Текст книги "Адмирал моего сердца, или Жена по договору (СИ)"

Автор книги: Дарья Коваль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 36 страниц)

К вечеру второго дня всё стало ещё хуже. Начались видения. Они приходили волнами, как море, и так же отступали, оставляя после себя пустые раковины. Я снова была в белой палате. Не здесь – в другой, моей прошлой жизни. Трубки, свет, тень от жалюзи по стене. Нянюшка сидела у моих ног – чужая и своя: в старом фартуке, с мукой на пальцах, и гладила простыню, как когда-то гладила урну с прахом Его светлости.

«Прости, девочка» – причитала она.

Посол стоял у окна. Силуэт герцога Рэйес – твёрдый, как черта на карте.

«Я выбрал его, потому что он держит слово», – напомнил мне он.

Шепот шёл в такт стуку колёс по брусчатке. И прибою.

Я пыталась сказать всем им, что не держусь, что падаю, что не могу больше…

Но голос утонул в шуме ветра.

И вдруг – он. По-настоящему он. Не привидение. Не отражение. Мой Аэдан. Он сидел на полу возле моей лавки, облокотившись плечом о стену, и улыбался краем губ, как тогда, в бирюзовой гостиной.

«Жизнь моя…»

Я вытянула к нему руку – и рука прошла сквозь дым. Осталась только тёплая дрожь метки. Я ухватилась за неё, как за канат.

Держись! Держись! Держись!

А потом я снова проснулась…

Иногда тьма становилась такой густой, что я видела в ней Левого и Правого. Как будто они вернулись. Были совсем рядом, сложенные из тьмы, с гостеприимно распахнутыми крыльями. Они склоняли головы и смотрели – не глазами, а тенью. И я тянула к ним ладони, шептала имена. Но и они растворились, как туман над водой. И я опять одна – с качкой, с досками и со своей жаждой.

В этот момент я перестала недолюбливать и презирать кронпринца. Начала ненавидеть всю Арденну в целом…

На третий день я перестала считать вдохи. Они стали похожи друг на друга, как капли в море. Я лежала на боку, поджав колени, и слушала собственный пульс, как прибой. И в этот момент дверь снова открылась.

Кронпринц не улыбался. Лицо – ясное, чистое, как только-только наточенный нож. В руках – снова кубок. Он не стал тянуть. Подошёл близко, сел на край лавки так, что дерево жалобно скрипнуло. И поднял кубок к моим губам.

– Пей, – сказал тихо.

Я замерла. Всё внутри сжалось. Это могло быть милостью. Это могло быть проверкой. Это могло быть всем сразу. Я впилась взглядом в воду, в её гладь, где чуть дрожала тонкая полоска света.

И не двинулась.

– Три глотка, – произнёс наследник престола Арденны. – Ровно три. А потом я услышу твоё “да”. Справедливо?

Справедливо?

Ха.

Я даже не знала, что было бы реально справедливо.

Внутри меня боролись две силы. Одна – сжала горло, шептала: “Возьми. Пей. Ты умрёшь без этого, и тогда он точно победит”. Другая – расправила плечи, сказала: “Не попрошайничай. Не плати своей волей за тень воды. Не плати”.

Метка на запястье едва заметно толкнулась – и я поняла, где правда. Медленно отвернула лицо.

Кубок завис на полпути. Молчание стало длинным.

– Упрямая, – ухмыльнулся кронпринц. – Хорошо.

Резко развернул запястье и вылил воду мне на волосы, на щёки, на горло.

И какая же холодная оказалась эта вода!

Ледяная…

Холод ударил прямо в кожу, струйки потекли вниз. А он опять усмехнулся.

– Тебе идёт, – сказал, – отчаяние.

Кубок клацнул о столешницу. Наследник Арденны поднялся. На пороге задержался, словно вспоминая что-то. Повернул голову:

– Сегодня ночью ты всё же попросишь, – пообещал. – И не просто воды.

Он вышел. Засов снова лёг на место.

Я лежала, не двигаясь. Вода успела высохнуть и оставила соль на коже – липкую, колющую. Но мне было всё равно. Я смотрела в иллюминатор – узкую, почти призрачную полоску света,   считая удары собственного сердца. Всё во мне стало жёстким. Даже мысли. Они больше не плавали, как водоросли, – тонули камнями.

Кронпринц вернулся, как и обещал, ночью.

