Текст книги "В разные годы. Внешнеполитические очерки"

Автор книги: Анатолий Адамишин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 42 страниц)

Успокаивало и то, что старая Европа в бой отнюдь не рвалась. Но оттянуть воссоединение она, и более всего, Франция, хотела нашими руками, обратив против нас неизбежную реакцию немцев, другими словами, поссорить их с нами.

Самое же существенное, ошиблись в оценке партийно-бюрократического режима в ГДР, его подлинной, а не бумажной прочности, градуса недовольства людей. Руководитель страны Эрих Хонеккер «достал» многих, и не со вчерашнего дня. Он заводил страну в тупик, и наши руководители застойных лет получали красноречивые сигналы на этот счет, в том числе от дипломатов, но на действенные шаги не решились.

Когда в октябре 1989 г. за считанные недели до того, как рухнула Берлинская стена, его сменил, наконец, Эгон Кренц, было уже поздно. В беседе с ним 1 ноября Горбачев так выразился о Хонеккере: «…в последнее время он оказался как бы слепым… он перестал видеть реальные процессы в мире и в собственной стране»[108]108
  Горбачев М.С. Собр. соч. М., 2010. Т. 16. С. 370.


[Закрыть]. Как иначе можно было сказать о деятеле, заявлявшим, что стена простоит еще сто лет? Но не слишком ли поздно пришло понимание этого? Даже Коль, не скажу от чистого ли сердца, призывал Горбачева подтолкнуть Хонеккера к реформам «как у вас».

Во что Хонеккер – подобно Милошевичу в Югославии – верил, должно быть, до конца, так это в то, что Советский Союз спасет социалистическую ГДР, как «спас» в 1968 г. Чехословакию. Так на практике проявилась еще одна негативная сторона советского вторжения в ЧССР: упование на спасительную военную мощь СССР, которая покроет прошлые грехи. Но в новых условиях ее уже невозможно было, даже при желании, пустить в ход.

Нельзя не признать, что вносили сумятицу постоянно звучавшие с нашей стороны заявления типа: «ГДР в обиду не дадим!» Вполне возможно, что Хонеккер именно их посчитал нашей подлинной политикой, а не то, что доводилось до сведения руководства братских партий в закрытом порядке: ответственность несете вы, вмешиваться мы не будем. Не понял, что это говорилось не для красного словца.

Называя вещи своими именами, проспало ГДР брежневское руководство, да частично и горбачевская команда. У нее, правда, слишком много было забот.

Подбадриваемый американцами, а еще больше стотысячными и полумиллионными митингами в ГДР, откуда люди бежали толпами, Коль решительно взял роль ключевого игрока на себя. После слома Берлинской стены в ФРГ из ГДР каждый месяц уходили десятки тысяч человек и возвращались далеко не все. До слома бежали через Австрию и «союзную» нам Венгрию, небескорыстно для Будапешта. За 1989 г., так во всяком случае уверял Горбачева Коль, в ФРГ перешло 380 тысяч человек, преимущественно молодежь. Бегство продолжалось и при Модрове: 55 тысяч за январь 1990 г.

ФРГ не считалась с расходами. Нелегко было гэдээровским немцам оставаться патриотами после того, как магазины ГДР начали заполняться товарами из ФРГ, в пожарном порядке шли двусторонние переговоры об экономическом союзе, западногерманские советники стали завсегдатаями в министерствах и ведомствах ГДР.

Республика помимо всего прочего быстро приближалась к банкротству. Модров признался в этом и Колю, и Горбачеву. Положение сильно ухудшил поток негативной информации о коррупции и неправовых действиях руководителей ГДР на различных уровнях, а там как раз начали с этим активно бороться, а следовательно, в открытую разоблачать. Если верить Колю – он привел эти цифры Бушу в Кэмп-Дэвиде – из 15 наиболее влиятельных в 1989 г. деятелей ГДР через год 10 сидели в тюрьме.

