Текст книги "Адмирал моего сердца, или Жена по договору (СИ)"

Автор книги: Дарья Коваль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 36 страниц)

И вдруг это перестало быть метафорой. Я в самом деле почувствовала, как из-под пальцев – из глубины мышцы, из лопнувших капилляров – медленно, неохотно, но послушно течёт тепло назад. Как будто в растрёпанной ткани нашлась вытоптанная тропинка, и по ней, в обход, возвращается уставший путник. Края боли тянулись друг к другу – не сжимались, а узнавали. Я не вливала в себя силу – я переставала её терять.

– Это… – дыхание сорвалось. – Это работает.

– Конечно, – легонько улыбнулся мой адмирал, как будто мы не посреди вражеской палубы под фонарями, а дома, на краю постели, где он учит меня шнуровать новый корсаж.

Я закрыла глаза, как он просил, – чтобы не мешал свет, чтобы ничего не отвлекало. Пошла ладонью дальше: плечо, лопатка, ниже – туда, где плеть оставила огненные полосы. Сначала захотелось отдёрнуть руку – настолько остро было там. Но мой адмирал накрыл мою ладонь своей снова, и боль… не ушла, нет. Она стала частью разговора. Шум стих, и можно было наконец услышать слова. Каждый вдох отмечал, где нужно задержаться. Каждый выдох – куда повернуть течение. Кожа под моими пальцами как будто оттаивала изнутри. Жжение сменялось теплом, ломота – тяжёлой усталостью, которую уже можно было снести, уложить, накрыть.

– Если увидишь белую пустоту – не пугайся, – сказал Аэдан едва слышно. – Это место, где ты выгорела, неосознанно защищаясь. Там нужна не сила, там нужен покой. Обними вниманием, и оставь.

Я увидела. Небольшой овал под лопаткой – как пятно на снегу, где долго лежала тень. Я коснулась не силой, присутствием. Пятно приняло. И замерло. “После, – подумала я. – Потом”.

– Хорошо, – одобрил Аэдан так, будто слышал мои мысли. – Очень хорошо.

Я улыбнулась – впервые за эти дни – так, что это почувствовали не губы, а сердце. И в ту же секунду меня подбросила мысль: “А вдруг я сделаю что-то не то? Вдруг наврежу?”

– Не навредишь, – произнёс мой адмирал, опережая мой страх. – В этом и смысл жизни, – он чуть хрипло усмехнулся, – она сама знает, как ей лечить себя. Твоя задача – не мешать и помогать услышать.

– Ты говоришь так, будто… – я не удержалась, – будто всегда это умел.

– В море плохо тем, кто не умеет слушать, – ответил он. – Ветер, волну, человека. Себя – тоже.

Мы снова замолчали. Вода под кораблём облизнула борт и, кажется, впервые за день не пахла кровью. Где-то в проходе зашуршала ткань – кто-то оставил таз с чистой водой и бинты. Аэдан едва заметно кивнул в ту сторону и снова вернулся ко мне – как будто ничего, кроме меня, сейчас не существовало.

– Попробуй сама, – предложил он спустя минуту. – Без моей руки. Я рядом.

Я отняла ладонь, и тут же почувствовала, как кожа скучает по этому теплу, словно отняли грелку в стужу. Вновь положила – на плечо. Путь уже помнился телом. Вдох – слушай. Выдох – веди. Тепло пошло увереннее, как будто нашлось русло. Я осмелела, прошла до поясницы, задержалась на самом болезненном, не отдёрнула пальцев. Сквозь зубы прошла волна – но она, как и обещал мой адмирал, отступила на полшага, а потом вернулась по моим правилам: мягче, послушнее, как воспитанная собака, которая уже знает, кто здесь хозяин.

– Получается, – прошептала я. – У меня получается.

– Я горжусь тобой, – ответил он просто.

Я открыла глаза – только затем, чтобы встретить его взгляд. Мы молчали, и молчание это было не пустотой, а комнатой, в которой наконец можно дышать.