Вошёл в полутень вместе со всем своим садистким спокойствием. За ним – тот же боевой маг. Клинка у них не было. Кубка тоже. Он лишь сел напротив и посмотрел долго, будто пытался запомнить каждую трещинку у меня на губах.

– Ну? – спросил он, наконец. – Говори.

Я и тогда промолчала.

– Проси, – напомнил.

Внутри что-то хрустнуло – не здоровье, не сила. Гордость. Та самая, которая всегда платит дороже всех. Она поднялась во мне, как прилив. Я сложила ладони, будто в молитве, коснулась запястья, где жило моё личное “мы”, и… ничего не сказала.

Он понял без слов.

– Ещё ночь, – бесстрастно заключил он и улыбнулся, непонятно чем слишком довольный. – Ещё одну.

Я опустила глаза, чтобы не видеть этой улыбки. А когда он поднялся, едва слышно выдохнула в согласии:

– Ещё одну.

С чего бы мне мириться с судьбой?

Всё просто. Кронпринц  морил меня голодом и не давал пить – изводил день за днём. Но и только. И это значило, что ему необходимо моё согласие. По всему выходило, он не мог забрать мой дар силой. Иначе бы давно взял. И меня. И мою магию.

И раз уж я должна отдать силу сама…

Он её не получит.

Ни за что!

Аэдан

Дархольм встретил армаду тишиной. Их флот уже лежал на дне, разорванный гардскими ядрами и заклятиями в первом морском бою. Но стены ещё стояли: тёмные, поросшие солью и древними рунами, как вздыбленная челюсть зверя, решившего умереть, но не отпустить добычу.

Адмирал Арвейн стоял на корме своего линкора. Под подошвами отзывалась тяжёлая, уверенная поступь корабля: дерево и сталь гудели, будто в глубинах судна билось сердце. Капитан Дарнелл у нижней шканцы коротко раздавал приказы. Флагман вёл полумесяцем «Бесстрашный», «Верный», «Грозовой Предел», «Серебряный Галс», а за ними корветы и бриги: «Морской Ворон», «Чёрный Лис», «Сольвейг». Все держались за флаг «Эсмы», чутко воспринимая малейший знак.

Первыми заговорили стены. Из башен вырвались огненные шары, сгустки тьмы, алые молнии – словно сама крепость выплюнула небесный арсенал. Удар пришёл по куполам гардских щитов, и те дрогнули, как тонкий лёд. Воздух оглушило звоном, будто сотня колоколов ударила разом.

– Держать щиты! – рявкнул Дарнелл.

Маги «Эсмы» сомкнули ладони, руны вспыхнули серебряными нитями, сплетаясь в полусферу над мачтами. Вражеское пламя лизнуло купол и, шипя, стекло в море раскалённым дождём.

– Ответный, – ровно, без поднятия голоса, сказал Аэдан.

Но именно этот голос стал самым громким за последнее столетие Дархольма. Ведь вместе с ним корабли Великой армады Гарда выдохнули огонь. Ядра с рунами удара разорвали зубцы башен. «Грозовой Предел» метнул чёрную молнию – сотканную из ветра и соли, и та расколола купол Дархольма в стыке двух вышек. В трещину хлынули раскалённые ядра «Бесстрашного», камень пошёл лавиной. С моря поднялись волны – не сами собой: капитаны шепнули, и вода слушалась. Она согнула деревянные мосты, сорвала с основания баллисты, с шипением заглушила пылающие валганги на стенах.

Дархольм защищался отчаянно. Из бойниц били арбалеты размером с мачту, болты врезались в щиты, и те на мгновение лопались, как стекло. Маги на стенах поднимали смерчи песка и жара, бросали в море стаи ледяных стрел, что звенели о рангоут, как хрусталь. Но армада давила, как буря: без устали, без жалости. Пушечные залпы чередовались с грозовыми напевами штурмовых магов; ритм боя ловили даже реи – гнулись в такт, будто корабли были живыми зверями под рукой своего Адмирала.

К полудню купола Дархольма исчерпались. Один за другим гасли защитные круги на башнях, руны на стенах тухли, словно их разъела морская соль. Башни крошились, камень стонал.

Тогда-то над донжоном, наконец, дрогнул и взвился белый флаг капитуляции.

– Прекратить огонь, – сказал Аэдан.