Двадцать восьмого ноября 1989 г. под предлогом обострения внутриполитической ситуации в ГДР канцлер ФРГ Коль выступил в бундестаге с зажигательной речью. Он поставил перед свершившимся фактом не только зарубежных деятелей, но даже своего партнера по правительственной коалиции Геншера. В пресловутых десяти пунктах был представлен поэтапный план достижения германского единства, выдвинуты требования к ГДР изменить как экономическую, так и политическую системы, провести свободные выборы. Это стало полной неожиданностью для Горбачева и вызвало его резкую реакцию. Он жестко отчитал руководителя ФРГ, но тем дело и кончилось.

Не знал тогда Михаил Сергеевич о миссии посланца из Москвы, который дал определенно понять Тельчику: если речь пойдет о конфедерации двух германских государств, и если они не будут слишком торопиться, все станет возможным. Коль, естественно, воспринял «намек» как дающий согласие Кремля на воссоединение на определенных условиях. Некоторые наши историки считают, что именно после «зондажа» Коль решился на десять пунктов. Этого же мнения придерживается Тельчик. Канцлеру и в голову не могло прийти, что такое делается без ведома Горбачева. Автором инициативы называют В. Фалина, в то время завотдела по международным делам и секретаря ЦК. Если объединение двух Германий пошло бы по этому пути, нас бы это, думаю, устроило. Бурно развивающиеся события позволили Колю довольно быстро отказаться от такого сценария.

Западноевропейские деятели, включая Тэтчер и Миттерана, были возмущены речью Коля. На это он отвечал, что идея конфедерации, договорного сообщества двух германских государств согласована с Бушем. О «зондаже» Москвы канцлер умалчивал, он больше стращал Кремлем: «Если бы я промедлил с выдвижением десяти пунктов (любопытно, что Коль «забыл» упомянуть в них НАТО. – А.), Советы могли бы предложить объединение Германии в увязке с ее нейтрализацией подобно тому, как это сделал Сталин в 1952 г. Такой шаг витал в воздухе»[109]109
  Zelikow P., Rice C. Оp. сit. Р. 144 (беседа Коля с Бейкером 12 декабря 1989 г.).


[Закрыть]. (Желал бы я знать, где это он витал. Поздно подсказал нам его Коль.)

Советники говорили Бушу, что Коль забежал вперед. Американский президент, уверяя Горбачева в том, что США не будут поторапливать процесс объединения, в разговоре с Колем поддержал его: «Я ценю Ваши десять пунктов и Ваше видение будущего Германии»[110]110
  Service R. The End of the Cold War. 1985–1991. Macmilan. P. 414.


[Закрыть].

На короткое время я был непосредственно вовлечен в германские дела. Принял участие в первых заседаниях группы 2+4 (ГДР и ФРГ плюс СССР, США, Англия и Франция) на рабочем уровне. Затем ее деятельность была перенесена на уровень министров.

Создали этот механизм в феврале 1990 г. с тем, чтобы обговорить внешние аспекты будущего объединения. (В том, что оно будет, сомнений уже не было, поезд уже ушел.) Это: окончательное закрепление германских границ, права и обязанности четырех держав, военно-политические вопросы, Берлин. Практически все эти проблемы были в конечном счете решены на вполне приемлемых для нас основах.

От внутренних же аспектов стараниями связки США–ФРГ группу отстранили, как мы тому ни сопротивлялись. Да и начало ее работы американцы оттягивали до тех пор, пока процесс сближения между двумя Германиями, вернее, поглощения Восточной Германией ФРГ не вышел на финишную прямую.

Пришел я на новое поприще воодушевленный тем, что удалось сделать за годы перестройки на африканском и гуманитарном участках. Должен признаться, однако, что от нескольких месяцев работы на германском направлении до сих пор осталось тягостное чувство: сколько-нибудь повлиять на ход событий не получилось. И не только по объективным моментам – после зияющих брешей в Берлинской стене игра была уже во многом сыграна, – но и по нашим внутренним.

