Фрост.)

– Хорошо выглядишь, Билли, – прокомментировала мама, когда я выходил из квартиры. Она почти никогда не делала мне комплиментов насчет внешности; хотя раньше она то и дело повторяла, каким красивым я стану, последние пару лет я и этого от нее не слышал. Кажется, по мнению мамы, я уже выглядел слишком хорошо, поскольку слово хорошо от нее прозвучало как-то нехорошо.

– Ты в библиотеку, Билл? – спросил меня Ричард.

– Точно, – сказал я.

Глупо было не взять с собой домашнее задание по немецкому. Из-за Киттреджа я практически не расставался со своими Гёте и Рильке. Но тем вечером моя сумка для книг была почти пустой. Я взял с собой один из своих писательских блокнотов – и все.

– Слишком хорошо выглядишь для библиотеки, Билли, – сказала моя мама.

– Не могу же я разгуливать по городу, как тень Лира, – сказал я им обоим. Я просто кривлялся, но теперь я понимаю, что не очень-то мудро было демонстрировать Ричарду Эбботту и маме мою свежеобретенную уверенность в себе.

Лишь немногим позже в тот вечер – я уверен, что я еще сидел в комнате с ежегодниками в библиотеке академии, – Киттредж заявился в Бэнкрофт-холл в поисках меня. Дверь открыла моя мама, но я уверен, что когда она увидела, кто пожаловал, она не пригласила Киттреджа войти.

– Ричард! – наверное, позвала она. – Жак Киттредж пришел!

– Я надеялся перемолвиться словечком со знатоком немецкого, – обворожительно сказал Киттредж.

– Ричард! – наверное, снова позвала моя мама.

– Иду, Золотко! – вероятно, ответил Ричард. Квартирка у нас была небольшая; хотя мама не собиралась разговаривать с Киттреджем, я уверен, что она слышала каждое слово из их диалога с Ричардом.

– Боюсь, что знатока немецкого тебе придется поискать в библиотеке, Жак, – сказал Киттреджу Ричард.

– В которой библиотеке? – спросил Киттредж. – Этот грамотей занимается сразу в обеих. Прошлым вечером он засиделся в городской библиотеке – ну, знаете, в публичной.

– Что Билли делать в публичной библиотеке, Ричард? – должно быть, спросила моя мама. (Или, по крайней мере, подумала; может, она задала этот вопрос, когда Киттредж ушел.)

– Видимо, мисс Фрост иногда еще советует ему, что почитать, – вероятно, ответил Ричард Эбботт.

– Мне пора, – сказал, наверное, Киттредж. – Передайте знатоку немецкого, что я неплохо справился с тестом – это моя лучшая оценка за все время. Скажите ему, что он попал в точку с этим «страсть приносит страдания». И даже верно угадал «ужасного ангела» – с этим выражением я тоже справился.

– Передам, – должно быть, ответил Ричард. – Ты справился со «страсть приносит страдания» и с «ужасным ангелом» тоже разобрался. Обязательно ему скажу.

К тому времени мама, вероятно, уже нашла у меня в спальне библиотечную книгу. Она знала, что я храню лифчик Элейн под подушкой; спорить готов, первым делом она туда и заглянула.

Ричард Эбботт был эрудированным человеком; возможно, он слышал что-то о «Комнате Джованни». Конечно, мои тетради по немецкому – неизменные Гёте и Рильке – тоже лежали в спальне на видном месте. Чем бы и в какой бы библиотеке я ни занимался, это явно не был немецкий. А в несравненный роман мистера Болдуина были вложены мои записи – в том числе, конечно, и цитаты из «Комнаты Джованни». Разумеется, там был и «дурной запах любви», и та фраза, которая неизменно приходила мне в голову, когда я думал о Киттредже: «В моем мозгу отчаянно билось: „Нет! нет!“, но тело мое сокрушенно твердило: „Да! да! да!“».