Его голос прозвенел, как сталь, уткнувшаяся остриём в камень. Гул боя стал стихать. Остались только прибой, скрип канатов и редкие, нервные хлопки парусов.

Вскоре из снесённых ворот крепости потянулась процессия. Впереди – сам король Дархольма: высокий, сутуловатый от тяжести кандалов, с седыми висками и взглядом человека, у которого отняли последнее, но не достоинство. За ним – она, беглая королева Арденны, скрываемая здесь долгие годы, а рядом её дочь – ещё совсем ребёнок, тонкая, бледная, но с упрямо приподнятым подбородком и пальцами, вцепившимися в запястья матери так, будто это браслеты силы. Их окружал второй кордон абордажников. Впереди шёл капитан Лорик с полосой пороховой гари через щеку, напоминающей о недавнем штурме.

Хвост процессии замыкали дархольмские стражники с опущенными копьями и несколько придворных магов: у тех на руках были не просто верёвки – рунические кандалы, мерцающие тускло-синим, чтобы ни шёпот, ни знак не проросли в плетение. Двое шли под руки – у одного лоб был перетянут кровавой повязкой. Сопровождающие их боевые маги Гарда держали их «на замке» – ладони сомкнуты в печати, глаза прищурены, как у людей, которые до сих пор слушают эхо боя в собственной крови.

Их вели к абордажным сходням «Эсмы». На трапе пахло смолой и ржавчиной, ветер бился в флаги, солнце скользило бликами по металлу. Звякнули цепи, ритмично – словно чей-то тяжёлый вздох. Стража подала «привязь», и пленных, по одному, повели на борт – под взгляды людей в синих мундирах и молчаливое, ровное дыхание моря.

На юте ждал Аэдан Каин. И сам адмирал не видел ни пленных, ни башен, ни стен. Внимание его раз за разом возвращалось к собственному запястью. Туда, где всё это время горела метка. Едва. Тепло – слабое, неуверенное, как дыхание, которое вот-вот может оборваться. Он не показывал этого никому. Лишь пальцы, стиснутые на перилах, выдавали, что в груди бьётся не только сердце полководца, но и мужа. И всё же, когда король с королевой и принцессой поднялись, адмирал шагнул навстречу. Жёсткий, предельно собранный. Его речь стала такой же:

– Я не намерен захватывать Дархольм. Мне нужны только они, – он показательно повернул голову, встретившись с ледяной выправкой королевы и внимательными, настороженными глазами её дочери. – Королева Арденны и наследница. Их я заберу с собой. Им не причинят вреда.

Королева даже не моргнула.

– Защитник, который приходит с войском, всегда обещает мягкие оковы, – произнесла она ровно.

Голос у неё оказался низким, выдержанным, как у человека, знающего цену любым словам.

– Я не торговец иллюзиями, – жёстко отреагировал Аэдан. – На борту моих кораблей мои обещания исполняются. И речь идёт не о переговорах, Ваше Величество. Вы вернётесь в Арденну. Королевству нужен новый законный наследник престола.

Глаза принцессы мгновенно расширились от неприкрытого ужаса. Королева перевела глаза на море, будто мерила расстояние до горизонта.

– Пленные короли редко выбирают, кому верить, – тихо произнёс король Дархольма, с грустной усмешкой – больше для себя, чем для собеседников. – Но мудрость подсказывает, что хуже, чем сейчас, уже не будет. Мы примем ваши условия, адмирал.

Аэдан кивнул. Одним коротким жестом велел офицерам:

– Увести. Охрана – из старшего состава. Ни слова, ни взгляда лишнего.

Офицеры подчинились. Королеву и принцессу проводили аккуратно, почти бережно. Короля вернули на берег с должным уважением врагу, который сражался до конца. Пленение состоялось без крика и позора – так, как и должен вести себя флагман Гарда.

Задача выполнена. Армада могла возвращаться в Гард.

Но не вернулась.

Адмирал не успел отдать соответствующий приказ. Едва вознамерился, как по разуму ударило – резко, как если бы палуба мигом ушла из-под ног. Под рубашкой обжёг острым колющим жаром медальон. Жар – родной, знакомый до боли. Даже слишком. Воздух на палубе мгновенно стал тяжёлым, как перед шквалом; шум моря провалился куда-то вниз, в гул корабельного брюха. Аэдан зажал диск в ладони, чувствуя, как металл пульсирует – не как вещь, как живая артерия. Закрыл глаза и, не тратя ни слова, отпустил себя в ту струю, где кровь зовёт кровь.