Совещание 26 января 1990 г. по германскому вопросу у Горбачева, которое он сам назвал в мемуарах решающим. Говоря о воссоединении Германии, определеннее всех выразился Рыжков: ГДР нам не сохранить. Речь может теперь идти о тактике, назывались варианты конфедерации как способ растянуть процесс на несколько лет (все еще думали, что они у нас есть!) с тем, чтобы приучить к воссоединению советских людей.

Упомяну, что иллюзии держались долго: в декабре 1989 г. Горбачев говорил Миттерану: «Больше половины жителей ГДР хотят сохранить облик своей страны». Мартовские 1990 г. выборы в ГДР положили конец заблуждениям. В ходе этой беседы оба деятеля констатировали, что «Буш не договаривает». «Особая» роль Вашингтона не осталась незамеченной, но, к сожалению, с опозданием[111]111
  Михаил Горбачев и германский вопрос. Сборник документов 1986–1991. М.: Весь Мир, 2006. С. 291.


[Закрыть].

Горбачев занял решительную позицию: объединенной Германии не место в НАТО. Это вскоре было подтверждено и публично.

Так вот, от МИДа в кабинете генсека присутствовал один Шеварднадзе. Ни первый замминистра Ковалев, возглавлявший специально созданную в МИДе рабочую группу по германской проблематике, ни я, замминистра, входивший в ее состав, приглашены не были. (Вот ее состав: заместители министра И. Абоимов, А. Адамишин, В. Карпов, члены коллегии А. Бондаренко, Г. Горинович, С. Тарасенко, В. Терехов, а также М. Дмитриев и Г. Елизарьев.) Ключевые вопросы решались в ЦК, посол ФРГ Блех ходил туда чаще, чем в МИД.

Тон и в ЦК, и у нас задавали люди, десятилетиями бессменно занимавшиеся Германией. Для старой мидовской гвардии объединение Германии было равносильно концу света. Нельзя было не разделить горечи по поводу происходящего, но лозунг «ни шагу назад», не подкрепленный реальными возможностями, препятствовал прагматичным решениям. В это быстротечное время мы иногда неделями топтались на месте, не замечая, как немцы меняют свои позиции, а Буш дезавуирует Бейкера. У курса на скорейшее объединение Германии, проводимого под руководством бывшего главы ЦРУ Буша, было прикрытие. На первых порах дела велись под успокоительный аккомпанемент: не принимайте те или иные заявления в расчет, они делаются на электорат, будьте уверены, что в любом случае ключи от объединения – в советских руках.

Успокаивали нас и западные немцы: речь не идет о быстром воссоединении. Мы этому охотно верили[112]112
  Михаил Горбачев и германский вопрос. Сборник документов 1986–1991. С. 251–252.


[Закрыть]. Посол Блех прямо заявлял, что так считает правительство ФРГ. Не исключаю, правда, что западные немцы в самом деле намеревались поступить подобным образом. Свое слово, однако, сказали на выборах граждане ГДР.

Из дневника: «Бросили меня сейчас на Германию и Восточную Европу, и что вижу: остро не хватает народу среднего, работящего возраста, нет естественной связи поколений, застой сказался и здесь, сразу идет молодая поросль, там есть неплохие ребята. Как спасать спасаемое с таким человеческим материалом?»

Посол В. Терехов, заведовавший одно время кадрами МИДа, пишет в своей книге: «Средний возраст послов, да и многих руководителей центрального аппарата МИДа далеко зашкаливал за 60 лет». Достоверно знаю, что Горбачев и Шеварднадзе готовили замену послов, но не дошли руки. С удовольствием прочел, что, в общем Слава Терехов согласен с моей точкой зрения, что толчок воссоединению Германии дала администрация Буша[113]113
  Терехов В. Холодный блеск Фортуны. МГИМО, 2012. С. 71.


[Закрыть].

«Недавно заслушивали на коллегии посла в ЧССР В. Ломакина. Невооруженным глазом виден уровень подготовки. Но член ЦК, многочисленные протекции, включая добываемые, по разговорам, самым простым путем. И еще: все-таки очень мало людей, которые думают в первую голову о деле, а потом уже о себе. Генетический расклад не в пользу перестройки. Чем все это кончится? Даю 55 против 45, что проскочим. (К несчастью, ошибся! – А.) Впрочем, всем империям казалось, когда начинали выпадать первые кирпичи: ничего, залатаем».

