Текст книги "Адмирал моего сердца, или Жена по договору (СИ)"

Автор книги: Дарья Коваль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 36 страниц)

Глава 28

Я так и не смогла уснуть. Пролежала несколько часов на кровати, ворочаясь с бока на бок. Хуже всего стало, когда Аэдан ушёл, пока я притворялась, что совсем не нуждаюсь в его присутствии, и он вполне может заняться отменой военного положения в Градиньяне, а также десятками других накопившихся за первую половину дня проблем, с которыми его ждали офицеры, капитаны, посланник императора и другие лорды империи.

Пожалела о своём решении за первую же минуту.

Но что уж теперь…

В особняке стояла тишина. Как только я умылась ледяной водой, собрала волосы в простую косу и, прибегнув к помощи моей личной горничной, переоделась в наглухо застёгнутое под шею новое платье, а затем вышла из спальни, это стало особо заметно. Даже шум моих шагов по коридорам и тот приглушался коврами. Яркие драпировки повсюду сменили на тёмные ткани, в высоких канделябрах зажгли особые свечи.

Теперь всё пространство так и дышало трауром.

Не только я…

Я нашла нянюшку в изумрудной гостиной. Она по-прежнему не отходила от урны, обтянутой чёрным крепом с серебряной тесьмой. Женщина гладила её ладонью, словно это было живое дитя, и ни разу не подняла головы, хотя я уверена, прекрасно расслышала, что больше не одна, я тоже здесь. К тому же не только я. Левый и Правый верно и неотступно следовали за мной, с готовностью распахнув свои бесплотные крылья, будто собирались не только защитить, но и укрыть от всего мира.

Я остановилась на пороге, не решаясь войти сразу. Тяжёлые шторы здесь тоже сменили цвет, и изумрудные ткани будто потемнели в полумраке, отражая моё собственное настроение.

Нянюшка сидела в кресле у низкого столика, где стояла урна. Она склонилась над ней, как над младенцем, поглаживая пальцами холодный металл. Казалось, каждый её вдох отдавался тихим стоном.

А у меня опять всё сдавило в груди…

Но я вдохнула-выдохнула, борясь с этим чувством, и сделала шаг вперёд.

– Ты всё время пробыла здесь? – остановилась около неё.

– Его светлость ведь тоже в моей заботе, – тихо ответила она, даже не подняв головы. – Раньше была и ты, а теперь только он.

Я сжала руки в кулаки, шагнув ещё ближе, поравнявшись вплотную. Левый и Правый скользнули за мной, и их крылья дрогнули, словно отозвались на мою внутреннюю боль. Я собиралась обнять нянюшку. Но что-то будто остановило. Вместо объятий, хоть и сама от себя не ожидала, произнесла:

– Ты так и не рассказала, где была всё это время.

Ведь если б я знала, быть может, ей не пришлось бы путешествовать так долго одной. В таком огромном и опасном мире. Я бы обязательно помогла. Встретила её в пути. Не оставила одну.

Хотя нянюшка, судя по всему, так не считала.

На мои слова она застыла, пальцы на мгновение перестали гладить серебро. Потом вновь продолжили, но чуть резче, словно этот вопрос её ранил.

– Неважно, девочка, – сказала нянюшка едва слышно. – Главное, что я вернулась.

– Для меня важно, – возразила. – А если бы что-то случилось? – укорила следом её.

Разве можно быть такой беспечной в её-то преклонном возрасте, в конце концов?

Оказывается, ещё как можно, ведь на моё замечание нянюшка лишь тяжело вздохнула, всё ещё не поднимая глаз.

– Бывает, что человек жив, но вернуться не может.

– Это не ответ, – я качнула головой. – Ты же знаешь, что офицеры Аэдана готовы были помочь? И помогли бы. Я бы помогла.

На этот раз её пальцы замерли окончательно. Она стиснула урну обеими руками так, будто боялась, что её вырвут. И лишь после долгой паузы произнесла:

– Поверь, девочка, иногда лучше не знать.

Моё сердце болезненно сжалось.

– Что это значит?

– Это значит, что я люблю тебя, – нянюшка, наконец, подняла взгляд. Глаза её были красные от слёз, но в них горела странная твёрдость. – И не хочу, чтобы ты знала всё.

