Текст книги "В разные годы. Внешнеполитические очерки"

Автор книги: Анатолий Адамишин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 42 страниц)

Скажу в этом месте: несправедливо мазать Козырева одной черной краской. На его неокрепшие плечи лег слишком тяжелый груз. Разумную внешнюю политику в принципе нелегко проводить, в условиях острой внутриполитической борьбы это тяжелее вдвойне. Андрею Владимировичу, как и многим тогдашним руководителям, был свойствен «большевизм», крайние позиции. Разрушить до основания, начать с нуля. Выбор: 100-процентная прозападная политика или возврат к холодной войне – был надуманным. Между двумя полюсами лежали вполне осуществимые и доброкачественные варианты, наглядный пример которых дала перестройка. Ее Козырев вслед за своим боссом, говорившим «так называемая перестройка», не признавал.

В первые ельцинские годы мы приучили Запад к нашим беспрерывным «да», считая, что это и есть признак нашей демократии в отличие от авторитарного Советского Союза, говорившего всегда «нет». Ближе к 1995 г., по моим наблюдениям, Козырев понял пагубность этого. Во всяком случае, он без обиняков заявлял: «Когда мы соглашаемся с Западом, нас считают демократической страной, когда отстаиваем свои интересы, т.е. поступаем, как все остальные, нас обвиняют в возврате к прошлому». Это не были только слова. Я мог бы привести много примеров вполне адекватных, обоснованных действий Козырева.

На первых порах Андрею не хватало опыта, его пришлось набирать, набивая одновременно синяки и шишки. К концу своего пребывания на посту министра Козырев действовал иначе, чем в 1992–1994 гг. Он вполне здраво судил о делах внутренних. «Наш дом Россия» он считал верхушечной партией. Люди, по его словам, что называется, патологически потеряли связь с народом, не знают, чем он живет, рассчитывают на верхушечные комбинации. А народ испытывает аверсию к партии власти. Сам лозунг стабильности, говорил он нам на наших сходках, выбран неправильно. Стабильность может означать, что все останется хорошо для тех, кому хорошо, и плохо для тех, кому плохо. Некоторые понимают стабильность как еще пять лет спокойного воровства.

Сочинская эскапада повлияла на мое умонастроение. Депеши в Москву я по-прежнему писал по мере сил честные, но все чаще приходило ощущение – плетью обуха не перешибешь.

Живучи были иллюзии, что нам удастся решить свои проблемы за счет, как тогда говорили, блока развитых демократических стран. Но, скорее, их решала правящая верхушка, в конце концов привыкшая к долларовой подпитке. А платой за эти поблажки элите было то, что Запад определенные проблемы решал за счет России. Были благие пожелания построить вместе с новой демократической Россией новый демократический порядок в мире. Вместо этого по-прежнему бал правили США, мы им вольно или невольно подыгрывали. Что за иллюзия.

Международные обстоятельства, в которые попала Россия после того, как не стало СССР, требовали проведения тщательно выверенной политики. Немногим в Москве это было по сердцу и по плечу. Существовал гигантский соблазн: раздел и передел огромного состояния, нежданно-негаданно попавшего в руки. С опозданием, но пришла мысль – стремление заполучить собственность, оставшуюся бесхозной, было движущим мотивом тех, кто упразднял Советский Союз. Неудивительно, что, как выразился Виталий Третьяков, в то время главный редактор «Независимой газеты», перед лицом такого богатства многие потеряли моральные тормоза.

В полном соответствии с теорией международных отношений наша внутриполитическая обстановка решающим образом обусловливала внешнюю политику. Попустительство США грозило на дистанции смениться повальным антиамериканизмом. Так в конечном счете и произошло. И добро бы мы следовали в фарватере умной политики.