Тьма не приняла его сразу. Сначала ударил запах – смола и воск, золой шершавящий горло; потом – ощущение тесной шахты, по которой его тянет вверх, хотя тело всей кожей помнило палубу под ногами. И уже после – свет. Не холодный, не слепящий – тёплый, густой, как расплавленное золото в чаше. Этот свет не светил, а держал пространство, распирая чернильную пустоту.

В нём стояла вовсе не та, кого он ждал.

Леди Эсма казалась выточенной из того самого золота: ровная спина, неподвижные плечи, руки, сцепленные на уровне пояса – и крошечная дрожь в пальцах, которую он, к несчастью для них обоих, заметил. Он остановился в двух шагах. Внутри у него всё было натянуто, как такелаж в шторм: одна мысль вдоль позвоночника – только не сейчас, только не про неё.

– Здравствуй, мама, – произнёс он ровно.

Ровность далась ценой того, что челюсть свело. Эсма не опустила глаз, но чуть-чуть отвернула лицо – будто золотой свет резанул ей щёку.

– Здравствуй, сын, – сказала она не голосом леди Арвейн, чьё слово было всегда железом, а голосом женщины, которую жизнь научила называть беду по имени.

– Что-то случилось? – нахмурился Аэдан.

На этот раз заговаривать она не спешила. Но всё же произнесла:

– Твоя жена… пропала. И мы не можем её найти. В Градиньяне её нет.

Слова вошли в него тупо – как нож, воткнутый рукоятью. Сначала не больно. Сначала – пусто. Потом эта пустота хлынула, как ледяная вода за борт: с ног до головы.

– Что произошло?

– Служащие кухни видели, как она упала в обморок. Ей помогли выйти на свежий воздух. Потом она и та, что вырастила её, обе исчезли, – ответила леди Эсма.

– Когда? – спросил он сипло.

Прежде чем продолжить, она вдохнула, как человек, входящий в холодное море. Совсем неудивительно, учитывая, что…

– Почти сразу после твоего отъезда.

Он поднял голову. Свет резанул глаза. За рёбрами что-то ухнуло – слишком медленно для сердца, слишком тяжело для дыхания.

– И ты всё это время молчала?! – сорвалось.

И откликнулось в пустоте гулом, будто он крикнул в колодец.

Золото вокруг Эсмы колыхнулось. Она выдержала его взгляд – не как мать сына, а как человек, на чьём весу держатся стены.

– Ты был нужен там, где был, – сказала она сталью, знакомой с детства. – Я не хочу быть той, кто добавит тебе ошибок, когда на чаше весов стоит целая армада.

Он сжал медальон так, что костяшки побелели. В висках стучало – тем глухим, неторопливым боем, что всегда звучит перед тем, как человек примет решение, которое сделает его другим.

– Обе исчезли. И всё? Должен же остаться хоть какой-то след, – выдавил он.

– След был. Едва тёплый, но живой, – признала Эсма. – Я держала его, сколько могла, но он ушёл в море.

Пауза растянулась, стала тонкой, как канат на пределе. Где-то за гранью золотого света скрипнуло дерево – или это скрипнула его собственная грудь. И вдруг золотая маска на лице Эсмы дала трещину. Она шагнула на полшага ближе – жест, которого он не видел от неё, кажется, никогда. Руки по-прежнему сцеплены, пальцы по-прежнему неподвижны – только голос стал ниже:

– Император в курсе. Он разослал дозоры ко всем портам. Все переправы тоже перекрыты. Но след ушёл в море, и это всё же больше твоя стихия, чем его.

Он хотел ответить чем-то резким, жёстким – привычной для них обоих сталью, с учётом, что именно они должны были беречь Сиенну, и в итоге не сберегли. Но вместо этого вдохнул. Так, как он учил мальчишек на верхней реe: ровно, глубоко, будто наполняешь грудь ветром. Воздух вошёл со скрипом, но вошёл.

– Что-нибудь ещё? – спросил он уже тише.

Не обличая – проверяя фундамент.

– Мы оба знаем, кто забрал её, – сухо сказала Эсма, и в этой сухости плеснула кровь. – И я тебя очень прошу, не принимай скоропалительных решений. Император всё ещё против войны с Арденной.