Киттредж, наверное, давно уже покинул Бэнкрофт к тому моменту, как мама и Ричард сделали свои выводы и оповестили остальных. Может, не миссис Хедли – то есть не в первую очередь, – но точно мою любопытную тетю Мюриэл и многострадального дядю Боба, и, конечно, бабушку Викторию и самого известного исполнителя женских ролей в Ферст-Систер, дедушку Гарри. Все они, вероятно, вывели свои заключения и даже набросали примерный план действий, пока я все еще сидел в комнате с ежегодниками; к тому моменту, как они окончательно разработали план нападения, я, скорее всего, уже был на пути в городскую библиотеку, куда и добрался незадолго до закрытия.

Я много передумал о мисс Фрост – особенно после того, как дошел до «Совы» за 1935 год. Усилием воли я оторвал взгляд от фотографии безумно красивого мальчика из борцовской команды 1931 года; в ежегоднике тридцать второго никто не привлек мое внимание, даже среди борцов. На снимках Клуба драмы тридцать третьего и тридцать четвертого годов были некоторые переодетые в девочек мальчики, которые выглядели довольно убедительно – по крайней мере на сцене, – но я не особенно в них всматривался, и я пропустил мисс Фрост, стоявшую в заднем ряду на фотографиях борцовской команды тридцать третьего и тридцать четвертого года.

Зато «Сова» тридцать пятого года – выпускного года мисс Фрост в академии Фейворит-Ривер – сразила меня наповал. На этом фото мисс Фрост – хоть она и была мальчиком – невозможно было не узнать. Она сидела в середине первого ряда, поскольку в тридцать пятом году А. Фрост был капитаном борцовской команды; в подписи под фотографией значился только инициал «А.». Из-за длинного торса она даже сидя была на голову выше других мальчишек в переднем ряду, и ее широкие плечи и крупные руки были не менее заметны, чем если бы она надела платье и накрасилась.

Ее красивое продолговатое лицо не изменилось, вот только густые волосы были непривычно коротко подстрижены. Я поспешно отыскал в ежегоднике портреты выпускников. К моему изумлению, Альберт Фрост родился в Ферст-Систер, Вермонт, – он не жил в интернате, а ходил на занятия из города, – и хотя с колледжем, как было указано, восемнадцатилетний Альберт еще «не определился», карьерный выбор выдавал его. Альберт указал «художественную литературу» – идеальный выбор для будущего библиотекаря и красивого мальчика на пути превращения в убедительную (хоть и с маленькой грудью) женщину.

Я догадался, что тетя Мюриэл помнит Альберта Фроста, красавца и капитана борцовской команды, выпуск тридцать пятого года, – и когда она говорила, что «когда-то мисс Фрост была очень красивой», она имела в виду – когда та была мальчиком. (Альберт, несомненно, был очень красивым.)

Я не удивился, увидев прозвище Альберта Фроста в академии Фейворит-Ривер. Его звали «Большой Ал».

Мисс Фрост не шутила, когда сказала мне, что «все звали ее Ал» – все, включая, скорее всего, и мою тетю Мюриэл.

Но я был изумлен, заметив среди выпускников 1935 года еще одно знакомое лицо. Роберт Фримонт – мой дядя Боб – учился в одном классе с мисс Фрост. Получалось, что Боб, которого однокашники прозвали «Ракеткой», знал мисс Фрост еще как Большого Ала. (Вот еще одно маленькое совпадение: в «Сове» за тридцать пятый год фото Роберта Фримонта разместили напротив фотографии Альберта Фроста.)

Во время своего недолгого пути из школьной библиотеки в городскую я осознал, что все члены моей семьи, уже несколько лет включавшей и Ричарда Эбботта, не могли не знать, что мисс Фрост родилась – и по всей видимости, до сих пор была – мужчиной. Разумеется, никто и не подумал сообщить об этом мне; в конце концов, недостаток откровенности был характерной чертой моего семейства.