– Ещё немного воды, – спросила я уже почти спокойно.

– Конечно, жизнь моя, – отозвался мой адмирал.

Он поднёс чашу. Теперь я могла пить сама, маленькими глотками, как велел. Вода перестала быть наказанием, стала наградой. Я выпила трижды, немного улыбнувшись каждый раз – самой себе, ему, всему миру, который, оказывается, может не только ломать, но и чинить.

– А если… – я помедлила, – если это понадобится ещё раз? Вдруг у меня одной не выйдет?

– Просто позови, – покачал головой Аэдан, слегка тронув мою метку. – Или вот так. В любое мгновение.

И тут меня озарило – не громко, не вспышкой, – тихим ясным светом.

– Ты через неё меня нашёл? – спросила шёпотом, будто боялась спугнуть ответ.

– Ты всегда услышишь меня, – сказал он. – А я – тебя.

Я кивнула. “Всегда” – слово, которого я боялась всю жизнь. В его голосе оно было не страшным, а верным. Он смочил чистую ткань водой, отжал, аккуратно провёл по моему лицу, по вискам, по шее. Холод был правильным – тем, который возвращает в тело, как возвращаются домой после долгой дороги. Соль ушла. Я выдохнула, как после бега, и вдруг вспомнила – смех. Далёкий, свой, в бирюзовой гостиной. Мир оказался не только кровью и верёвками – в нём был смех.

Он откинул прядь мне со лба, заглянул в глаза – внимательно, как смотрят в море перед обрывом, чтобы понять, не сорвёт ли ветром.

– Всё ещё болит? – спросил.

– Уже… иначе, – призналась. – Стало тише. Как будто внутри – прибой, но без шторма.

Он взял бинт – лёгкий, тонкий, как паутина, и вложил его в мои руки, а затем поднялся вместе со мной на ноги. Ноги тряслись, но держали.

– Держишься? – уточнил.

Мои руки сами собой обвили его шею ещё в тот миг, когда он начал выпрямляться, так что вопрос был задан не за ответом, а чтобы я услышала свой голос, возвращённый и живой:

– Держусь.

– Основной узел ты уже развязала, – сказал он, и в голосе его было что-то похожее на гордость, от которой у меня защипало глаза. – Остальное – сон, тепло, вода. И немного твоей новой упрямости. Хочешь принять ванну?

– Ванну? – хрипло переспросила. – В твоей каюте нет ванны.

– Теперь будет, – пожал плечами Аэдан так, как будто уже отдал приказ плотникам, спокойно, как “взять рифы”.

Я улыбнулась – энергией, которой ещё не было, но уже хотелось верить. И, поймав себя на том, что готова спорить, хмыкнула:

– “Немного” моей новой упрямости? – округлила глаза.

– Ладно, – уступил он, – много.

– В смысле много? – возмутилась – на вид, для вида.

– Думаешь, я не знаю, что ты собиралась в порт, вероломно нарушив мой запрет? – бровь у него взлетела идеальной адмиральской дугой.

– М-мм… – протянула я, делая вид, что ищу приличное объяснение в пустом кармане. – Ладно. Много.

Мы оба засмеялись – тихо, чтобы не спугнуть пришедший покой. Смех оказался странным: как будто я не смеялась много лет и учусь заново, пальцами пробуя звук на собственных губах. И от этого смеха в груди стало просторнее.

– Аэдан, – позвала я после паузы. – Спасибо.

– За ванну? – улыбнулся.

– За всё, – сказала просто.

Без украшений. Как та же соль.

Он наклонился, коснулся лбом моего лба – осторожно, как касаются губами в храме во время клятвы, чтобы не задеть ничьё имя лишним словом. Его дыхание щекотало ресницы. Я закрыла глаза – не из слабости, из доверия, чтобы ярче это почувствовать.

– Всё закончилось, жизнь моя, – шепнул он снова, на самой границе слышимости. – Я с тобой.