Он прикрыл глаза на секунду. В этой секунде прожили сразу двое: адмирал и муж. Первый считал ветры, течения и расстояние до ближайшей лагуны, где можно укрыть корабль. Второй – пульс на собственном запястье, хрупкий и упрямый. Второй был громче.

– Я её найду, – сказал он просто.

– Я знаю, – ответила Эсма.

Золотой свет стал тускнеть – не потому, что она закрыла ментальную дверь. Он сам её закрыл. Разжал пальцы. Тьма сжалась, как вода под форштевнем, и ушла. Медальон снова стал всего лишь металлом – тяжёлым, горячим, реальным.

Аэдан Каин сделал вдох – уже настоящий, острый. Ветер обжёг лёгкие солью. Палуба вернулась под ноги, как будто за эти несколько мгновений корабль успел состариться на год. Адмирал не сразу понял, что до крови прокусил щёку: на языке солоновато.

Пальцы сами нашли брачную метку. Кожа под ней была теплее остальной ладони, как маленький уголь в очаге. Он пригладил рубашку, достал медальон поверх ткани. Закрыл глаза второй раз. Потянулся мысленно не к матери, к ней. Пошёл не шагом – касанием: как касаются воды, чтобы не спугнуть её лёгкий путь. Мир сузился до нити. Но нить не была пустой – она пружинила, как струна. Он послал по ней волна за волной – не слово, не образ, тепло. Ровно, как дышат через боль: вдох – я рядом, выдох – я иду.

Ответа не было. Но и глухой стены не стало.

Он открыл глаза, и в голове щёлкнуло – не как мысль, как переключённый рубильник. Плечи сами расправились, грудь стала шире, наполнившись новой порцией воздуха. Острие взгляда нашло линию горизонта и коснулось её точно, как клинок – жилы камня. Внутренний шторм улёгся не потому, что стал слабее, потому что получил курс. Курс на Арденну.

Глава 31

Снаружи шумело море – не яростно, как прежде, а устало, будто ему тоже надоело глотать людскую боль. Оказывается, корабль кронпринца Арденны сопровождал целый флот. Волны шли ровно, одна за другой, и этот размеренный звук выводил из себя сильнее нового открытия, сильнее любых ударов и криков.

Меня вытащили из каюты под руки. Не грубо, но крепко – так, как вытаскивают вещь, а не человека. Сырые доски под босыми ступнями были холоднее камня, верёвки на запястьях резали кожу, но это было не самое страшное. Страшнее – то, что внутри всё давно сдалось, и оставалось лишь тело, которое всё ещё не хотело упасть. На палубе стояла серость: небо и море слились в одну глухую поверхность. Воздух был густым, как пар, будто перед бурей. Вся команда притихла – и это молчание звенело громче любого ветра. Меня поставили у мачты – той самой, на которой висел арденнский флаг. Туда же привязали меня. Верёвки скользнули по плечам, стиснули запястья, грудь, щиколотки. Корабль покачнулся, и я едва удержалась на ногах. Когда меня обвязывали, я думала не о боли. Я думала о том, что это уже четвёртый день. Что я не сломалась, хотя он этого хотел. Что жажда перестала быть пыткой и стала такой же частью меня, как способность дышать.

Кронпринц появился, как появляется холод: просто стал ближе. Его сапоги отбивали короткий ритм по палубе. Ни один матрос не осмелился поднять голову. Даже ветер не трепал его плащ – будто боялся. А я уже так устала, что давно растеряла весь страх. Он остановился напротив, и мир сузился до расстояния между нами – до этого метра, пропитанного солью и страхом.

– Дочь посла, – произнёс почти ласково наследник трона Арденны, и на этом его “дочь” у меня внутри что-то скрутилось. – Твои “нет” надоели. Без воды ты оказалась упрямей, чем я рассчитывал. Что ж. Будем учить иначе.

Я не ответила. Только посмотрела прямо. А он чуть склонил голову – как человек, любующийся редкой игрушкой, которую сейчас собирается сломать. Из-за его спины вырос палач – низкий, крепкий, плечи, как у отвала якоря. В мужских руках блеснуло чёрное – плеть: грубая, с толстой кожей, размокшей от ветра, с узкими запёкшимися следами на концах, будто поцелуи чужих спин прилипли и остались навсегда.