Пока я стоял в тускло освещенном фойе, вглядываясь в отражение своего растерянного лица в том самом зеркале, которого недавно испугался Том Аткинс, до меня дошло, что практически каждый житель Ферст-Систер, штат Вермонт, достигший определенного возраста, знает, что мисс Фрост – мужчина. И сюда, несомненно, относились и все зрители старше сорока, которые видели мисс Фрост в ролях ибсеновских женщин на сцене «Актеров Ферст-Систер».

Затем я нашел мисс Фрост и на фотографиях борцовской команды тридцать третьего и тридцать четвертого годов, где А. Фрост был еще не настолько крупным и широкоплечим; более того, он так застенчиво прятался в заднем ряду, что поначалу я его не заметил.

Теперь я нашел его и на фотографиях Клуба драмы. А. Фрост всегда играл женщин; он появлялся на сцене во всевозможных ролях, но всегда в таких абсурдных париках и с такими здоровенными фальшивыми грудями, что я не сразу узнал его. Вот, наверное, была потеха для мальчишек – смотреть, как их капитан борцовской команды, Большой Ал, суетится на сцене, изображая девчонку! Однако, когда Ричард спросил мисс Фрост, была ли она на сцене – играла ли, – она ответила: «Только в своем воображении».

Всюду ложь! – думал я, глядя на свое трясущееся отражение в зеркале.

– Кто здесь? – услышал я голос мисс Фрост. – Это ты, Уильям? – крикнула она достаточно громко, чтобы я понял, что мы в библиотеке одни.

– Да, Большой Ал, это я, – отозвался я.

– О господи, – сказала мисс Фрост с преувеличенным вздохом. – Я же тебе сказала, что у нас мало времени.

Я заметил, что в ожидании моего прихода мисс Фрост погасила освещение в главной комнате. Оставшийся свет шел снизу, из подвала – и мисс Фрост купалась в мягком свечении. Она сидела за столом, сложив на коленях большие ладони. (В неярком свете она выглядела моложе, хотя мне могло так показаться после всех этих фотографий в ежегодниках.)

– Иди сюда и поцелуй меня, Уильям, – сказала мисс Фрост. – Ведь нет причин, почему тебе бы не поцеловать меня, правда?

– Вы мужчина, так ведь? – спросил я ее.

– Боже ты мой, а что такое мужчина? – спросила она. – Разве Киттредж не мужчина? А его ты хочешь поцеловать. Разве теперь тебе не хочется целовать меня, Уильям?

Мне хотелось целовать ее. Мне хотелось проделать с ней все до конца, но я был зол и расстроен, и по тому, как меня трясло, я понимал, что вот-вот расплачусь – а этого я делать не хотел.

– Вы транссексуалка! – сказал я ей.

– Милый мой мальчик, – резко сказала мисс Фрост. – Милый мой мальчик, пожалуйста, не вешай на меня ярлыков, не заноси меня в категорию, пока не узнаешь меня.

Поднявшись из-за стола, она словно воздвиглась надо мной; когда она протянула ко мне руки, я не колебался – я бросился в ее сильные объятия и поцеловал ее. Мисс Фрост поцеловала меня в ответ, очень крепко. Я не мог разрыдаться: не хватало дыхания.

– Боже, боже – как ты был занят, Уильям, – сказала она, пока вела меня к подвальной лестнице. – Ты прочел «Комнату Джованни», не так ли?

– Дважды! – удалось выдавить мне.

– Даже и дважды! И у тебя еще нашлось время просмотреть эти старые ежегодники, да, Уильям? Я знала, что ты быстро доберешься от тридцать первого года до тридцать пятого. Это все та фотография борцовской команды – там ты меня заметил, Уильям?

– Да! – с трудом выговорил я. Мисс Фрост зажгла свечу с ароматом корицы; затем она погасила лампу, прикрепленную к изголовью кровати, покрывало на которой было уже откинуто.