Финал. Что до балканской Одиссеи, то она быстро катилась к концу. В октябре 1995 г. американцы навязали враждующим сторонам прекращение огня. А 1 ноября начались мирные переговоры в Дейтоне, где мы, да, присутствовали, но в качестве статистов. А подпись России под дейтоновским миром, продиктованным сербам, не отменила ее маргинальную роль.

Милошевич получил в Боснии меньше, чем сербы могли бы рассчитывать, ибо боялся вернуться в Белград, не сбросив бремя санкций. Вот сколько его продержали на крючке! Причем после Дейтона была снята только часть санкций, тогда как обещали нам, в очередной раз не выполнив обещание, снять все. Мы несколько раз пугали односторонним снятием санкций, но так и не решились. Сто тысяч боснийских сербов покидали места, отходившие мусульманам и хорватам, сжигая дома и выкапывая могилы. Милошевича, естественно, заставили отказаться ото всех территориальных претензий. Двенадцатого ноября он пошел на последнюю уступку Туджману, согласившись на «реинтеграцию» Восточной Славонии. (Там, правда, сербы остались, изгнаны не были.) Двадцать первого ноября президенты Боснии, Хорватии и Сербии парафировали мирные соглашения. Объективный лорд Оуэн назвал этот мир бесславным, ибо он вдохновлялся в основном внутренней американской политикой. «Европейцы же (тут я цитирую английскую прессу) продемонстрировали, к сожалению, что они все еще являются сателлитами США. Но идут они за страной, чья способность вести за собой фатально скомпрометирована».

Приведу выписку из дневника: «7 декабря 1995 г. говорил по телефону из Лондона с Колей Афанасьевским (он теперь замминистра, что очень заслуженно). Не удержался от упрека: гоните послам одну пропаганду вместо оценки Дейтонских соглашений. Он ответил, что присланное нам Ивановым очень близко к тому, как они докладывали в Думе. Вот тебе раз! То, что идет на внешнее потребление, что защищается перед Думой, направляется как внутренняя ориентировка – это уже чересчур. А чего ожидать, если Ельцин делает восторженные заявления по поводу Дейтона».

Недолго заставил себя ждать прогноз насчет того, как поступят с Милошевичем, чему он сам сильно способствовал. Подавить сепаратистов в Косово силой ему не дали, хотя те действовали жестокими террористическими методами. На их совести радикализация балканского исламизма. Возможно, Милошевич рассчитывал сохранить Косово, идя на уступки по Боснии, как ему обещал Холбрук. Сперва обманули, потом разбомбили, а затем еще отдали под трибунал.

То, что Юлию Воронцову и мне вместе с ним казалось немыслимым в 1995-м, стало зловещей реальностью в 1999-м. Начиная с марта этого года, авиация США и других стран НАТО 78 дней била с большой высоты по Сербии, выпустив в общей сложности 40 тысяч бомб и ракет. Это было сделано без санкции Совета Безопасности ООН, в прямое нарушение Устава ООН. Члены НАТО нарушили и свой собственный устав, ибо атаковали первыми государство, которое не совершило агрессии ни против одного члена альянса. Пренебрегли они и Основополагающим актом Россия–НАТО, заключенным в 1997 г. Это было соглашение о добрых намерениях, наших и НАТО. Если бы они материализовались, это, возможно, стало бы прорывом. Но действия НАТО против Сербии нанесли Акту такой удар, от которого он так и не оправился.

Еще раз цитирую «Экономист»: «В Косово воевали не ради национальных интересов, что обычно бывает причиной войн. Не было это и чисто гуманитарной акцией, как то провозгласили западные лидеры. Скорее, они воткнулись в эту войну в силу просчета, последовавшего за провалом их дипломатии (подчеркнуто мной. – А.). Далее она стала войной, направленной не только на то, чтобы положить конец несправедливости, творимой сербами, но и на то, чтобы сохранить доверие к НАТО»[150]150
  Экономист. 31 июля 1999 г.


[Закрыть].