Я закусила губу. В груди копилось не только сожаление и боль, появилась злость и отчаяние, но ещё сильнее – страх. Она явно недоговаривала, как и заметил когда-то Аэдан Каин.

Левый и Правый качнулись, распахнув крылья, будто тоже почувствовали возникшее между нами напряжение. А я крепче сжала ладони, так, что ногти впились в кожу.

– Ты не можешь решать за меня, что я должна знать, а что нет, – вырвалось само собой.

– Иногда это единственное, что у меня остаётся, – устало отозвалась нянюшка. Её пальцы ещё раз скользнули по серебряным завиткам на урне, и голос её стал мягче, почти ласковым: – Тебе предстоит прощание, девочка. Нужно быть сильной.

Тут она была всецело права.

Вот только…

– Сильной… – горько усмехнулась я. – А внутри будто пусто.

Нянюшка впервые отняла руку от урны и протянула её ко мне.

– Ты не одна. Сегодня рядом будут все твои.

– Мои? – переспросила непонимающе.

Она кивнула.

– Твой муж-адмирал, твоя семья, даже сам император с императрицей, как я слышала. Все увидят, что ты – часть рода Арвейн. И этот день будет принадлежать вам.

Лично я была не согласна. Уж точно не с тем, что день почтения памяти Его светлости можно назвать днём, который будет мне принадлежать.

Да и причём тут вообще это?

Странная она какая-то стала совсем…

Наверное, каждый переживает горе по-своему, да?

Вот и промолчала, не в силах снова спорить. Несмотря на то, что нянюшка снова перевела разговор туда, куда хотела. Просто потому, что прекрасно поняла – не добьюсь большего. Нянюшка поднялась с кресла, прижимая урну к груди. Её движения были медленными, будто каждое давалось через силу. Не только я одна испытывала столь тяжёлую слабость.

– Нам пора готовиться. На закате море примет Его светлость.

Она вышла из гостиной. А я осталась стоять на месте, глядя ей вслед, чувствуя, как Левый и Правый склонились за моей спиной, как если б в поддержке. В груди по-прежнему пульсировал один-единственный вопрос: “Где же она была все эти дни?”

Ответа я так и не услышала.

Но ведь и не это сейчас самое важное?..

Я провела вместе с этой мыслью какое-то время. Мне просто-напросто нечем больше было заняться. По крайней мере, до тех пор, пока в коридоре не раздались тихие, торопливые шаги. Слуги сновали туда-сюда, и этот приглушённый шорох словно нарастал, пока дом готовился к предстоящему.

Оказывается, уже наступил вечер…

Выйдя в холл, я увидела, что здесь уже в самом деле вовсю шла подготовка: у парадных дверей сложили траурные ткани, на столике аккуратно разложены чёрные перчатки и вуали для женщин, высокие цилиндры для мужчин. Несколько лакеев вносили в вестибюль венки из лавра, перевязанные серебристыми лентами.

На лестнице появилась Зои. В траурном платье до пола, она выглядела неестественно взрослой – совсем не той юной леди, что готова спорить со всеми из-за любой мелочи. Она спускалась медленно, поправляя чёрный шёлковый пояс, и, увидев меня, остановилась.

– Странно смотрится, да? – неловко махнула на своё платье.

– Вовсе нет, – признала я.

– Терпеть не могу чёрный, – вздохнула Зои.

Я кивнула, не находя новых слов. К тому же за спиной девушки появилась старшая леди Арвейн, и всё желание общаться с кем-либо в принципе исчезло.  Платье леди Эсмы выглядело ещё строже – тяжёлое, с длинным шлейфом, лицо прикрывала тонкая вуаль. Она спустилась по ступеням и прошла мимо всех нас с таким видом, будто мы для неё прозрачны, хотя я заметила, как дрогнули её пальцы на рукаве, прежде чем она подняла руку, безмолвно велев дворецкому открыть дверь.

И как только поняла, что самое время?

Никто ведь не стучал…

Хотя чему удивляться, если вспомнить ту же её астральную проекцию в дворцовом коридоре, когда её позвала Зои?