Во время переговоров в Москве Х. Модрова, последнего премьер-министра от СЕПГ (5–6 марта 1990 г.) поговорил с членом его делегации, весьма симпатичным физиком, представителем «Нового форума», левой организации. Он был очень удручен: «Не для того мы делали революцию, чтобы в ГДР хозяйничали Коль и западноевропейские монополии. Мы выходили на митинги, требуя демократии, а не объединения. Теперь же лет 10–15 социалистическим идеям делать нечего, народ ударился в потребительство. А могли сделать такую прекрасную, демократическую, развитую страну, хоть какую-то альтернативу капитализму». Иллюзии, иллюзии, но благословенные. Подумал, что уж очень тяжелое наследство оставил Хонеккер, обвиненный, кстати сказать, новой властью в государственной измене.

Почему все же мы так и не попытались сыграть первым номером? Все по той же причине – идеологической. Государственные интересы требовали отступить, постараться подороже продать нашу уступку, так или иначе вынужденную и неминуемую. Идеология же требовала защищать ГДР до конца, не уточняя, правда, как. В данных обстоятельствах она долго оказывалась сильнее. Использую этот термин для простоты изложения. На самом деле от идеологии в высоком значении этого слова мало что осталось. Была глубоко укоренившаяся привычка жестко, неуступчиво действовать на международной арене вне зависимости от реального положения дел. Она была сродни командным методам, практикуемым партийными бонзами внутри страны, где противодействия они не встречали и привыкли к поведению «как хочу, так и ворочу». За это тоже возненавидели Горбачева, поднявшего руку на своеволие партийной власти.

Для американцев объединение Германии означало отобрать у нас ГДР, для нас – отдать. В Кремле поздно поняли, что, как это ни болезненно, отдать все равно придется. Позднее осознание повлияло на результаты всего процесса, добавив ему хаотичности.

Сторонники «решительных действий по отстаиванию наших позиций» (ни то, ни другое не расшифровывалось) остерегались открыто призвать к оружию. Понимали, что танки не помогут, иные в глубине души чувствовали, что объединение Германии не остановить. Но от этого сопротивление Горбачеву не становилось менее жестким. Припомним хотя бы вылазку Лигачева, когда он, сразу же поддержанный звеньями аппарата, публично обвинил Горбачева в продаже ГДР. Вслед за ним – Полозков[114]114
  Партийный деятель, теперь уже малоприметный.


[Закрыть]. Свой, так сказать, нож в спину.

Внутренний раздрай, разумеется, не усиливал переговорные позиции. Министр обороны ФРГ Столтенберг, полемизируя, как ему казалось, со слишком уступчивым Геншером, не стесняясь, заявил: пока русские спорят между собой, им не надо ни в чем идти навстречу. Весной 1990 г. Шеварднадзе выступал с жестких антинатовских позиций, а его заместитель заявил западным немцам, что они сами должны найти решение проблемы НАТО. Говоря об этом, Юлий Квицинский, конечно, надеялся, что немцы выберут нейтралитет, но они интерпретировали его слова как показатель того, что СССР блефует, когда он «абсолютно исключает нахождение объединенной Германии в Атлантическом союзе»[115]115
  Spohr K. Op. cit. Р. 40.


[Закрыть].

Отступая и огрызаясь, мы дождались того, что на фоне полного краха СЕПГ, озлобленности граждан авторитарным, коррумпированным и лживым режимом массовых манифестаций, вплоть до разгрома правительственных зданий, ГДР ушла сама. Мы так и не решились «возглавить неизбежное», как советовал Шарль де Голль. Зря боялись Рапалло американцы.