Вопрос заслуживает отдельного рассмотрения, но все же упомяну, что и от российских, и от американских экспертов я слышал: бомбардировок можно было избежать. Грамотнее должна была вести себя российская дипломатия на переговорах в Рамбуйе и дальше.

Экономика Сербии – заводы и электростанции, нефтехранилища, мосты и дороги, системы связи – была покалечена. Погибли тысячи людей. Несмотря на это, в определенный момент стало очевидным, что насилие бессильно. И тогда выступила Россия, но с какой миссией? Помочь американцам выйти из тупика, заставить Милошевича принять условия НАТО. В конце концов сломали границы уже в самой Сербии: она потеряла часть своей территории – Косово, историческую родину сербской нации.

Одно из незабываемых тяжелых впечатлений: вечером стоим с женой на террасе приморского отеля в Словении. Кругом курортная роскошь, а с неба часами доносится тяжелый гул – самолеты НАТО летят бомбить Белград и другие «объекты» в Сербии, прекрасно зная, что делают это в полной безнаказанности. К этому времени я оставил государственную службу, написав летом 1998 г. прошение об отставке. (Я был в Словении по делам новой службы.)

Прав Данте: несправедливость и неравенство столь же присущи жизни, как и слезы Вергилия.

Позволю себе привести статью в «Известиях»[151]151
  24 февраля 1994 г.


[Закрыть]одного из лучших российских журналистов, Станислава Николаевича Кондрашова «Лицо России, обретенное возле Сараево» об, увы, редком успехе нашей балканской политики в те годы:

«Сначала это выглядело всего лишь протестом обиженной России, потом воплотилось в дипломатическую инициативу, которая предотвратила опасную эскалацию боснийского конфликта.

Сначала Ельцин, стоя рядом с британским премьером, резко заявил, что Москва не позволит решать боснийский конфликт без ее участия, и это прозвучало публичным вызовом НАТО, которое решило бомбить сербские арт-позиции вокруг Сараево, не поинтересовавшись мнением российского руководства. Но через два дня, 17 февраля, искусный маневр России развязал тот узел, который страны НАТО намеревались в ночь с 20 на 21 февраля разрубить своими самолетами.

Вот он, шедевр дипломатии, который, пусть в разной степени, удовлетворил всех: обеспечил прекращение огня, остановил счет жертв и при этом никого не унизил, каждой из сторон позволил сохранить свое лицо. Сербы отвели свои тяжелые вооружения, но как бы не под ультимативным нажимом НАТО, а по просьбе русских братьев, Запад не без облегчения отменил (отсрочил!) рискованный эксперимент бомбардировочной акцией на Балканах, жители Сараево вышли на улицы, не опасаясь снарядов и мин.

А Россия? В критический момент новые партнеры как бы приняли ее за пустое место, а она одним шагом поставила себя в центр внимания. Нет, именно в этот момент Россия нашла важное и только ей положенное место и сыграла ту роль, которую никто другой не смог бы сыграть. Браво! И хотя мы имеем дело не с благополучной развязкой, а всего лишь с эпизодом трагедии, где не видно конца, нельзя не порадоваться искусству отечественных дипломатов, тех, кто с блеском его подготовил за кулисами, отдав лавры российскому президенту, скрепившему инициативу своим согласием и подписью. (Себя хвалишь, сукин сын.)

Столь очевидные успехи в поисках места и лица весьма редки, и потому вдвойне радуешься, что верх берет реализм, замешанный на достоинстве, внешнеполитический романтизм уходит также, как ушел его собрат – рыночный романтизм. У них, кстати, выявились сходные черты – упоение рецептами Запада до потери чувства меры, а также собственного лица.