Да и вовсе не до того…

Господин Фарли распахнул створы сразу настежь. И неспроста. Новоприбывших оказалось немало.

Капитан Леджер вошёл первым, строгий, в безупречном мундире. За его плечом выстроились остальные офицеры из числа моей личной охраны. Они шагнули в зал чётким строем, становясь по обе стороны от лестницы, будто образуя живой коридор. Их взгляды – прямые, сосредоточенные – скользнули по присутствующим, но каждый мигом застыл, заняв своё место. А вот после в холл вошёл мой адмирал. Его мундир был непривычно чёрен, словно самая тёмная непроглядная ночь. Аэдан выглядел так же безупречно собранным, как всегда, в каждом его движении ощущалась сдержанная сила, готовая вспыхнуть при малейшем поводе. Повод, кстати, тоже имелся. Появился вместе с моим адмиралом. В лице императора. Адриан тоже был во всём чёрном. Он шёл чуть позади, будто снисходительно позволяя Аэдану первенство в его доме. Но это не отменяло главного: каждый присутствующий в особняке тут же склонил голову. А Его величество тут же нагло воспользовался этим, улыбнувшись первым делом именно мне. И не только улыбнувшись.

– А что с лицом, моя прекрасная Сиенна? – заявил император.

Клянусь, ещё никогда прежде я не мечтала с таким рвением сменить профиль своей магии в прямо противоположном направлении!

– Адриан, – мрачно процедил сквозь зубы Аэдан.

Воздух в холле сгустился. Стало темнее. Слуги замерли, даже дышать опасаясь. Лицо Элая осталось непроницаемым, но я заметила, как его рука, наряду с ладонями остальных офицеров, сжала эфес клинка чуть крепче, чем требовал обычай. И только Его величество ничуть не проняло.

– Зато теперь она больше не выглядит бледной молью, которая вот-вот свалится в обморок, – произнёс в ответ, довольный собой и своим сомнительным способом взбодрить мою персону.

И кто знает, чем бы всё завершилось, но в этот момент появилась нянюшка. Она шла, вполне ожидаемо для меня прижимая погребальную урну к груди. Увидев Его величество, она поклонилась, не сказав ни слова, и лишь крепче стиснула её, словно защищая даже от венценосного взора.

Император же обернулся к Аэдану.

– Всё готово к церемонии? – поинтересовался у него.

Но ответил не Аэдан.

– Да, Ваше величество, – сухо подтвердила леди Эсма.

Только после этого напряжение в холле немного спало. Император с ленивой грацией опустился в одно из кресел у стены, словно собирался подождать выдвигаться в числе последних. Я же стояла, где была, чувствуя, как Левый и Правый за спиной распахнули крылья шире – словно тьма сама решила встать между мной и тем взглядом, от которого пробуждались самые кровавые желания, затмевая всю мою печаль.

Кажется, я только что возненавидела главу империи Гард с особой неприязнью. Хотя надо отдать ему должное. Теперь я и в самом деле стояла на ногах гораздо твёрже, чем прежде.

А вскоре и это стало неважно.

Следующим вошедшим в холл оказался гонец. Его алый камзол смотрелся совершенно неуместно, и он это тоже понял, неловко переминаясь с ноги на ногу, прежде чем склонился в глубоком поклоне перед императором, говоря так, чтобы слышали все:

– Фаэтон Её величества примкнёт к процессии на центральной площади.

Император едва заметно кивнул и вместе с тем брезгливо скривился, словно и не стоило ради такого тревожить всех нас.

– Разумеется, – протянул он. – Её величество всегда знает, когда лучше появиться.

Аэдан сжал челюсти, но промолчал. Я же почувствовала, как Левый и Правый за моей спиной шевельнули крыльями, будто в ответ на новое напряжение, просочившееся в воздух.

Теперь всё действительно было готово.

Двери особняка вновь распахнулись настежь, и внутрь ворвался прохладный вечерний воздух. Где-то вдали уже начинали звонить колокола, и их гул накладывался на тяжёлое биение моего сердца. У парадного крыльца выстроились фаэтоны. Все они были обтянуты траурными лентами, а сбруя коней украшена чёрными кистями. Даже сами животные казались угрюмыми, будто чувствовали, куда их поведут.