Где-то здесь липкий ледяной страх и впрямь вернулся…

Палач подошёл неторопливо. Покрутил рукоять – проверил вес. Встал так, чтобы ему удобно было бить. Мир сузился до этой дуги – от его плеча к моей спине. Я уткнулась лбом в шершавый столб и стиснула зубы.

Никаких слов. Никаких обещаний.

Только бы выдержать…

Не думать.

А если и думать, то только о нём. О моём.

Плеть взмахнула почти бесшумно. Воздух распахнулся…

Но удара не последовало.

Резкий крик прорезал палубу, как нож парусину:

– Нет! Не надо! Ваше высочество, вы же обещали!

Я вздрогнула. Голос был знаком до боли.

Нянюшка.

Она выбежала из-за спин стражи, без привычного чепчика, волосы выбились, глаза горели отчаянием. Бросилась к нему, чуть не упав, ухватилась за полы плаща:

– Вы же обещали! Клялись, что не причините ей вреда!

Кронпринц обернулся медленно, как человек, которого не стоит отвлекать во время игры. Губы его дрогнули в усмешке.

– Она сама виновата, – произнёс он лениво. – Не стоило меня злить.

Я не увидела её лица – только услышала, как у неё из груди вышел воздух: коротко, обожжённо. Вот тогда меня ударило. Ещё не плеть. Простая, колкая, как соль в ране, мысль: “Я здесь из-за неё”.

Всё-таки действительно из-за неё…

Из-за тех рук, что сейчас застряли в моей памяти, как те, что завязывали мне когда-то в детстве ленты в косы, грели молоко с мёдом, закрывали от кошмаров глаза. А ведь я ждала удара от кого угодно – от свекрови, от Луизы Байо, от баронессы Райхштадт, от императора… да от кого угодно! Но не от неё. Не от той, кому Сиенна Анабель доверяла до последней крошки хлеба, до последнего полусонного слова.

Горечь поднялась к горлу – густая, темнее крови, и я проглотила её молча, чтобы не вырвалось ничего лишнего.

Но то я. Она не умолкала ни на секунду.

– Ваше высочество, прошу, не надо! – повторяла нянюшка снова и снова.

Её голос рвался, как старое полотно. А он смотрел на неё с любопытством, как на насекомое, которое неожиданно заговорило.

– Обещания, – произнёс с лёгкой усмешкой кронпринц, – вещь удобная. Их можно давать. Можно и не держать.

Её пальцы дрогнули, губы задрожали. И вот тогда до неё тоже дошло. Я это услышала: не по словам – по тишине после них. Как ломается внутри что-то старое, как будто падает, звеня, миска – и никто не поднимает. Её дыхание сорвалось, и стало понятно: только сейчас нянюшка поняла, что её обманули. Но лично мне легче не стало. Я уже стояла привязанная – фактически её выбором, её руками, и даже этим её страхом.

И это ломало сильнее любой плети…

Верно говорят, больнее всего вам могут сделать лишь те, от кого вы этого не ждёте…

Кронпринц махнул рукой.

Палач занял исходное положение.

Плеть взвилась в воздухе и… обрушилась.

Удар пришёл как вспышка – свет белый и хрупкий. Тот, что бьёт изнутри. Кожа разошлась огнём. Звука не было – он пришёл потом, тонкой пульсацией где-то в рёбрах. Я вдохнула. Не закричала. Боль – как морская волна: если её перехватить дыханием, она отступит на полшага и вернётся всё равно, но уже по твоим правилам. По крайней мере, я старательно убеждала себя в этом снова и снова, пока та же боль разливалась горячим кругом по спине, тянулась к плечам, в кровь, в горло. Но я держалась. Не ради упрямства. Ради того, кто там, далеко, под этим же небом.

Раз уж я жена адмирала Великой армады Гарда, я обязана с достоинством выдержать и эту беду…

И пусть не только больно. Но и очень-очень страшно.

Особенно после того, как кронпринц Арденны подошёл ближе. Взял меня за подбородок, заставил поднять голову.

– Сломаются все, – прошептал он почти нежно. – Даже те, кто верит, что умеют терпеть.

Я смотрела ему в глаза и думала, как же ему самому будет страшно, когда он поймёт: не все.