Вместо слов я прижалась к нему плотнее – почти болезненно, чтобы почувствовать кость к кости, дыхание к дыханию. И это хорошо, что прижалась, потому что спустя ещё несколько его шагов я поняла, что упустила кое-что ещё.

Нянюшка.

Оглянувшись в ту сторону, где она осталась, я не увидела её. Лишь матросов в синих куртках, аккуратно завернувших тело в старую парусину – бережно, как сворачивают знамя. Они подняли её на руки, и мне почудилось, что ткань на миг шевельнулась – не от ветра; от того, что память живее тела.

Внутри всё сжалось от воспоминания, как она закрыла меня собой. Я вдохнула, чтобы не расплакаться, выдохнула – чтобы не пойти туда сейчас, не сорвать на себе бинты и не ранить всё заново. Аэдан понял – не спрашивая. Прижал к себе крепче, рукой накрыл мою руку на груди – как щит.

– Мы простимся с ней достойно, – сказал. – И всё, что должно быть сказано, будет сказано. Но не в эту минуту.

– Да, – кивнула я. – Не в эту.

Последнее, что я увидела на борту вражеского корабля – как юнга убирает оставленную нами серебряную чашу и кувшин с недопитой водой. Как будто оставлял на этом борту не посуду – след. Верёвки тихо скрипнули; где-то щёлкнула скоба. Ветер сменил сторону и стал пахнуть воском “Эсмы”, домом.

Мы перешли через мостик – не спеша, так, будто каждое моё движение – ритуал возвращения. Борт адмиральского линкора принял, не грохоча звуком шагов по палубе, – мягко, как дома ходят босиком. Матросы расступались неслышно, как тени. Кто-то отвёл взгляд – не из страха, из уважения. Кто-то едва заметно приложил ладонь к сердцу: у моря есть свои поклоны.

Я положила ладонь на метку. Она ответила теплом – уже моим, не только его. В груди пустота перестала звенеть, превратилась в тихую комнату, где можно поставить воду, свечу и своё “сейчас”. И впервые за все эти дни по-настоящему стало тихо. Не пусто – тихо.

Ни шторм, ни плеть, ни тьма не смогли этого отнять.

Он здесь. Я – здесь.

И дальше мы тоже справимся.

Вместе.

Эпилог

Утро пахло ладаном, воском и пылью старого золота. Тронный зал Арденны сиял так, словно решил извиниться за всё, что мы пережили на территории данного королевства. Даже воздух, казалось, был вычищен – ровный, густой, со сладковатым оттенком белых лилий. На престоле – крошечная принцесса в серебряной короне, почти теряющаяся в ткани мантии. Её короновали на рассвете, при свете тонких свечей и перед лицом всех родов. Корона на её голове была ещё велика – как платье после резкого роста: сидела осторожно, накануне полученная у мастеров, совсем новая. Рядом – её королева-мать, та самая, ради которой была взята крепость Дархольма. У королевы – руки, сложенные на подоле, и взгляд, который не должен был бы быть таким тёплым, каким он был сейчас. И этот взгляд – не на дочь. На него.

На моего мужа.

Она смотрела на него так, будто под веками у неё горели свечи. Я чувствовала это спиной, плечом, меткой.

И всё равно не могла не смотреть сама.

Аэдан стоял перед ступенями – в белом мундире, без клинка (по протоколу нельзя), но с осанкой человека, у которого сталь в крови. На губах – сдержанная вежливость. Взгляд – чуть ниже императорского трона, как положено.

Император Гарда восседал в кресле справа – не трон, но и не скамья. По факту он был хозяином всего этого торжества, а не гость. Впервые за последние долгие месяцы я видела его без боевого плаща и перчаток. Руки – худые, нервные, длинные, словно привыкшие командовать не словами, а движением.

Я сама стояла чуть позади, возле колонны, где свет разбивался о мрамор. Отсюда всё было видно: золото печатей, выражение лица принцессы, каждая нота в голосах придворных.

И да – взгляд королевы на моего мужа.