Первый фаэтон предназначался для урны. Дворецкие и два лакея аккуратно взяли её из рук нянюшки. Та дрожащими пальцами задержалась на серебряной крышке, и мне показалось – она никогда не отпустит. Но потом всё же разжала руки. Урну установили на подставку, укрыв её чёрной тканью. Нянюшка поднялась следом – она настояла ехать рядом, и никто не посмел возразить. Второй фаэтон ожидал меня и Аэдана. Его рука нашла мою ещё в холле, и теперь он уверенно вёл меня вперёд, не позволяя остановиться. Колени подгибались, но его твёрдый шаг задавал ритм и силу.

Третий фаэтон заняла леди Эсма вместе с Зои. Обе были мрачными, словно сама ночь, но по-разному: мать – каменная и непроницаемая, дочь – напряжённая, с побелевшими пальцами на подоле платья. Ей было заметно не по себе среди всего происходящего.

За ними стояли ещё несколько экипажей для родственников рода и приближённых. На ступенях особняка офицеры моего конвоя выстроились в две линии, замыкая процессию. Лица их были неподвижны, а глаза – внимательны, словно любое неосторожное движение могло обернуться угрозой.

Капитан Леджер подъехал верхом, спешился и лично проверил порядок: коней, сбрую, охрану. Его строгий взгляд скользнул по мне и задержался на мгновение дольше обычного – как немое обещание, что они рядом, если вдруг понадобится.

А потом показался император. Его фаэтон выглядел заведомо богаче других, но и он был обтянут траурными лентами. Адриан не торопился, позволяя подчинённым разойтись перед ним, и с ленивой грацией взошёл внутрь.

– Пора, – коротко произнёс Аэдан.

Левый и Правый, распахнув свои бесплотные крылья, скользнули следом за мной, заняв позиции так, что я ощущала их присутствие даже сквозь стены фаэтона.

Вскоре колёса загрохотали по брусчатке. Лошади двинулись медленно, тяжёлым шагом. Тишина вокруг была такой, что слышался каждый удар копыт.

Мы покидали особняк, и город будто бы уже ждал нас.

Центральная улица встретила гулом колоколов. Их низкий, мерный звон перекатывался над крышами, сливаясь с ровным перестуком копыт. Колёса фаэтонов катились медленно, словно сама дорога подчинялась заданному ритму траура.

Вдоль мостовой встретилось много людей. Лорды и господа снимали шляпы и склоняли головы, леди, госпожи, и даже самая юная ребятня держали в руках свечи, лампады или простые белые цветы. Никто не кричал, не переговаривался – только редкие шепотки вплетались в общую тишину. Впервые за долгое время я видела Градиньян таким: единым, сдержанным, будто весь город разделял нашу потерю.

И вот уж чего не ожидала, так того, что всё будет настолько масштабно…

Будто вся империя и впрямь разделяла эту скорбь…

Впереди, рядом с первым фаэтоном, ехал капитан Леджер. Его фигура в мундире выделялась среди остальных, он словно вёл нас, и офицеры моего конвоя двигались рядом, замыкая процессию плотным кольцом охраны. Левый и Правый держались надо мной – их силуэты то скользили по стенам домов, то распахивали крылья прямо над улицей. Несколько детей, прижавшихся к своим матерям, смотрели на этих теней с испугом и восторгом, хотя взрослые по-прежнему предпочитали отводить глаза.

На центральной площади, как и предупреждал гонец, нас ждал ещё один фаэтон. Белоснежный, но обтянутый чёрным крепом, украшенный гербом императорского рода. Люди расступились, когда из него показалась императрица. Вуаль скрывала её лицо, но по выправке и плавным, отточенным жестам сомнений не оставалось: она была воплощением величия. Её свита из фрейлин тут же окружила её, но сам момент присоединения к нашей процессии казался словно в точности отрепетированным. Фаэтон императрицы влился в колонну позади императорского, и теперь весь кортеж обрёл завершённость.

Мы ехали дальше, и улицы становились всё шире. Крики чаек доносились всё отчётливее, запах моря пробивался сквозь вечерний воздух. Колокола продолжали звонить, а где-то позади зазвучали барабаны – глухие удары, задававшие ритм движению.