В случае с Югославией эта потеря имела место, когда Россия присоединилась к экономической блокаде Сербии, забыв, что история выглядит по-разному из Москвы и Вашингтона или Бонна и что не американцам и немцам, а россиянам придется резать по живому. В результате мы, думается, потеряли в глазах южных славян больше, чем за период сталинского разрыва с титовской Югославией и долгие годы подозрительного неприятия страны, строившей социализм своим путем. Слава Богу, осознание нетерпимости такой потери пришло довольно быстро – и не без нажима как умеренных, так и непримиримых критиков из канувшего в историю Верховного Совета. И в недрах МИДа сохранились исторически крепкие корни прагматизма. Никто так не потрудился, заново сплетая разорванные нити с братьями-славянами, как заместитель министра Виталий Чуркин. Свежий пример восстановленных позиций России – дружеская встреча российских солдат-миротворцев возле Сараево.

Заключение

Общепринятая формула: главная функция внешней политики – отстаивать (защищать, продвигать) на международной арене интересы своей страны. Но любая внешняя политика неразрывно связана с политикой внутренней. Некоторые авторы считают даже первую прямым продолжением последней.

Неизбежно встает вопрос, каковы интересы страны и кто их определяет.

Не секрет, что в реальной жизни внешняя политика практически всех государств осуществляется прежде всего в интересах правящего класса (партии, группировки, лидера). Разрыва с интересами населения, как и в случае с внутренней политикой, избежать крайне трудно. Все дело в масштабах люфта. А зависит он от соотношения сил между властью и обществом. Если оно бесправно, власть будет руководствоваться исключительно своими представлениями и своими интересами.

Я упрощаю схему: различными приемами власть может группировать вокруг себя ту часть населения, которой внушено, что ее интересами как раз и являются те, которые декларирует правящая верхушка. Сюда входят прежде всего те сегменты общества, на которые власть опирается и которые подкармливает, поэтому они принимают все, что им предлагается.

Если общество, вернее, та или иная его часть, располагает эффективными рычагами воздействия на власть, оно может внести серьезные коррективы не только во внутреннюю, но и во внешнюю политику. Массовые антивоенные выступления в США сыграли важную, если не определяющую роль в прекращении войны во Вьетнаме.

Зрелое в политическом смысле общество не полагается на совесть людей, стоящих у руля, будь то на местном уровне или на государственном. Оно осознает: если общество не контролирует власть, власть контролирует общество.

Посмотрим на эволюцию советской (российской) внешней политики в последние десятилетия под углом зрения ее соответствия интересам страны (естественно, как их представляет себе автор).

Главным достижением внешней политики брежневского периода можно считать то, что она избежала прямого столкновения с Соединенными Штатами Америки. Оно вполне могло случиться, если вспомнить напряжение, доходившее временами до психоза, в отношениях между двумя сверхдержавами, с ног до головы обвешанными смертоносными «игрушками».

Невозможно определить, какая из сторон, наша или американская, имела больше заслуг в том, что не была перейдена «красная черта». Но нет сомнений, что мирный настрой Брежнева сыграл немалую роль. Анатолий Сергеевич Черняев считает даже, что «стране повезло, что в очень опасный для человеческого сообщества период одну из сверхдержав возглавлял такой человек, как Леонид Ильич Брежнев. Любой другой из его когорты мог бы стоить всем нам катастрофы»[152]152
  Полития. 2012. № 3 (66). С. 65.


[Закрыть].

Присутствовал, однако, и чисто внутриполитический расчет.

В 2014–2015 гг., по наблюдению социологов, среди населения России возросла тревога, что напряженность вокруг Украины может привести к ядерной войне, которая, казалось бы, отошла в прошлое. При этом, по данным опросов, четверть россиян вполне допускает применение ядерного оружия Россией в случае, к примеру, вторжения иностранных войск в Крым. Социологи отмечают также, что среди людей сильны настроения, что уберечь от войны может только нынешняя власть, а это, безусловно, прибавляет ей устойчивости и долгожития[153]153
  Gazeta.ru. 10 июля 2015 г.


[Закрыть].

Это то, что напрямую идет от брежневских времен. Забота о мире обеспечивала Брежневу всенародную популярность и признание. О внешней политике советские люди знали одно – это политика мира.