– Я ничего не могла бы сделать, чтобы помешать тебе заглянуть в эти старые ежегодники, ведь так, Уильям? – продолжала она. – Меня не жалуют в библиотеке академии. И если бы даже ты не увидел ту фотографию, кто-нибудь рассказал бы тебе обо мне – в конце концов. Я, честно говоря, поражена, что никто тебе еще не рассказал, – сказала мисс Фрост.

– Мои родные мне мало что рассказывают, – сказал я ей. Я торопливо раздевался, а мисс Фрост уже расстегнула блузку и сняла юбку. В этот раз, воспользовавшись туалетом, она не сказала ничего об уединении.

– Да, знаю я твою семейку, – сказала она со смехом. Она поддернула нижнюю юбку и – подняв деревянное сиденье – довольно громко помочилась, стоя ко мне спиной. Я не видел ее член, но судя по звуку, не оставалось никаких сомнений, что он у нее был.

Я лежал нагишом на латунной кровати и наблюдал, как она моет руки, умывается и чистит зубы над маленькой раковиной. Я заметил в зеркале, как она подмигнула мне.

– Наверное, вы были хорошим борцом, – сказал я ей, – если вас сделали капитаном команды.

– Я не просилась в капитаны, – сказала она мне. – Я просто побеждала – я победила всех, и меня сделали капитаном. От этого нельзя было отказаться.

– А-а.

– К тому же, пока я занималась борьбой, это не давало им задавать мне лишние вопросы, – сказала мисс Фрост. Она повесила юбку в шкаф; на этот раз она сняла и лифчик. – Тебе не задают вопросов, о сексе, я хочу сказать, если ты борец. Это вроде как сбивает с толку – если ты понимаешь, о чем я, Уильям.

– Я понимаю, о чем вы, – ответил я. Я думал, как прекрасны ее груди – с идеальной формы сосками, такие маленькие, но все же побольше, чем у бедной Элейн. У мисс Фрост была грудь четырнадцатилетней девушки, и она казалась маленькой только потому, что ее остальное тело было большим и сильным.

– Мне так нравится ваша грудь, – сказал я ей.

– Спасибо, Уильям. Больше она уже не станет, но вообще просто удивительно, что могут сделать гормоны. Пожалуй, грудь побольше мне не особенно нужна, – сказала мисс Фрост, улыбаясь мне.

– Я думаю, она идеального размера, – сказал я.

– Уверяю тебя, когда я боролась, груди у меня еще не было – а то вышло бы не очень хорошо, – сказала мисс Фрост. – Я продолжала бороться и так избегать вопросов, пока училась в колледже, – сказала она. – Никакой груди – и никакой жизни как женщина, Уильям. Пока я не закончила колледж.

– А в каком колледже вы учились? – спросил я ее.

– Я училась в Пенсильвании, ты об этом колледже все равно не слышал.

– Вы были таким же хорошим борцом, как Киттредж? – спросил я ее. Она легла рядом со мной на кровать, но в этот раз, когда она взяла мой член в руку, я оказался лицом к ней.

– Киттредж не так уж хорош, – сказала мисс Фрост. – Он просто еще не встретил достойного противника. В Новой Англии борьба не настолько популярна. В отличие от Пенсильвании.

– А-а.

Я дотронулся до ее нижней юбки, примерно в том месте, где был ее член; она не препятствовала мне. Я не пытался залезть под юбку. Я просто гладил ее член сквозь облегающую ткань; в этот раз юбка была жемчужно-серой, почти такого же цвета, как лифчик Элейн. Подумав о лифчике Элейн, я вспомнил про «Комнату Джованни», лежавшую рядом с ним под подушкой.

Роман Джеймса Болдуина был настолько невыносимо печальным, что неожиданно у меня пропало желание обсуждать его с мисс Фрост; вместо этого я спросил ее:

– Разве не трудно было быть борцом, когда вы хотели быть девушкой и вас привлекали другие парни?