Я сидела вплотную с Аэданом, глядя в окно. Прохожие до сих пор склоняли головы, а я изо всех сил сдерживала слёзы. Всё ещё слишком больно, вопреки всему и вся… И чем ближе становилось море, тем сильнее моё сердце сжимал колючий острый холодок.

– На самом деле Адриан не хотел тебя обидеть, – вдруг произнёс муж, нарушая тишину фаэтона. Его голос был ровным, но я знала: каждое слово он тщательно подбирал. Его пальцы чуть сильнее сжали мою ладонь, будто проверяя, не дрожу ли я. – Это всего лишь его способ… помочь. Хоть и странный.

– Помочь? – обернулась. В груди вспыхнуло раздражение, но по спине пробежал холодок.

– Адриан – своеобразный человек, – усмехнулся мой адмирал, но усмешка не коснулась его глаз. Его взгляд скользнул по моим губам, задержался на миг, и сердце сбилось с ритма. – Для него важно сбить собеседника с толку, заставить держаться крепче. Унизить – нет. Он слишком горд, чтобы тратить силы на то, что считает мелочью.

Одного только имени императора хватало, чтобы мне захотелось отвести взгляд в сторону, будто его тень могла проступить прямо в стекле фаэтона.

– Я уже поняла, что он специально так сказал, чтобы я разозлилась и вспомнила о чём-то ещё, кроме того, что Его светлость отправился к Пресвятым. Но способ всё равно так себе.

Аэдан сжал мою ладонь крепче, и тепло его кожи вытеснило часть холодка.

– Адриан никогда не причинил бы вреда моей жене.

Я замерла. Звучало слишком похоже на обещание. И я не ошиблась. Вскоре получила тому ещё одно подтверждение, хотя какое-то время мы ехали молча. Лишь удары копыт и звон колоколов сопровождали нас. Но минуту спустя он продолжил, будто закончил обдумывать мысль:

– Его брак – династический. Политика, не чувства.

Я удивлённо вскинула брови, но муж и не ждал прямого вопроса.

– Императрица всегда знала, что рядом с ним будут другие женщины. Её положение в этом незыблемо, и Адриан не скрывает своих… увлечений.

Голос Аэдана оставался спокойным, но я чувствовала, что за этим спокойствием пряталась сталь.

– Только одной своей фаворитке он не дарил артефактов, чья ценность равна сокровищу целого королевства, – явно имел в виду заколку в моих волосах, призывающую Тёмный легион.

Разговор окончательно разонравился. Единственный плюс, что от слёз в моих глазах не осталось ни следа. Теперь они источали сплошное негодование.

– И говоришь ты мне всё это потому что?.. – прищурилась.

– Когда я отбуду в Дархольм, Адриан – единственный, кому ты можешь доверять. Несмотря на все его увлечения.

– Звучит странно, с учётом, что ты сам не желал моей причастности к придворной жизни.

– Я и сейчас не хочу этого. Но если вдруг что-то случится, пока меня нет, император поможет. Хочу, чтобы ты помнила об этом.

– То есть тот факт, что Его величество предложил мне своё покровительство, то есть вакансию его фаворитки, тебя не смущает? – не смогла удержаться.

Я ожидала чего угодно в ответ, вплоть до очередных сотканных из тьмы крыльев и чёрных вен на помрачневшем лице супруга, но точно не того, что он отстранённо произнесёт:

– Ты же отказалась.

Нет, с одной стороны логично. И мне даже льстило, что муж настолько доверяет мне. Но это в любом случае не спасло от того, чтобы я наконец заткнулась и перестала язвить насчёт обсуждаемой нами личности, который глава самой великой империи на континенте.

– Вряд ли его это останавливает, – скривилась.

– Прежде отказов он не получал, – улыбнулся Аэдан.

А я так и застыла с приоткрытым ртом на секунду.

– Ещё буквально вчера ты пришёл в бешенство от одного только образа приближающегося ко мне лорда Грейстоуна, а теперь так спокойно рассуждаешь на похожую тему, только с участием Его величества, – прищурилась повторно.