Тот самый взгляд.

Женщины, которой весь мир кланяется как Величеству, но которая в этот момент смотрит на моего мужчину, не как на политика, а как на самое долгожданное спасение. Я чувствовала, как под ключицей растёт тонкое, дурное чувство, похожее на укол иглой: ревность. Не громкая, не истеричная – домашняя, тихая, но всё равно ревность. Я верила ему, верила своей метке на запястье и той тишине, что мы делили ночами, – но видеть, как женщина, которой весь мир называл «Ваше Величество», смотрит на Аэдана глазами не королевы, а женщины, было выше моих сил.

Я держала лицо – ровным, как мрамор.

Внутри – море шипело.

По ступеням поднялся канцлер – тонкий, как тростинка, с лентой через плечо. Развернул свиток; золото букв блеснуло, как чешуя рыбы в ведре. Его голос был просто инструментом, а слова – гвоздями, которыми прибивают к реальности то, что уже случилось:

– По воле Его Императорского Величества, на основании Совета Родов и договора о временной автономии королевства Арденны, назначается регентом Арденны адмирал флота Гарда, Аэдан Каин Арвейн, – пауза, чтобы зал вдохнул, – до совершеннолетия законной наследницы престола.

«Автономия», «Регент», «Совет» – слова гулкие, как пустая бочка. Но, как только канцлер произнёс «Аэдан Каин Арвейн», зал вдруг ожил: шевельнулись плечи, кто-то сзади кашлянул, придворные дамы переглянулись, как чайки над куском хлеба. Королева чуть наклонилась – на толщину лепестка. Принцесса подняла ладонь к короне, будто проверяя, держится ли.

Тишина встала, как тонко-звенящее стекло.

И именно в эту прозрачную, опасно-звенящую паузу величественно поднялся и шагнул вперёд император Гарда.

Не спеша. Не торжественно. Просто оказался у подножия ступеней – там, где свет стекал с мрамора, как мёд. Один взмах, и из-под руки распорядителя выплыл поднос из чёрного дерева. На бархате лежала новая королевская печать Арденны – выточенная ночью. Золото ещё хранило тепло ювелирного молота. Рядом, на отдельной пластине – клинок Шайрхельма. Его руны холодно дышали, как живое пламя наоборот. А ведь именно этот клинок Аэдан даровал Адриану после того, как мы вернулись в Гард после всех моих злоключений. Тем символичнее теперь становилось получить его  обратно. Хотя кроме нас троих среди всех присутствующих об этом никто больше не знал.

Император взял печать двумя пальцами, будто острое, и обернулся к моему мужу:

– Поздравляю, Ваша милость, – с подчеркнутой, почти издевательской вежливостью, произнёс он. – Специально для вас изготовили.

На словосочетании “Ваша милость” непроницаемое выражение лица Аэдана треснуло на долю секунды. Но всего на одну. Как микротрещина в штиле. Он шагнул вперёд и принял печать ладонью, как обычно принимал вес штурвала.

– Не стоило так утруждаться, Ваше величество, – отозвался мой адмирал. Голос спокоен, но под ним отчётливо сочился сарказм. – Мне и прежних даров более чем предостаточно.

Ни на йоту не преувеличил.

Принцессу с королевой захватил и привёз из Дархольма мой адмирал, но именно Адриан прикончил несогласного с этим правителя Арденны, вследствии чего кронпринцессе пришлось всходить на трон. Хотя своей вины вспыльчивый император Гарда, конечно же, не признавал ни в какую.

– Разве я могу? После всех ваших заслуг перед Гардом.

В слове “заслуг” звенел металл затонувшего флота Арденны, что собственно являлось фактически объявлением войны, из-за чего королевство в настоящее время и стало автономией Гарда, раз уж мой адмирал одержал победу в этой “войне”, пока освобождал меня. Чем, несомненно, и взбесил ещё тогда Адриана. До сих пор бесится вот, хоть и старательно не подаёт виду, но не менее старательно напоминает, чуть что. Не забывает и мстить.