– Было не так уж сложно, пока я побеждала. Мне нравится быть сверху, – сказала она мне. – Когда ты побеждаешь в борьбе, ты оказываешься сверху. В Пенсильвании было сложнее, потому что там я выигрывала не всегда. Я лежала на полу чаще, чем мне хотелось бы, – сказала она. – Но я уже была старше и могла пережить поражение. Я ненавидела, когда меня прижимали к полу, но такое было всего дважды – с одним и тем же паршивцем. Борьба была моим прикрытием, Уильям. Тогда парни вроде нас нуждались в прикрытии. Разве Элейн не служила прикрытием тебе, Уильям? Мне так показалось, – сказала она. – Разве сегодня парни вроде нас не нуждаются в небольшом прикрытии?

– Еще как, – прошептал я.

– А, теперь мы снова шепчемся, – прошептала в ответ мисс Фрост. – Наверное, шепот – это тоже разновидность прикрытия.

– Но вы же что-то изучали в том колледже в Пенсильвании – не только боролись, – сказал я ей. – В ежегоднике сказано, что вы остановились на «художественной литературе» – не совсем обычный выбор карьеры, правда? – спросил ее я. (Вероятно, я просто лепетал что-то, чтобы отвлечься от члена мисс Фрост.)

– В колледже я изучала библиотечное дело, – сказала мисс Фрост, пока мы держали друг друга за члены. Ее член не был таким твердым, как мой – по крайней мере, пока еще не был. Я подумал, что даже в таком состоянии ее член больше моего, но без достаточного опыта невозможно оценить размер чужого пениса, пока не увидишь его.

– Я подумала, что библиотека будет сравнительно безопасным прибежищем для мужчины, который собирается стать женщиной, – продолжала мисс Фрост. – Я даже знала, в какой библиотеке хочу работать – в той самой школьной библиотеке, где хранятся те ежегодники, Уильям. Я подумала: какая еще библиотека примет меня так, как моя старая школьная библиотека? Я была хорошим учеником в Фейворит-Ривер, и я была очень хорошим борцом – может, не по стандартам Пенсильвании, но для Новой Англии я была очень неплоха. Конечно, когда я вернулась в Ферст-Систер женщиной, академия Фейворит-Ривер не захотела иметь со мной никаких дел – чтобы не подпускать меня к этим впечатлительным мальчикам! Каждый в чем-то наивен, Уильям, и здесь я просчиталась. Я знала, что в школе меня любили, когда я была Большим Алом; и я была слишком наивна, чтобы догадаться, что они не полюбят меня как мисс Фрост. Только потому, что твой дедушка Гарри был одним из попечителей городской библиотеки – этой старой публичной библиотеки, для которой я была слишком квалифицирована, – мне дали эту работу.

– Но почему вы захотели вернуться в Ферст-Систер – и в академию Фейворит-Ривер, вы же сами назвали ее ужасной школой? – спросил я.

Мне было всего лишь восемнадцать, но мне уже хотелось никогда не возвращаться в академию Фейворит-Ривер и в этот захолустный Ферст-Систер, штат Вермонт. Мне не терпелось убраться отсюда, оказаться где-нибудь – где угодно, – где я мог бы заниматься с сексом с кем захочу и где все эти до ужаса знакомые мне люди не будут таращиться на меня и осуждать, полагая, будто знают меня!

– У меня здесь больная мать, Уильям, – объяснила мне мисс Фрост. – Мой отец умер в тот год, когда я начала учиться в Фейворит-Ривер; если бы он не ушел сам, мое превращение в женщину доконало бы его. Но моя мать болеет уже много лет; из-за этого мне едва удалось закончить колледж. Мама болеет уже настолько давно, что если и выздоровеет, не поймет этого. Она повредилась рассудком, Уильям; она даже не замечает, что я женщина, или, может, уже не помнит, что ее сын вообще был мужчиной. Наверняка она даже не помнит, что когда-то у нее был маленький сын.