Пытался я действовать, где мог, самостоятельно. Пользуясь доверительными отношениями с Р. Шифтером, сложившимися в ходе работы на гуманитарном направлении, при встрече с ним в Париже по другому поводу пытался довести через него до администрации США обеспокоенность по поводу поспешного объединения Германии. Шифтер отнесся к этому с пониманием, администрация – нет. Устраивал «истерики» представителям западноевропейских государств в Москве (британский посол Брейтвейт описал это впоследствии в своей книге «За Москвой-рекой»). Тщетно, разумеется.

Вкрапливаю еще одну страничку из дневника того времени: «Был недавно на переговорах Горбачева с Колем и Геншером (февраль 1990 г., Москва). Их линия ясна: как можно скорее объединить Германию, не поругавшись с нами. То есть там дела, а нам уверения, что учитываются интересы СССР. Михаил Сергеевич провел переговоры бодро, с юморком, временами даже пошумливал на немцев, но, к сожалению, мало что у нас за душой. ГДР разваливается на глазах. Ничего хорошего не приходится ожидать и от выборов, видимо, последних в этой стране как самостоятельного германского государства. Показалось мне также, что Горбачев и Шеварднадзе слишком честно ведут игру. Немцы же зачастую не останавливаются перед полуложью, даже потом признавая это. К тому же сами портим человека тем, что любое его слово, даже оброненное случайно, становится законом и мудростью».

Подчеркну, что в разговоре с Горбачевым один на один Коль, убеждая в пагубности нейтралитета для Германии, заявил: «Мы считаем, что НАТО не должен расширять сферу своей деятельности».

Военный фактор. В раскладе сил накануне объединения воинские контингенты СССР, размещенные в странах Восточной Европы, были серьезным, хотя и не афишируемым слагаемым. Страх, что, несмотря на все миролюбие Горбачева, оружие все-таки будет пущено в ход, как о том свидетельствовали события в Грузии, Азербайджане и Литве, понуждал американских и западногерманских политиков поначалу действовать осторожно.

В самом деле, вооруженная сила была немалая: в одной ГДР – 370 тысяч советских военных. Армия отлично подготовлена, на гэдээровской земле располагалось более 750 военных городков, 5 тысяч военных лагерей, одних аэродромов 47, но что дальше? Наши послы в Бонне и Берлине предупреждали, что даже если решим задействовать армию, солдаты из казарм не выйдут.

Кроме всего прочего, армейское командование было дезориентировано внутриполитической борьбой в Союзе. Оно помнило, как вел себя Ельцин во время кризиса в Литве. Он не просто встал на сторону Ландсбергиса, но еще и подталкивал его не идти на компромиссы с Центром. Более того, прямо призывал советских солдат, мобилизованных на территории РСФСР, не подчиняться «преступным приказам». Как бы это назвали в прежние (или нынешние) времена? Ничем не чурались, лишь бы ослабить Горбачева, да и похвалу заработать от американцев. Ельцин признал независимость прибалтов раньше, чем Буш.

А вот защитить права русскоязычных граждан (живых и павших) тогда, когда прибалты нуждались в поддержке «демократов», он забыл. Зато позже бесполезного размахивания кулаками было хоть отбавляй.

С учетом также уязвимости советских войск им было дано указание соблюдать нейтралитет, о чем, естественно, знали и в ГДР, и в ФРГ.

Самое горькое, что Советский Союз все больше походил на «царство, разделившееся само в себе», которое, как сказано в Евангелии, «не устоит». Разлом шел по национальным границам. Были близки к уходу прибалты, пылал Кавказ, росли сепаратистские настроения на Украине. Наши руководители метались от одной амбразуры к другой. На внутреннем фронте – целый ворох проблем, как застарелых, десятилетиями заметавшихся под ковер, так и новых, вышедших на поверхность, когда люди опьянели от свободы.

На той стороне. Оставшемуся без союзников СССР противостоял сильный соперник. Разногласия между «натовцами», безусловно, были, но не думаю, чтобы они представляли собой реально используемый фактор, особенно в нашем разобранном состоянии. Американцы прикрывали Коля от недовольства Франции, Англии, Италии, малых стран Европы. Если те путали ряды, их быстро призывали к порядку.