Вот как сейчас.

Чуть усмехнулся, а взгляд скользнул к Шайрхельму.

– Впрочем, если клинок вам без надобности, передарю его тогда вашей драгоценной супруге, – почти лениво, но всё также издевательски вежливо добавил он. – Мой предыдущий дар вы, ваша милость, у неё как раз… пусть будет, изъяли.

Головы всех присутствующих моментально повернулись ко мне.

А я что?

Не виноватая я, что на все мои откровения о моём истинном происхождении мне никто до сих пор не верит.

После того, как я впервые призналась нянюшке и Его светлости, что я не его настоящая дочь, а лишь живу в её теле, они, как решили, что у меня горячечный бред от обезвоживания и усталости, так герцог и остался при своём мнении. Сколько раз я потом ни пыталась ему объяснить, что настоящая Сиенна умерла в ту ночь, отдав жизнь за нянюшку, а я – другая, чужая, не только он – все слушали с одинаковым выражением лица, вежливо-сочувственным и безнадёжно неверящим.

Даже Аэдан, выслушав внимательно, не сказал ни слова – просто посмотрел с тем самым взглядом, каким мужчины смотрят на любимую, когда уверены, что у неё нервный срыв, и она вот-вот заплачет. А потом пустился в рассуждения. О прошлых жизнях, которые души могут вспомнить в момент, когда висят на грани, между жизнью и смертью. О магических отпечатках, о том, что сознание способно вытеснять боль, создавая альтернативную личность, чтобы выжить. И вообще, что если уж в мире существуют корабли, летающие по рунам ветра, то почему бы не существовать и памяти, что играет с нами, как хочет?

Я слушала, моргала и думала: “Невежды!”

В мире, где мёртвые моря поют, где солёная вода может ожить и стать защитой, где столько удивительной магии… они умудряются не верить в очевидное!

Ну вот как так?!

Ко всему прочему Аэдан добавил ещё один “штрих” к картине “здравого смысла”. Отобрал у меня терновый венец. Аккуратно. С тем самым своим ласковым упрямством, которым он умеет выбить почву из-под любых моих аргументов. Но факт остался фактом – реально отобрал. Мол, чтобы в моём “психологически неуравновешенном состоянии” я, не дай Пресвятые, не призвала свой легион, навредив кому-нибудь случайно. Или ещё чего не натворила.

Злыдень!

Хоть и справедливый…

А его офицерам, между прочим, пришлось чуть ли не по досочкам разобрать весь флот Арденны, чтобы вернуть этот венец, потому что кронпринц спрятал его, используя магическую шкатулку с поглощающим заклятьем. Всё бы ничего, но этот флот к тому моменту как раз уже затонул и оставался на самом дне моря.

И теперь венец снова где-то под тремя печатями, на хранении.

Я, конечно, обиделась!

Сначала – искренне, с чувством.

Потом – из принципа.

А потом… потом он просто посмотрел на меня, как смотрит человек, которому не нужно ничего доказывать. И сказал:

– Я люблю тебя. Кем бы ты ни была. В какой бы из своих прожитых жизней ни оказалась рядом. Главное, что рядом.

И попробуй тут остаться обиженной.

Не вышло.

К тому же, он знает, чем меня подкупить.

И кто я такая, чтобы отказываться от сочных, спелых персиков?

С тех пор как столь ожидаемый многими наследник рода Арвейн подрос достаточно, чтобы пинать меня изнутри по рёбрам, только персики и спасали. Впрочем, мой адмирал, кажется, уверен, что эти пинки – исключительно в честь него. Мужчины вообще почему-то часто склонны считать, что всё хорошее в этом мире происходит по их вине.

Вместе с последней мыслью я усмехнулась про себя и украдкой коснулась ладонью живота – там, под лёгкой тканью, жизнь шевельнулась едва ощутимо.

Тихо.

Тепло.

Как ответ.