– Адриан никогда не вломится в твои покои, если ты сама его не позовёшь, – привёл доводом к своей реакции Аэдан Каин.

Стало ли мне спокойнее? Как ни странно, стало. Сразу, как только мужская ладонь скользнула к запястью, ласково погладив символ бесконечности, запечатлённый на нём.

И только тогда я заметила, что брачная метка сменила свой оттенок. Она стала более насыщенной, словно ожила. Чёткий тёмный контур, пульсирующий в такт сердцу, напоминал очертания Левого и Правого – моих теней, всюду следующих за мной.

Я невольно вдохнула глубже, и холод внутри меня уступил место теплу – простому, тихому, но невероятно сильному.

Фаэтоны замедлили ход. Звон колоколов постепенно стихал позади, его сменил новый звук – мерный ритм волн, разбивающихся о камни. Воздух тоже изменился: в нём явственно пахло солью, влажной тиной и морской свежестью. Сквозь окна фаэтона открывался вид на просторную набережную, уходящую вдоль линии горизонта. Город позади растворялся в тумане, а впереди раскрывалось море – огромное, тяжёлое, безмолвное. Солнце склонялось к закату, и его свет ложился на воду золотыми дорожками, будто сама природа готовилась стать частью прощания.

Процессия свернула с мостовой на пирс, отсюда виднелись высокие мачты кораблей, украшенные траурными полотнищами. Моряки стояли на палубах в полном строю, их фигуры казались тёмными силуэтами на фоне алого неба.

Колёса фаэтонов глухо застучали по деревянным настилам пристани и вскоре остановились. Дверцы открылись. Дворецкий поспешно выстроил всех служащих, и воздух наполнился едва уловимым шумом множества шагов. Лакеи осторожно подняли урну, и нянюшка шагнула за ними, всё так же прижимая руки к груди, словно не хотела отпустить ни праха, ни воспоминаний.

Я вышла вслед за Аэданом. Соль моря быстро наполнила лёгкие, волосы зашевелились от ветра, платье чуть прилипло к ногам. С каждой секундой холод заката всё глубже пробирался под кожу, но рука мужа не отпускала мою, и это тепло не позволяло дрожи вырваться наружу. На побережье уже собрались моряки армады, офицеры, лорды и горожане, рискнувшие последовать за траурной процессией до конца. Люди выстроились широким полукругом, оставив нам дорогу к самому краю воды, туда, где был установлен высокий чёрный помост. На нём мерцали свечи в серебряных подсвечниках, колыхающиеся от ветра, и всё пространство вокруг словно задержало дыхание в ожидании.

Волны перекатывались у самого берега с низким, тяжёлым шумом, их ритм вторил барабанам, что звучали позади, но теперь казалось, будто само море отбивает траурную поступь. Закатное солнце уже касалось линии горизонта, окрашивая воду в густой алый цвет, словно в нём растворялась чья-то кровь. Урну установили на высокий помост, покрытый чёрным сукном. Серебряные завитки на её крышке блеснули в последних лучах, и моё сердце сжалось так сильно, что дыхание перехватило. Нянюшка поднялась рядом и, как в детстве Сиенны Анабель, протянула ко мне руку – дрожащую, холодную, но такую знакомую. Я сжала её пальцы, и в груди на миг снова стало теплее.

Толпа окончательно смолкла. Даже крики чаек улетели прочь, словно и они почтительно замерли.

Вперёд выступил Аэдан. Его чёрный мундир, отливающий золотом на петлицах, казался воплощением самой ночи. Голос мужа прозвучал низко и ровно, но в каждом слове слышалось больше, чем просто формальные слова прощания:

– Сегодня мы отдаём прах Его светлости посла Рэйес морю. Пусть волны сохранят его покой, а память о нём – останется в сердцах живых.

Моряки на палубах кораблей склонили головы, и над водой протянулся единый протяжный гул рогов, в котором слышалась печаль и сила. Император тоже шагнул ближе. Его фигура выделялась, как всегда, и даже среди траура вокруг он выглядел властным. Но голос прозвучал неожиданно мягко:

– Герцог Рэйес служил Гарду с верностью, достойной памяти. Его уход – утрата для всех нас. Но море не забирает, оно хранит.