«Лишь бы не было войны» – таков был рефрен, сознательно насаждаемый и глубоко проникший в народ, оправдывая его тяготы и лишения. В том числе те, которые накладывало имперское сознание: ради культивируемого столетиями чувства, что мы великая держава, люди были готовы туже затягивать пояса. Тем более, что держава эта, по утверждению советской пропаганды, продвигала самый передовой на Земле общественный строй.

Вместе с тем при Брежневе – Громыко не были затронуты ни материальные, ни политические предпосылки ядерного столкновения. Мир нашим руководителям виделся исключительно через призму борьбы двух систем. Не у нас одних была подобная аберрация: вся международная политика определялась идеологическим (и геополитическим) противостоянием.

Наращивание оружия не только не было остановлено или хотя бы замедлено, но умножилось как по количественным, так и по качественным параметрам. Считалось, что только равенство с США – чаще всего оно понималось как арифметическое – может остановить американцев от нападения на СССР.

Как следствие размещения ракет СС-20, выросла непосредственная ядерная угроза безопасности Союза со стороны американских «Першингов» и «Томагавков».

Не было ликвидировано ни одного конфликта, ни одного очага международной напряженности, в которых мы прямо или косвенно принимали участие. Более того, их число возросло.

Создание наиболее благоприятных международных условий для внутреннего развития справедливо провозглашалось задачей номер один. Что входило в это понятие? Прежде всего, «всемерное укрепление позиций мирового социализма». На практике это означало удержание в качестве протектората социалистических стран Восточной Европы. При Брежневе в этом регионе произошла крупнейшая внешнеполитическая неудача, хотя в то время это представлялось победой. Сшедшее с рук вооруженное вмешательство в Чехословакии помимо всего прочего усилило в Кремле иллюзию вседозволенности. Тем самым была подготовлена почва для вторжения в Афганистан, вылившегося в девятилетнюю войну. Ни Брежнев, ни Андропов, ни Черненко (при всех трех министром иностранных дел оставался Громыко) не смогли положить ей конец.

Упрочение мирового социализма подразумевало его экспансию; если получается, то физическую, если нет – то идеологическую. Отсюда поддержка «социалистических и прогрессивных режимов». Продолжались, по сути дела, попытки экспорта социализма, что на практике сводилось к экспорту вооружений. Этот последний отличала почти полная безвозмездность. А. Добрынин приводит такие цифры: «С 1955-го по 1981 год советские военные поставки в страны “третьего мира” определялись общей суммой в 68,4 миллиарда долларов»[154]154
  Добрынин А.Ф. Ук. соч. С. 181. Анатолий Федорович в то время, когда писалась его книга, мог широко пользоваться архивами. Они были еще более-менее доступными.


[Закрыть]. Нашей щедростью пользовалось значительное число государств: на Африканском континенте – Ангола, Эфиопия, Судан, Сомали, Ливия, Конго, Капо-Верде, Гвинея, Гвинея-Бисау, Мали; в Центральной и Латинской Америке – Куба, Никарагуа, Чили; в Азии – Вьетнам и Камбоджа.

Проводниками марксистско-ленинских идей, глашатаями успехов развитого социализма в СССР призваны были служить коммунистические и левые партии. Их поддержка по всему миру также требовала немалых сил и средств. Недешево обходились и старания создать за рубежом привлекательный образ Советского Союза. Исходили из того, что о нас думают недостаточно хорошо, потому что слаба пропаганда.

Советская политика при Брежневе, как, впрочем, при Хрущеве и двух преемниках Леонида Ильича, была гремучей смесью идеологической и государственной. Когда великодержавие соединилось с мессианством, когда к гонке вооружений приплюсовалась перенапряженность в «третьем мире», предприятие оказалось слишком затратным даже для такой страны, как наша.