И всё равно, глядя сейчас на этого мужчину, который стоял на мраморных ступенях под сводами чужого дворца, я не могла не думать о том, как странно сложились все линии судьбы.

Король Арденны мёртв.

Кронпринц мёртв.

Император Гарда в ярости, но связан собственными обещаниями.

А мой Аэдан – Регент.

Наказанный властью. Обязанный миру.

И всё же – мой.

К тому же, у меня теперь был не только он.

За спиной императора, чуть в тени, стояли леди Эсма и герцог Рэйес. И если в зале можно было бы поставить пьесу о ледяных вулканах, то они были бы её живыми декорациями.

Они не смотрели друг на друга.

Не обменялись ни словом, ни поклоном.

И всё же между ними натянулась тонкая, почти осязаемая нить – как парусный трос между двумя кораблями, ставшими на якорь рядом, но притворяющимися, что не замечают друг друга.

Между ними – воздух, густой, натянутый, словно прозрачный шёлк. Она – в серебре, холодная, ослепительная, с идеальной осанкой и глазами, в которых можно утонуть, если не знаешь, как держаться на воде. Он – чуть позади, в тёмном камзоле, с руками, сплетёнными за спиной, будто боится выдать лишнее движением.

Он всё ещё любит её. Я поняла это не сразу. Но поняла.

Это было видно даже невооружённым сердцем, если присмотреться хотя бы чуточку внимательнее, чем обычно.

Но для Эсмы любовь – не мост, а лезвие: если вернуться, можно порезаться.

И всё же она не уходит.

Я знала историю их разрыва тоже не сразу. Но узнала.

Он бросил её у алтаря не потому, что не любил, а потому, что не смог иначе. В тот день к нему подошёл отец Аэдана – старый друг, почти брат, и попросил: «Не женись. Ради меня».

Очень сильно подозреваю, адмирал Арвейн обошёлся не только одной этой фразой, но больше подробностей мне узнать не удалось. Одно я поняла совершенно точно: не только мой муж всегда добивается своих целей. И это у него явно от отца.

Герцог Рэйес подчинился.

И теперь, когда судьба вновь поставила их рядом, они оба делали вид, что это всё не про них. Их взгляды сейчас даже не встречались, но вокруг них дрожал воздух – будто два магнита, которые тянет и отталкивает одновременно. Зато леди Эсма, уловив мой взгляд, направленный на них, медленно подняла бровь. Её глаза скользнули к моим рукам – туда, где я чуть раньше, неосознанно, коснулась живота.

– Ты бледна. Тебе стоит отдохнуть, – произнесла она с безупречной вежливостью, но под этим шелком угадывался стальной кант.

– Я в порядке, – улыбнулась ей краешком губ, как у нас принято улыбаться людям, которые держат на весу мир, но делают вид, что держат только свечку.

– Ты в положении, – не согласилась свекровь.

Я вдохнула, собираясь ответить чем-нибудь неострым, но верным, и тут герцог сказал негромко, словно извиняясь за сам факт вмешательства:

– Миледи Арвейн справится с положением лучше нас всех.

И, наконец, посмотрел на леди Эсму. Тем самым взглядом – тёплым и виноватым одновременно. Она едва заметно напряглась – то ли от сомнительного удовольствия, что ей отдают такую “честь” при всём дворе, то ли от раздражения по самой причине этой “чести”.

Пауза натянулась, как струна.

Я видела, как её пальцы коснулись кулона у горла – короткое, почти неосознанное движение. Он улыбнулся ей – чуть, уголком губ, и это “чуть” оказалось громче всех слов канцлера.

– А у тебя вообще права голоса нет, – огрызнулась она.

Что сказать…

Леди Эсма так и не простила. Снова обрела мишень. В его лице. И мстить она явно будет долго. Со вкусом. Изощрённо. Элегантно. Почти с любовью. Иногда, мне кажется, он даже рад этому: любая боль от неё лучше, чем тишина без неё.

Я в это не вмешиваюсь.

Пусть.