Левый и Правый за моей спиной распахнули крылья шире, заслоняя меня от чужих взглядов. Но слёзы всё равно нашли дорогу. Императрица, скрытая под вуалью, в отличие от своего монаршего супруга, не произнесла ни слова, лишь её фрейлины зажгли новые свечи у подножия помоста. Их пламя дрожало, словно само разделяло скорбь. И именно тогда холодный голос разрезал вновь сгустившуюся тишину:

– Я ненавидела этого подонка почти всю свою жизнь.

Я вздрогнула. Не заметила ведь, как свекровь оказалась так близко ко мне, практически вплотную. Она стояла прямо, словно высеченная из мрамора, и только дрожь её пальцев, сжавших чёрные перчатки, выдавала волнение. Лицо её также скрывала траурная вуаль, но даже сквозь ткань чувствовалось – эти слова рвались из глубины, где слишком долго копилась горечь.

Наверное, именно благодаря последнему я ничего не сказала ей. Просто позволила продолжить:

– Когда-то он был моим женихом, – продолжила она, и её слова прозвучали громче, чем шум прибоя. – Я ждала его у алтаря. Ждала, в белом платье, с верой в клятвы, которые он сам мне давал. А он не пришёл.

У меня аж дыхание перехватило от такого внезапного откровения. Несмотря на то, что я вроде как и без уже примерно знала обо всём этом, хоть и не из её уст.

– Он ушёл к другой. К твоей матери, девочка, – её голос дрогнул, но тут же стал твёрдым, почти стальным. – Он бросил меня, чтобы жениться на ней. А потом она умерла при родах. Умерла, подарив ему тебя.

Моё сердце будто сжали стальными когтями. Каждое слово, сказанное ею, резало глубже, чем нож.

– С того дня я клялась, что никогда не прощу его. И не простила. Годы шли, мир менялся, но ненависть жила во мне. Я видела его живым, сильным, благородным в глазах других, и каждый раз вспоминала ту девчонку у алтаря, которую он предал, – замолчала, и молчала довольно долгое время, я почти решила, что не продолжит вовсе, но она всё же продолжила: – Теперь ты понимаешь, почему я даже смотреть на тебя не хочу? Ты олицетворяешь всё то, что когда-то практически сломало меня.

Она снова замолчала, и только шум моря вновь наполнил пространство. Потом её голос прозвучал уже тише, глухим шёпотом:

– Хотя сегодня, прямо сейчас… я понимаю, что ненависть не вернёт мне прошлое.

Она отвернулась, и мне показалось, что плечи её чуть дрогнули. Тишина, в очередной раз повисшая после её признания, звучала тяжелее любых барабанов. А до меня далеко не сразу, но, наконец, дошло, что нас с ней никто не слышит. Нас двоих отделялась ото всех тончайшая, едва заметная, мерцающая золотистыми искрами пелена.

Полог тишины?

Вполне ожидаемо для леди, чей стальной характер прославил её несгибаемую волю на всю империю. Такая бы точно не стала делиться своей слабостью на глазах всех просто так. Хотя во всём этом меня куда больше заинтересовало вовсе не это.

– Тени… – поняла, что стражи тоже остались с той стороны преграды, хотя обычно ни одно препятствие им не помеха.

– Откуда, по-твоему, у моего сына такая сила? – с отчётливой долей презрения фыркнула свекровь.

Презирала она явно мои умственные способности.

А я что?

Я подумала-подумала, и…

Обняла её. Крепко-крепко.

Хотя нет. Не совсем её. Ту юную девушку в белом платье, с верой в клятвы, из далёкого прошлого нынешней леди Арвейн, которую герцог Марселус Ренард Рэйес когда-то так сильно обидел.

Как к этому отнеслась сама свекровь?

Да какая разница, разводов в этом мире всё равно не существует…

Пусть терпит. Я же её терплю.

Она, кстати, и впрямь стерпела. Застыла, как камень. Я чувствовала, как под моими пальцами напряглось её плечо, словно она готова вот-вот оттолкнуть меня. Но не сделала этого. А потом к нам каким-то немыслимым образом подбежала Зои. Тихо, не издавая ни звука, будто боялась нарушить чары этого странного момента. Её тонкие руки обвили нас обеих. Неловко, поспешно, но оттого ещё искреннее.