– А-а.

– Мой отец когда-то работал на твоего дедушку. Гарри знал, что мне нужно заботиться о матери. Только по этой причине я должна была вернуться в Ферст-Систер – независимо от того, как приняла бы меня академия Фейворит-Ривер.

Я пробормотал что-то сочувственное.

– А, да не так уж все плохо, – ответила мисс Фрост, снова играя. – В маленьких городках тебя могут поносить на чем свет стоит, но им придется тебя терпеть – они не могут просто захлопнуть перед тобой дверь. И я встретила тебя, Уильям. Может, потомки запомнят меня как сумасшедшую библиотекаршу, любящую переодевания, которая направила тебя по писательскому пути. Ты уже ведь начал, да? – спросила она меня.

Но мне история ее жизни казалась невыносимо печальной. Продолжая трогать ее член сквозь нижнюю юбку, я подумал о «Комнате Джованни», лежащей вместе с лифчиком Элейн у меня под подушкой, и сказал:

– Роман Джеймса Болдуина мне страшно понравился. Я не принес его обратно, потому что хочу дать его Тому Аткинсу. Мы с ним говорили об этом – мне кажется, ему тоже очень понравится этот роман. Вы не возражаете, если я одолжу ему книжку?

– «Комната Джованни» у тебя в сумке, Уильям? – неожиданно спросила меня мисс Фрост. – Где сейчас сама книга?

– Дома, – сказал я ей. Почему-то я побоялся сказать ей, что книга лежит у меня под подушкой – не говоря уже о тесном контакте романа с жемчужно-серым лифчиком Элейн Хедли.

– Нельзя оставлять этот роман дома, – сказала мне мисс Фрост. – Конечно же, можешь дать его Тому. Но скажи ему, чтобы не светил им перед своим соседом по комнате.

– Я не знаю, кто у него сосед по комнате, – сказал я ей.

– Не важно, кто он, – главное, не надо показывать ему роман. Я уже тебе сказала, что твоя мама и Ричард Эбботт тоже не должны его видеть. На твоем месте я бы даже твоему дедушке Гарри не говорила, что он у тебя.

– Дедушка знает, что я влюблен в Киттреджа, – сообщил я мисс Фрост. – Но никто, кроме вас, не знает, что я влюблен в вас.

– Надеюсь, тут ты прав, Уильям, – прошептала она. Она наклонилась надо мной и взяла мой член в рот – быстрее, чем я успел бы написать это предложение. Но когда я попытался запустить руку под ее нижнюю юбку и коснуться ее члена, она остановила меня.

– Нет, этого мы делать не будем, – сказала она.

– Я хочу делать все, – сказал я ей.

– Разумеется, хочешь, Уильям, но все тебе придется делать с кем-то еще. Молодому человеку твоего возраста не годится проделывать все с кем-то моего возраста, – сказала мне мисс Фрост. – Я не возьму на себя ответственность за твой первый раз во всем.

С этими словами она снова взяла мой член в рот; больше никаких объяснений она пока давать не собиралась. Пока она продолжала сосать его, я сказал:

– Мне кажется, в тот раз мы не занимались настоящим сексом – то есть с проникновением. Мы делали что-то другое, да?

– Не очень-то удобно беседовать во время минета, Уильям, – со вздохом сказала мисс Фрост, снова ложась лицом ко мне. Я почувствовал, что на этом с минетами покончено; так оно и было. – Мне показалось, что это «что-то другое» тебе понравилось, Уильям.

– Да, еще бы! — воскликнул я. – Просто мне любопытно насчет проникновения.

– Можешь любопытствовать сколько угодно, Уильям, но никого проникновения со мной не будет. Разве ты не понимаешь? – неожиданно спросила она. – Я пытаюсь защитить тебя от «настоящего секса». Хотя бы немного, – прибавила мисс Фрост, улыбаясь.