Чем бы ни тешилась свекровь, лишь бы до нас с мужем не добиралась. Тем более, герцог, похоже, сам не против почаще видеть её – что, конечно, её раздражает ещё сильнее.

Зато каждый по-своему живой.

А я перевела взгляд на Аэдана.

Он всё ещё стоял у подножия трона – высокий, сдержанный, в белом, как день после шторма. В воздухе всё ещё дрожали последние произнесённые императором слова на мой счёт, вынудившие моего адмирала принять и клинок. Я видела, как Аэдан сжимает новую печать Арденны в руке, словно проверяет её вес.  Слышала внутренним слухом, как он мысленно ругается на “дар”, что одновременно честь и наказание. Император подарил ему не власть – узду. И всё же мой муж принял её – с тем же спокойствием, с каким принимал любой шторм.

Потому что кто-то должен стоять у руля, пока море не успокоится.

Я смотрела на него, и внутри всё тянулось к нему, как прилив к берегу. Пока он говорил с Адрианом – коротко, без улыбки, с ледяным достоинством, я ловила каждое движение его плеч, каждый поворот головы. И где-то глубоко под всем этим блеском, под шелестом придворных платьев и запахом ладана, теплилась тихая, упрямая мысль:

Мой.

Как бы ни делили миры, какие бы печати ни вручали – мой.

Он. И ещё одна жизнь.

Тихая, настойчивая, растущая во мне, будто напоминая, что даже после войны и потерь всегда остаётся что-то, что нельзя ни отнять, ни поделить.

Ребёнок снова пнул – мягко, едва ощутимо.

Я не сдержала улыбки.

Император, тоже заметив, бросил на меня взгляд – оценивающий, холодный. Аэдан, стоя напротив, уловил этот взгляд и, не меняя выражения лица, ответил ему лёгким поклоном.

И тогда я поняла: они всё ещё играют в свои особые шахматы.

– Гард благодарен вам. И надеется, что под вашим надзором Арденна станет примером смирения и добродетели, – в качестве заключительного слова, произнёс Адриан.

– Смирение и добродетель редко уживаются с морским ветром, Ваше Величество, – мягко отозвался мой адмирал. – Но я постараюсь.

Император усмехнулся, отпуская слова в зал:

– Главное – чтобы ветер не дул против меня.

Их взгляды пересеклись.

Коротко. Осторожно.

Как две волны, что встречаются – и расходятся.

Потом он передал знак регентства канцлеру, сделал шаг назад.

И всё.

Этот бой тоже окончен.

Я стояла рядом с колонной и думала, что, пожалуй, сегодня впервые могу просто наблюдать, не сражаясь. Ни за себя, ни за любовь, ни за жизнь. Просто быть.

Королева Арденны и принцесса поднялись, отвесили Аэдану низкий поклон. Придворные последовали их примеру.

Он ответил тем же – точно, выверенно, как всегда.

Но я видела, что в уголках его глаз таится усталость.

Та, что приходит после победы, а не поражения.

И когда он повернулся в мою сторону, взгляд стал мягче. На мгновение весь этот блестящий зал, вся чужая корона, все титулы – исчезли. Остались только он и я. Аэдан подошёл ближе, остановился рядом, не касаясь, но так, что я чувствовала его тепло сквозь воздух. Пальцы его едва заметно коснулись моей руки – жест, который никто в зале не заметил, но для меня он стоил всех корон мира.

– Тебе и правда стоит отдохнуть, жизнь моя, – сказал тихо, чтобы слышала только я. – Пора домой, да?

– Мой дом – там, где ты, – ответила я.

Моя ладонь нашла его пальцы. Он сжал их – легко, но так, что я поняла: больше он их не отпустит. В зале зазвенел хрусталь, заиграли трубы, разнеслись поздравления. А я подумала о том, что, может быть, настоящие победы – не те, что вписаны в хроники, а те, после которых всё ещё хватает сил любить. И если судьба снова кинет нас в шторм – мы всё равно выстоим.

Всегда.

КОНЕЦ