Если экономика согласно формулировке Брежнева должна быть экономной, то таковой же, по идее, должна быть и внешняя и особенно оборонная политика. Зачастую вторая подменяла первую, и обе они в конечном счете оказались явно не по средствам. Это явилось, пожалуй, основным внешним фактором, надорвавшим силы страны.

Соперничество с Китаем, начавшееся как идеологическая борьба за влияние в мире, вскоре перешло в сферу межгосударственную. В итоге мы вынуждены были готовиться к войне и на Западе, и на Востоке. Чем Китай помог: высоко вознося Сталина, он объективно препятствовал его реабилитации в СССР.

Так что же, тогдашняя внешняя политика вовсе не имела успехов? Конечно, имела. На этих страницах, надеюсь, они были названы все: от Договора о нераспространении ядерного оружия до Заключительного акта в Хельсинки. Но обращает на себя внимание, что позитивные результаты приходятся по большей части на первый период тандема Брежнев – Громыко. С годами, особенно ближе к концу брежневского правления, результативность внешней политики заметно падает. Разрядка сходит на нет, оказавшись не в состоянии преодолеть заложенные в ней внутренние противоречия. Свою роль играет и затянувшаяся болезнь Брежнева, когда руководство страной переходит фактически к Андропову, Устинову и Громыко. Академик Г. Арбатов датирует начало серьезной болезни Леонида Ильича декабрем 1974 г. и считает, что вплоть до смерти в 1982 г. это был больной человек. Но формально окончательное решение принимал он. В «тройке» же каждый знал свой участок, и ни один не нес полной ответственности за политику в целом.

Разрыв между интересами общества и интересами правящей номенклатуры серьезно вырос в годы «застоя». Вместе с тем население с выхолощенными гражданскими правами было встроено в систему и не замечало этого разрыва. Советские люди должны были работать не только, условно скажем, на себя, но и на «дядю», приближая победу социализма во всемирном масштабе, которая все отдалялась. Брежневская когорта не могла одержать верх в состязании с империализмом, а выйти из противоборства, в котором гонка вооружений объявлялась формой классовой борьбы, не хотела или не сумела. «Зато» она выиграла гонку со временем: никто из них при жизни из власти не вышел.

Социологи считают, что и при авторитарном режиме возможно позитивное развитие. Но для этого надо, чтобы руководители обладали по крайней мере двумя качествами: компетентностью и чувством долга перед своей страной. Трудно избежать неприятного впечатления, что с этим были проблемы.

Нельзя не вспомнить Ленина и его окружение, для которых «превращение современной империалистической войны в гражданскую есть единственно правильный пролетарский лозунг». Россия была средством для достижения высшей цели – мировой революции. Если приплюсовать сюда еще и безоглядное, в ряде параметров бессмысленное разрушение государства, вне зависимости от того, что от этого страдают люди, иначе как нелюбовью к стране такой подход не назовешь.

Примем за данность, что до перестройки никто из руководителей не смог решительно пойти по пути разрядки. Но и в условиях напряженности многие вещи можно было делать более грамотно. Мы видели, как много ошибок было совершено во внешней и оборонной политике.

Первопричина – идеологическая зацикленность. Свою роль сыграла «специфика» механизма принятия решений:

– келейность, непрозрачность, дефицит или отсутствие экспертной подготовки, нетерпимость к иному мнению; страх подчиненных «выпасть из обоймы»;

– вера несменяемых в течение многих лет руководителей в свою непогрешимость, а значит, незаменимость.

Это хорошо выражено в известной фразе Сталина, обращенной к своим соратникам: без меня вас капиталисты передушат, как цыплят. Чувство, близкое к обреченности, было тогда всеобщим. Выходя ранним мартовским утром 1953 г. из еще полупустого Колонного зала, где Сталин лежал в гробу, я, девятнадцатилетний студент, плакал навзрыд: казалось, что жизнь кончилась. Слезы были на глазах у всех.