Франсуа Миттеран, быстрее других сообразивший, что процесс уже не остановить, решил «возглавить неизбежное». И добился или помог добиться своего: во-первых, Германии было по-прежнему запрещено иметь ядерное оружие, что давало Франции превосходство. Во-вторых, потребовал раньше-других от Коля официального признания восточной границы Германии и получил его. В-третьих, Коль обещал ускорить создание валютного союза в рамках западноевропейской интеграции, и ФРГ пришлось пойти на финансовые жертвы. Впоследствии она их с лихвой искупила. Трудности, с которыми будет сталкиваться евро, идут также от того, что при введении единой валюты политические соображения превалировали над экономическими.

Дольше других продержалась Маргарет Тэтчер, но, убедившись, что объединенная Германия останется под присмотром НАТО, к весне 1990 г. присоединилась к линии, согласованной между США и ФРГ.

Коль и Буш заранее условились, что сначала они договариваются между собой и только затем подключают союзников. Когда разногласия возникали внутри «двойки», превалировал американский подход. Так, с нашей подачи западные немцы предлагали, чтобы результаты работы группы 2+4 были утверждены на саммите СБСЕ[116]116
  Это давало возможность затронуть процесс объединения, попытаться улучшить некоторые его параметры, вернее, детали.


[Закрыть]. Коля поддержал Бейкер. Буш эту идею похерил.

Американцы запугивали союзников нейтральной Германией, чего не хотел ни один участник Североатлантического договора. Уверяли вместе с западными немцами, что ФРГ будет по-прежнему интегрирована в ЕС. Ни один член НАТО не хотел, чтобы американские войска ушли из ФРГ (боялись, боялись ее подъема и в перспективе новой реваншистской надстройки) и вообще из Европы. Руководители стран альянса привыкли жить «под сенью дружеских штыков». Тем более, что связанное с этим чувство безопасности перед лицом многолетней советской угрозы (из сознания европейцев она уходила с трудом, а сейчас, в 2016 г., видим, что возвращается) им стоило не столь уж дорого. С просьбой остаться обращались к американцам и некоторые восточноевропейские страны, формально еще наши союзники, не доверявшие патрону, т.е. нам, и боявшиеся его. Насколько мне известно, речь шла о Польше, Чехословакии и Венгрии.

Помню мартовское 1990 г. совещание стран – участниц Варшавского договора в Праге, я сопровождал туда Шеварднадзе. Несмотря на все наши увещевания, мы так и не смогли подтолкнуть «друзей» к мало-мальскому общему подходу в германских делах. К этому времени в ЧССР, Польше, Венгрии, Румынии и Болгарии были уже новые руководители, и они публично высказывались за объединение Германии. Даже по вопросу неучастия объединенной Германии в НАТО не удалось добиться согласия. Если верить Бейкеру, как-то он поведал об этом Шеварднадзе, две или три страны – члены Варшавского договора заверили США, что они за то, чтобы объединенная Германия вступила в НАТО. Члены Варшавского договора рвались прочь от нас, и сам он дышал на ладан. (Варшавский договор был распущен в июле 1991 г., примерно тогда же, когда и Совет Экономической Взаимопомощи (СЭВ). Наши попытки сохранить его как политическую организацию поддержаны не были.)

Еще бы, встреча проходила на второй день после спешно проведенных выборов в ГДР. С большим отрывом победил блок партий во главе с ХДС, выступавших за единство Германии. Он получил более 47 процентов, социал-демократы – 21 процент, а Партия демократического социализма (ПДС), созданная на основе прежней СЕПГ, – 16 процентов. Глава восточногерманского Христианско-демократического союза Лотар де Мезьер стал премьер-министром.

Первые же отвечающие этому названию выборы устранили с политической сцены правившую в ГДР партию. Дело стремительно пошло к поглощению Западной Германией земель Германской Демократической Республики на основе статьи 23 Конституции ФРГ. Рухнули надежды, что воссоединение Германии произойдет путем переговоров между ФРГ и ГДР и постепенного сближения между ними, что мы надеялись контролировать. На это и был нацелен «зондаж» Фалина.