То и придало сил…

Где-то рядом захлёбывалась всхлипами нянюшка, её плач перемешивался с шумом моря. Кто-то удерживал её, чтобы не бросилась снова. Я не знала, плачет ли она обо мне или же о своих ошибках. Да и какая теперь разница? Палач снова поднял плеть. Кронпринц медлил – будто ждал, что я всё же скажу что-то, что сломаюсь, что попрошу. Я молчала. И это его бесило.

Он щёлкнул пальцами:

– Второй.

Палач занёс руку, но замер. Тишина перед ударом оказалась хуже самого удара – живая, натянутая, звенящая. Казалось, если вдохнуть чуть глубже, она треснет, как тонкий лёд.

Воздух густел – солью, потом, кровью. В груди всё стягивалось, будто сама жизнь боялась шевельнуться.

Но второй удар так и не пришёл.

Кронпринц не сводил с меня взгляда – хищного и холодного, и вдруг усмехнулся – медленно, почти лениво, как человек, которому внезапно пришла в голову новая, куда более изощрённая мысль.

– Нет, – произнёс он негромко, будто сам с собой. – Так будет слишком легко.

Палач, не поняв, опустил плеть. Ветер дохнул в паруса – коротко, судорожно, словно и сам не знал, дуть ли дальше.

Кронпринц повернулся к матросу у входа:

– Приведи его. Пусть посмотрит. Возможно, она станет понятливее, когда увидит, ради кого страдает.

Я не сразу осознала смысл его слов. «Его»? Ради кого?

И только потом сердце сжалось – в предчувствии, в боли, в отчаянном отрицании.

Наследник арденнского трона шагнул ближе, и я впервые за всё это время отвела взгляд. Не от страха – от того, что вдруг поняла: впереди не конец. Впереди – то, что больнее.

– Готовься, дочь посла, – бросил он через плечо, уходя. – На этот раз ты не промолчишь.

Я осталась одна – с ветром, с солью, со своей болью, впитавшейся в верёвки. И впервые за эти четыре дня мне захотелось, чтобы буря пришла прямо сейчас. Любая.

Лишь бы не видеть того, кого приведут.

Шаги вернулись быстро, но я услышала сперва не их – кандалы. Короткий, неровный звон железа о железо, как будто сердце старалось биться и всё время сбивалось. Двое вели. Один – шёл сам. Его вывели на середину палубы и поставили так, чтобы он видел меня целиком – привязанную к шершавому столбу, с потемневшей от соли и крови рубахой на спине, с косой, прилипшей к шее. Взгляд ударил в меня, как волна в камень.

– Сиенна… – выдохнул он.

Тот, с кем практически весь Градиньян попрощался.

Его светлость. Герцог Рэйес. Посол. Жив.

Он постарел не лицом – костью. Скулы стали острее, как будто их выточили ножом изнутри. Под глазами – синева бессонницы и пыток. На запястьях – бурые круги застылой крови, на ключице – полоска ожога; цепь натёрла кожу до мяса. Но держался – упрямо ровно, как человек, всю жизнь шедший в гору и только сейчас позволивший себе понять, что сил больше нет.

– Прекрасно, – мягко сказал кронпринц, даже не обернувшись. – Семья в сборе.

Он вышел из тени мачты, как выходят из тюремной камеры: неторопливо, с удовольствием в каждом движении.

– Ваше высочество, – голос посла сел сразу, едва он увидел меня, но не сломался. – Не трогайте её. Отпустите. Я сделаю всё, что вы хотите. Найду нового мага жизни. Кого-то гораздо сильнее. Только не трогайте мою дочь, – он сделал шаг, цепь громко дёрнулась о кольца. – Пожалуйста. Всё, что угодно. Но не трогайте.

Кронпринц наклонил голову так, будто слушал приятную музыку.

– Мы оба знаем, что дар сродни силе вашей дочери – слишком большая редкость, чтобы в самом деле найти достойную замену, – сказал лениво. – К тому же, я хочу именно её. Её. – Он даже не кивнул в мою сторону, взгляд скользнул, как по предмету мебели. – И я получу её так, как мне нравится.

– Вы обещали, – прошептала с горечью нянюшка.

Она стояла в тени шлюпбалки, белая как мука, пустые руки сжаты у груди, будто передник есть, а его нет. Ветер трепал седые волоски у висков. Весь мир был в этих дрожащих пальцах – и моё детство, поперёк памяти вставшее, тоже.