Человеку свойственно ошибаться, говорили древние. Ни одно общественное устройство не дает гарантий отсутствия ошибок. Равным образом – всегда есть альтернативные варианты, нет неизбежности фатальных промахов. Но их вероятность возрастает, если к догматизму в идеологии добавляются «технические дефекты» в политическом устройстве. Что и показала наша недавняя история.

Соперничество с США по принципу «и пушки, и масло» мы проиграли. На масло не хватало все больше, тем не менее, предпочтение отдавалось пушкам. Определяли политику, как мы видели, немногие деятели, так что их личные качества приобретали несоразмерное значение. Они могли себе позволить эту монополию, ибо общество было совершенно лишено какой-либо возможности повлиять на принятие решений. Соратник Горбачева Вадим Медведев говорил впоследствии о А.А. Громыко: «Это был человек другой эпохи, носитель другой идеологии, другой внешнеполитической стратегии. В период Брежнева она полностью находилась в его руках»[155]155
  Горбачевские чтения. Проблемы внешней политики М.С. Горбачева; Перестройка как опыт преодоления тоталитаризма: выводы для будущего. М.: Горбачев-Фонд, 2003. С. 23.


[Закрыть].

Приведу также свидетельство А. Александрова-Агентова: «Положение монополиста, помноженное на изначальную склонность Громыко к бескомпромиссной жесткости и некоторому догматизму в политике (склонность, которая не уменьшилась с возрастом), начало оказывать свое весьма негативное влияние»[156]156
  Александр-Агентов А. Указ. соч. С. 74.


[Закрыть].

Что характерно: если о недостатках внутренней жизни еще говорилось что-то в печати или на пленумах ЦК, то трудно припомнить случай, чтобы хоть какая-либо внешнеполитическая акция в брежневское время была подвергнута критике. Ее заменяла риторика, столь же высокопарная, сколь и далекая от реальной жизни. (Например: «В огромной степени возросли экономическая, оборонная мощь и морально-политические силы социализма… одновременно произошло значительное ослабление лагеря империализма в результате бурного развития всеобщего кризиса капитализма». Цитата относится к 1971 г.[157]157
  История внешней политики СССР. 1945–1980 гг. С. 463.


[Закрыть])

Причины прогрессирующего ослабления СССР кроются в экономической и политической системах; ни та ни другая не отличались эффективностью. Но свой весомый вклад внесла и внешняя политика. Внесла Чехословакией 1968 года, войной с Афганистаном, внесла многолетней конфронтацией с половиной мира, гонкой вооружений, агрессивно-мессианской направленностью.

Джон Кеннеди предупреждал: «Во внутренней политике мы рискуем только потерпеть поражение; внешняя политика способна свести нас в гроб». Кубинский кризис это показал.

Век, который был отмерен Советскому государству, семьдесят четыре года (1917–1991), оказался близок к среднему возрасту кремлевских долгожителей. Сталин тоже их одногодок. Судьба оказалась к ним милостива: ни один из них закономерного финала своего правления не увидел. Накопленные беды вышли на поверхность не сразу, так что причинные связи не всегда очевидны. Но то, что грань, на которую они поставили страну, не была перейдена при их жизни, не снимает с них в полном смысле слова исторической ответственности.

Прежде чем перейти к горбачевской внешней политике, хотел бы затронуть тему, стоило ли вообще что-то менять в Советском Союзе. Знаю, что подобные вопросы существуют. Хорошо помню, как уже в январе 1986 г. коллега по МИДу Олег Гриневский сказал мне: «Не надо было затевать перестройку в стране, не готовой к переменам (на это я отвечал: а каким чудесным образом сама по себе страна начнет готовиться к ним?) Вскрыв язвы, мы ухудшили ситуацию. С нашими малыми потребностями тление могло длиться долго. Теперь же рискуем, что нас накроют хаос и насилие. Отставали, да, но отставание не есть обязательно провал».