– Но я не хочу, чтобы меня защищали! – крикнул я.

– Я не возьму себе на совесть «настоящий секс» с восемнадцатилетним мальчиком, Уильям. Вероятно, я уже и так чересчур повлияла на то, кем ты станешь! – заявила мисс Фрост. Конечно, она была права, хотя сама она, наверное, полагала, что скорее драматизирует, чем пророчествует, – а я еще не знал, насколько сильно «повлияет» (на всю мою жизнь!) знакомство с мисс Фрост.

На этот раз она показала мне смазку, которой пользовалась, – и дала понюхать ее с кончиков пальцев. Она пахла миндалем. Мисс Фрост не стала садиться сверху; мы улеглись лицом друг к другу, соприкасаясь членами. Я все еще не видел ее член, но мисс Фрост прижалась им к моему члену и немного потерлась. Затем она перекатилась на другой бок, зажала мой член между своих ног и вдавила ягодицы мне в живот. Ее юбка задралась до талии; одной рукой я сжимал ее голую грудь, а другой ее член. Мисс Фрост скользила бедрами по моему члену, пока я не кончил в ее подставленную ладонь.

Тогда мне казалось, что мы еще долго лежали обнявшись, но теперь я понимаю, что мы никак не могли оставаться одни так долго, как я думал; у нас действительно было мало времени. Я любил слушать, как она говорит, и наслаждался звуком ее голоса – наверное, поэтому мне казалось, что время течет медленнее.

Она набрала мне ванну, как и в первый раз, но так и не разделась до конца, и когда я предложил ей забраться в ванну со мной, она расхохоталась и сказала:

– Я все еще пытаюсь защищать тебя, Уильям. Я не буду рисковать утопить тебя!

С меня было довольно и ее обнаженной груди, и она разрешила мне держаться за ее член, который я так и не увидел. Он стал больше и тверже в моей руке, но у меня было ощущение, что даже ее член сдерживается – пускай совсем немного. Я не могу этого объяснить, но я был уверен, что мисс Фрост просто не позволяет своему члену стать больше и тверже; возможно, это тоже был один из способов защитить меня.

– Это как-то называется – такой секс, которым мы только что занимались? – спросил я.

– Да, Уильям. Ты можешь произнести «интеркруральный»? – спросила она.

– Интеркруральный, – повторил я, не запнувшись. – А что это?

– Я уверена, ты знаком с приставкой «интер», которая означает «между», Уильям, – ответила мисс Фрост. – А «крурал» значит «бедро» – другими словам, это межбедренный секс.

– Понятно, – сказал я.

– У гомосексуалов Древней Греции он был в большом почете, как я читала, – объяснила мисс Фрост. – Этого не преподавали на занятиях по библиотечному делу, но я проводила много свободного времени в библиотеке!

– А что древним грекам в нем нравилось? – спросил ее я.

– Я читала об этом давно – сейчас, пожалуй, и не припомню всех причин, – сказала мисс Фрост. – Возможно, дело в положении сзади.

– Но мы не в Древней Греции, – напомнил я мисс Фрост.

– Поверь мне, Уильям: можно заниматься межбедренным сексом, не копируя древних греков в точности, – объяснила мисс Фрост. – Не обязательно все время располагаться сзади. Лицом к лицу тоже получится, да и в других позах – даже в миссионерской.

– В какой? — переспросил я.

– Это мы попробуем в другой раз, Уильям, – прошептала она. Кажется, как раз в этот момент я услышал первый скрип ступенек подвальной лестницы. Либо мисс Фрост тоже его услышала, либо просто по совпадению именно в эту секунду она взглянула на часы.

– Вы сказали мне и Ричарду, что были на сцене — что играли – только в своем воображении. Но я видел фотографии Клуба драмы – вы играли и раньше, – сказал я ей.