– Вы говорили, что не причините ей вреда, если я… – она шагнула вперёд, голос сорвался и упал, как оборванная нить. – Пожалуйста. Пожалуйста, Ваше высочество!

Кронпринц даже не повернул головы.

– Я сказал, что подумаю, – уточнил без тени раздражения. – Я подумал. И передумал.

– Нет!

Нянюшка сорвалась к нему – тем самым своим неразумным шагом, которым она всегда бросалась закрывать Сиенну Анабель от любой беды. Боевой маг поймал её под локоть – не грубо, железно.

– Ради Пресвятых, пощадите ребёнка! Возьмите меня! Возьмите… что угодно!

А я…

“Из-за тебя я здесь”, – сказала я внутри себя.

Не вслух: звук выдал бы меня. Мысли же в эту минуту были вязкими, как кровь – с поверхности их не смоешь.

– Она сама виновата, – сказал кронпринц с ласковым злорадством. – Не стоило меня злить.

Его светлость качнулся, будто его ударили. Руки дрогнули в оковах. Сейчас он не мог дотянуться ни на ладонь, как бы ни пытался.

– Второй, – произнёс кронпринц, вернув всё своё внимание мне.

Палач шагнул. Плеть взмахнула – чёрная, тугая, с солью, въевшейся в кожу. Воздух распахнулся. Герцог издал звук – не крик, хриплое «ах», сорвавшееся, как парус в шквал.

– Вы обещали, – с шепелявой злостью повторила нянюшка, и только теперь я увидела – в глазах у неё растёт пустота. Понимание. – Вы говорили… вы…

– Я не держу обещаний, – отрезал он. – Я сказал, второй.

Я уткнулась лбом в столб. Метка на запястье горела – крошечным угольком под кожей. Я держалась за неё, как за единственное, что ещё принадлежит мне.

Удар всё же последовал.

Вдох. Выдох.

Ещё один удар.

На четвёртом у меня сорвался тонкий звук – не крик, скол в голосе. Я прикусила губу – солёная кровь обожгла язык.

– Пожалуйста! – голос Его светлости как по стеклу резал.

Но куда громче продолжала причитать нянюшка.

– Ваше высочество! Я вас умоляю! Ради… ради всего, что у вас ещё осталось человеческого!

Лично мне вдруг стало смешно.

Нельзя же быть настолько наивной в её годы?

Нет ничего человеческого в том, кто похоронил столько жён…

– Скучно, – подтвердил все мои умозаключения кронпринц и наконец повернул голову к нянюшке. – Хочешь быть полезной? Тогда уговори её ты. Может, тебя она послушает.

Нянюшка дёрнулась, как от пощёчины. Посмотрела на меня. И шагнула ближе, насколько позволил удерживающий её на месте матрос.

– Доченька… – прошептала хрипло. – Девочка моя… родная… отдай ему силу, – слова бились, как рыба на песке. – Отдай – и он отпустит. Всех нас. Я тебя прошу. Ради меня… Зачем тебе эта проклятая сила? Отдай. Не нужна она тебе. От неё одни беды. Она только убьёт тебя. Лучше отдай. Я тебя заклинаю.

Я смотрела мимо неё. Сквозь неё. Никакого слова из меня не вышло. Она предала свою воспитанницу не сегодня, не сейчас – там, на кухне, когда посыпала моё лицо горьким теплом ради сделки, где я была ценой. Я могла простить ей всё. Кроме этого.

Моё молчание ударило в неё сильнее любой плети.

Нянюшка осела плечами, будто из её спины выдернули сталь. На лице – не слёзы, не страх, а оцепенение: как у человека, который понял, что сделал непоправимое.

Но кое-что я ей всё же сказала:

– Ты не понимаешь. Когда я лишусь силы, я всё равно умру.

Она дёрнулась, будто получила пощёчину. Губы шевельнулись в попытке сказать: «нет», но звука не было.

Кронпринц лениво приподнял руку.

– Продолжить.

Палач шагнул ближе. Воздух натянулся, как канат. Плечи, ладонь, движение – и тень взмаха прошла по небу.

Воздух раскололся.

Удар.

Не звук – вспышка. Боль, как хлыст света, прошла сквозь спину и расползлась горячими нитями до пальцев. Воздух дрожал, фал у мачты тонко звякнул, как струна на последнем аккорде.

Ещё один – без предупреждения.