На нашей стороне. В германском вопросе проявила себя косность советской внешней политики. В МИДе целые поколения чиновников были воспитаны в духе категорических предписаний: нет единой немецкой нации, существование двух германских государств необратимо, ГДР – оплот социализма на немецкой земле, наш плацдарм в центре Европы, который будем защищать до конца.

Предупреждения специалистов, а они раздавались и в МИДе, и в КГБ, и в Международном отделе ЦК насчет того, что нельзя отдавать в руки Запада лозунг объединения Германии, что необходимо быть готовыми к тому, что оно может стать реальностью, глушились на корню. Лет за пятнадцать до воссоединения Андрей Ефимович Ковалев, один из опытных работников МИДа, втихомолку учил нас, молодежь: с немцами мы еще хватим лиха, разделенными их не удержать. Для меня это звучало тогда святотатством.

Пытался настроить на тревожный лад Громыко опытнейший В. Фалин. Безрезультатно. Валентин Михайлович рассказал, что он подавал тревожные сигналы начиная с 1970 г. В августе 1980-го предупредил Андропова: если Хонеккер останется во главе ГДР, то в пределах следующих пяти лет придется применить танки. Андропов согласился, но дальше дело не пошло.

Позже, задавая коллегам-германистам вопрос, когда они пришли к заключению, что существованию двух Германий приходит конец, услышал: в 1989 г.

Горбачев, видимо, интуитивно чувствовал недостаток знаний и анализа. Неслучайно он говорил на заседании Политбюро 26 марта 1987 г.: «…Институты Академии наук пусть образуют хотя бы группу ученых, которые бы разрабатывали для нас такие, например, фундаментальные вопросы, как “немецко-немецкие” отношения»[117]117
  Горбачев М.С. Собр. соч. М., 2008. Т. 6. С. 186.


[Закрыть]. Насколько я могу судить, пожелания эти остались в разряде благих. Дело стремительно дошло до горячего, и пришлось полагаться на решения, принимаемые как в шахматном блице.

Но были и удачные домашние заготовки. Мы тогда довольно умело оперировали категориями общеевропейского сотрудничества, в перспективе устранявшего пограничные линии в Европе, ее раскол. Когда мы призывали шире использовать структуры ОБСЕ, как уже сформированные, так и те, что предстояло создать, политики и дипломаты к нам прислушивались. Хельсинкский Заключительный акт не только закреплял границы в Европе, но и закладывал основы коллективной безопасности на континенте. Общий дом для Европы был нашей альтернативой таким продуктам холодной войны, как противостоящие друг другу военно-политические блоки.

Могу засвидетельствовать, что, будучи послом в Риме, я всерьез обсуждал с министром иностранных дел Италии Де Микелисом идею создания своего рода Совета безопасности для Европы в рамках ОБСЕ. Итальянец носился с идеей «большого договора» между СССР и Европейским сообществом, который означал бы также своего рода смешанное предприятие СССР – Запад, говорил, что уже в ближайшем будущем «реальным станет соглашение об ассоциативных связях между СССР и ЕС». Любопытна аргументация министра: дешевле помочь Советскому Союзу сейчас, чем потом столкнуться с ситуацией югославского типа.

У Геншера была довольно цельная концепция будущей безопасности в Европе, которую он неоднократно излагал. Он заявлял, что правительство Бонна не хочет «как выходить из НАТО, так и расширять его». Грядущая эволюция блоков предполагала, что Североатлантический альянс и Варшавский договор сначала трансформируются в сторону меньшей милитаризации, а затем превращаются в «составные части общеевропейских структур». Чем была плоха формула Геншера: одна Германия, одна Европа?[118]118
  Spohr K. Op. cit. Р. 19, 43. См. также: Zelikow P., Rice C. Оp. сit. Р. 147.