– Поэтическая вольность, Уильям, – ответила мисс Фрост со своим фирменным театральным вздохом. – К тому же это была не игра. Это было всего лишь переодевание – и переигрывание! Мальчишки просто валяли дурака. В те дни в академии Фейворит-Ривер не было никакого Ричарда Эбботта. В Клубе драмы не было никого, кто знал бы даже половину того, что знает Нильс, а Нильс Боркман – педант от драматургии!

Раздался еще один скрип на лестнице, который услышали мы оба; в этот раз ошибиться было невозможно. Меня удивило то, насколько не удивленной казалась мисс Фрост.

– Уильям, мы что, так спешили, что забыли закрыть дверь библиотеки? – прошептала она мне. – Боже мой, кажется, так и есть.

У нас было так мало времени – и мисс Фрост знала это с самого начала.

После третьего скрипа, в ту незабываемую ночь в незапертой публичной библиотеке Ферст-Систер, мисс Фрост – которая до того стояла на коленях рядом с ванной и вдумчиво занималась моим членом, пока мы говорили о всевозможных интересных вещах, – встала и громким ясным голосом, впечатлившим бы мою подругу Элейн и ее мать, миссис Хедли, спросила:

– Гарри? Я так и думала, что эти трусы пошлют тебя. Это ведь ты, да?

– Э-э, ну – да, это я, – робко ответил дедушка Гарри с подвальной лестницы. Я сел в ванной. Мисс Фрост стояла очень прямо, отведя плечи назад и нацелив маленькие острые груди на открытую дверь спальни. Соски у нее стояли столбиками, а непроизносимые ареолы были размером в добрый серебряный доллар.

Когда мой дедушка осторожно спустился в подвал мисс Фрост, от уверенности в себе, с которой он выходил на сцену, не осталось и следа; он был уже не энергичной женщиной, а просто мужчиной – маленьким и лысым. Дедушка Гарри явно не вызывался добровольцем на мое спасение.

– Я разочарована, что Ричард сдрейфил и не пришел сам, – сказала мисс Фрост моему смущенному деду.

– Ричард вызвался, но Мэри его не пустила, – ответил дедушка.

– Ричард у нее под каблуком, как и все мужчины, женатые на этих Уинтроп, – сказала мисс Фрост. Дедушка не мог поднять на нее глаза, пока она стояла с голой грудью, но она не отворачивалась – и не пыталась одеться. На ней была только жемчужно-серая нижняя юбка, но она держалась так, будто была одета в вечернее платье – и даже слишком нарядное для этого случая.

– Похоже, и Мюриэл не захотела, чтобы пошел Боб, – продолжала мисс Фрост. Дедушка Гарри просто помотал головой.

– Бобби симпатяга, но он всегда был размазней – еще до того, как его загнали под каблук, – продолжила мисс Фрост. Я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь называл дядю Боба «Бобби», но теперь я знал, что Роберт Фримонт был одноклассником Альберта Фроста в академии, а школьные прозвища никто не использует после выпуска. (К примеру, никто теперь не зовет меня Нимфой.)

Я как раз пытался выбраться из ванной, стараясь не поворачиваться лицом к дедушке, когда мисс Фрост подала мне полотенце. Даже с полотенцем вылезать из ванной, вытираться и кое-как натягивать одежду было страшно неудобно.

– Уильям, позволь кое-что сообщить тебе о твоей тете Мюриэл, – сказала мисс Фрост, стоя как барьер между мной и дедом. – Мюриэл вообще-то была влюблена в меня – прежде чем начала встречаться со своим «первым и единственным возлюбленным» – твоим дядей Бобом. Представь, что было бы, если б я согласилась – когда Мюриэл предложила себя мне! – воскликнула мисс Фрост в своей лучшей манере ибсеновской женщины.

– Пожалуйста, Ал, не надо так грубо, – сказал дедушка Гарри. – В конце концов, Мюриэл моя дочь.