– Хватит, – проворчала на это совсем тихо свекровь. – Что вы тут обе устроили? Позорище сплошное. Леди так себя не ведут…

При этом и сама по-прежнему оставалась на месте. А немного погодя её ладони и вовсе дрогнули, прежде чем она тоже обняла нас обеих в ответ. Делая вид, что это исключительно потому, что все видят.

Но мы-то уже поняли…

Золотистая пелена дрогнула и исчезла, словно её никогда и не было. Вернулись все звуки. До слуха снова донеслись барабаны, ровный гул прибоя и шелест множества голосов за нашими спинами. Толпа, до этого замершая, шевельнулась – кто-то склонил голову, кто-то поднял свечу выше, и ветер заставил огоньки дрожать, будто сами свечи плакали.

На помост вышли моряки. Их шаги были тяжёлыми, выверенными, каждый словно удар в сердце. Двое подняли урну, обтянутую чёрным крепом, и осторожно понесли её к ожидающей у самого берега лодке, украшенной траурными лентами. Ветер трепал их волосы, но движения оставались уверенными, ни одного лишнего жеста.

Лодка была выкрашена в чёрный, нос украшен серебряным лавром, внутри расстелены белые ткани. Урну установили в центре, а рядом аккуратно уложили венки и цветы. Тишина стала почти невыносимой: даже крики чаек исчезли, словно и море, и небо ждали этого момента.

Аэдан шагнул вперёд и, взяв у одного из офицеров факел, задержался всего на миг. Его взгляд нашёл мой, и я машинально кивнула, давая дозволение завершить то, ради чего все здесь собрались. Он опустил факел к смолёным канатам.

Огонь вспыхнул сразу – ярко, стремительно, золотыми языками. Пламя лизнуло чёрные доски, и лодка заскрипела, будто в последний раз вздохнула. Моряки подтолкнули её на воду, и волны подхватили лодку, увлекая всё дальше в сторону расцветающего всё ярче заката. Пламя горело не менее ярко, его отражение колыхалось на воде, разлетаясь по ней сотнями алых искр.

Я смотрела, пока лодка не превратилась в маленькую светящуюся точку, а потом и вовсе растворилась в морской дымке. Но толпа и тогда ещё долго стояла молча. Словно никто не решался нарушить этот миг – ни барабаны, ни колокола, ни даже ветер.

Я прикрыла глаза. Слёзы снова предательски катились по моим щекам, но внутри становилось тихо-тихо. Будто вместе с этой лодкой в море ушла не только чужая жизнь, но и часть моей боли. Теперь море стало хранителем этой истории – и свидетелем моей тишины.

Постепенно оживала и окружающая тишина. Люди перестали склонять головы, кто-то бросил в море белый цветок, догорали свечи. Моряки вернули факелы обратно офицерам. Император с ленивым величием развернулся к своему фаэтону, императрица отправилась степенным шагом вслед за ним. Нянюшка, всё так же прижимая руки к груди, выглядела постаревшей на десяток лет, но держалась прямо.

Я же стояла, пока Аэдан не положил ладонь мне на плечо.

– Вернёмся домой, жизнь моя, – тихо сказал он.

То ли вопрос. То ли констатация факта.

Не разобрала.

Дорога обратно в особняк прошла словно в полусне. Гул голосов, стук колёс, шаги охраны – всё казалось глухим, отдалённым. Я не запомнила даже, как вошла в дом. Не помнила, как сняли с меня траурную вуаль и перчатки. Лишь тёплые руки Аэдана были рядом – уверенные, крепкие, такие родные.

Позже, уже в нашей спальне, я долго лежала, вцепившись в него, словно боялась, что отпустит. А он и не пытался уйти. Его дыхание было рядом, ровное, спокойное. Его сердце билось под моей ладонью, и этот ритм постепенно убаюкивал меня лучше всяких слов.

Слёзы высохли сами собой, а вместе с ними улеглись и мысли. Я впервые за весь этот неимоверно долгий день действительно почувствовала, что могу позволить себе закрыть глаза и перестать держать внутри весь этот груз.