Другой мидовский товарищ, Юлий Квицинский, воскликнул как-то в сердцах: «Если бы не Горбачев, лет двадцать еще бы продержались». За кадром остается простой вопрос: кто бы «продержался»? Мы с ним, мидовские чиновники, наверное, да. А большинство населения?

Университетский сокурсник Борис Владимиров, работавший в одном из отделов ЦК, рассказывал мне в феврале 1982 г., что с мест приходят душераздирающие письма, даже не злые, а печальные: последние годы нет ни мяса, ни молока, ни яиц, а сейчас едим только картошку и капусту. Помогите хотя бы к празднику Октября. Самое страшное, добавлял Борис, что никуда эти вопли не идут.

В моем понимании перестройка была необходима в силу следующих групп факторов.

1. Бедственное положение страны. На этом стоит остановиться подробнее, ибо прошлое быстро забывается.

Экономические двигатели фактически остановились, а социальные и политические структуры, много лет тормозившие развитие, не были в состоянии перезапустить их.

В 2013 г. я попросил старого друга Абела Гезевича Аганбегяна, классика нашей экономической мысли, кратко обрисовать, как мы выглядели к весне 1985 г. Вот его анализ:

«Последние несколько лет из полутора десятилетий застоя практически не росли ни валовой продукт, ни капитальные вложения, ни промышленное производство. (Николай Иванович Рыжков, ставший с сентября 1985 г. Председателем Совета Министров, оценил устарелость основных фондов в 43 процента.) Жили за счет вывоза нефти и газа, продаваемых в тот период за бесценок также потому, что субсидировали соцстраны. По части научно-технического прогресса страна все дальше скатывалась назад, особенно по передовым отраслям, таким как электроника и компьютеры. В космосе, где были первыми, нас обошли американцы. Дефицит бюджета, как и другие негативные финансовые показатели – валютные резервы, внешний долг, платежный баланс – были известны очень немногим, а для публики просто скрывались. Сельское хозяйство, как вышло на уровень 1978 г., так на нем и застряло. К 1981 г. импорт зерна составил почти половину выращенного в стране, и тем не менее государство не могло накормить народ. Вырос дефицит в розничной торговле, усилились разные формы прямого распределения товаров через ведомственные столовые, закрытые распределители и т.п. (Заветным местом в МИДе был буфет 7-го этажа, цитируя Высоцкого, «для других закрытый». Его хозяйку обхаживали и замминистры, и члены коллегии. Еще насчет ведомственного распределения: по достижении определенного ранга чиновнику полагались пальто (с воротником), костюм и даже ботинки, всё из своих ателье.) В 1985-м в большинстве регионов было введено рационирование. Пошло на спад жилищное строительство. Средняя продолжительность жизни снизилась по сравнению с 1964 г. с 70 до 66 лет. Державу завели в тупик, и выхода из него видно не было».

Добавлю запись, которую я сделал, когда в декабре 1983 г. был привлечен к работе над речью Андропова на экономическом совещании: «В силу несопряженности планов, от 20 до 30 процентов производственных мощностей в некоторых отраслях не загружено, омертвлено на миллиард рублей оборудования, отечественного и импортного. 200 млрд рублей в сберкассах – из них, разумеется,³/₄ в обращении, 60 млрд на руках. Вместе с тем план реализации товаров не выполняется ни в одной республике, на них просто-напросто нет спроса, количество денег в обращении все увеличивается. В стране образовались огромные капиталы, которые ищут оборота, есть подпольные миллионеры, они выходят за границу через внешнеторговые организации, открывают анонимные счета в иностранных банках, заключают тайные сделки, вывозят большие суммы в рублях за рубеж, которые меняются по бросовому курсу. Самое страшное, что проели будущее! На 90-е годы предвидится падение темпов производства до 1 процента, ибо не вкладывали в базовые отрасли, которые должны были обеспечить подъем: машиностроение, металлургию, железнодорожный транспорт, станкостроение.