[Закрыть]

Аналогичной линии, хотя и в смягченном варианте, придерживался Коль на уже упомянутых мною переговорах с Горбачевым в феврале 1990 г. Коль вводил нерасширение словом «естественно», т.е. как нечто само собой разумеющееся. Насчет того, что процесс объединения Германии будет инкорпорирован в общеевропейские структуры или по крайней мере пойдет параллельно с их консолидацией, заявлял и госсекретарь США Джеймс Бейкер. Его потом обвиняли американские правые, что он подпал под влияние Геншера. У Буша же был в этом отношении стойкий иммунитет.

Общеевропейские «игры» продолжались год-полтора. Затем американская администрация поставила «миролюбцев» на место. Поигрались и хватит. В своем подавляющем большинстве власти США были твердо намерены строить Европу, вышедшую из холодной войны, вокруг структур НАТО. Что ж, правильно определял свои долгосрочные интересы, которые всё больше расходились с нашими попытками договориться.

Уже на римской сессии Атлантического союза на высшем уровне в ноябре 1991 г. США сумели провести, скорее, навязать, решение на счет того, что политика безопасности должна вырабатываться в рамках НАТО и в пределах компетенции блока. ОБСЕ, проговорился однажды «поумневший» Бейкер Горбачеву, это красивая мечта, а НАТО существует.

В том же контексте разных подходов к будущему Европы находится, на мой взгляд, и проблема нерасширения НАТО.

Вот как преподнес ее американский госсекретарь Горбачеву в феврале 1990 г., когда приезжал в Москву накануне решающих переговоров Михаила Сергеевича с Колем (не хотели американцы выпускать из-под контроля проблему объединения): «Механизмом, обеспечивающим присутствие Соединенных Штатов в Европе, является НАТО. Если НАТО будет ликвидирован, то такого механизма присутствия США в Европе не будет. Мы понимаем, что не только Советскому Союзу, но и другим европейским странам важно иметь гарантии того, что если Соединенные Штаты будут сохранять в рамках НАТО военное присутствие в Германии, то не произойдет распространения юрисдикции или военного присутствия НАТО ни на один дюйм на Восток»[119]119
  Архив Горбачев-Фонда. Фонд № 1, опись № 1. См. также: Шпигель. 26 ноября 2009 г.


[Закрыть].

Что это, как не предложение сделки: вы соглашаетесь на то, что вооруженные силы США остаются в Германии, мы гарантируем, что НАТО не продвинется дальше на Восток?

В общий хор включились англичане. По поручению Тэтчер посол Великобритании в Москве передал Горбачеву, что при включении объединенной Германии в НАТО и Европейский союз «Великобритания готова рассмотреть дополнительную гарантию: граница НАТО может остаться на Эльбе, а советские войска могут остаться в бывшей Восточной Германии».

Какое-то время в странах Запада придерживались этой позиции. В марте 1991 г. у Джона Мейджора были запрошены разъяснения по поводу призыва Гавела к НАТО включить в блок чехов, поляков и венгров. Британский премьер, сменивший Тэтчер, ответил, что ничего подобного не произойдет[120]120
  Брейтвейт Р. Указ. соч. С. 209, 213. Узнал, кстати, из этой книги, что Тэтчер считала Бейкера «слабым», а министр иностранных дел в ее правителстве Дуглас Хэрд называл Ельцина «опасным человеком».


[Закрыть].

Все изменилось, когда расширение НАТО встало в практическом плане, и мы стали упрекать за невыполнение обещаний. Тогда в ход пошла версия, что ничего обещано не было.

К этому вернемся чуть ниже. Пока же констатируем, что были влиятельные западноевропейские политики, которые представляли себе иную Европу, чем та, которая пошла на поводу у американцев. Это все к вопросу о том, какие возможности для избавления континента от структур холодной войны (столь отрицательно проявившие себя в будущем!) были упущены.

В сентябре 2015 г. я был приглашен в Берлин на мероприятие, посвященное двадцатипятилетию завершения работы группы 2+4. Немцы придали ему размах: были действующий министр иностранных дел, три министра из группы (ГДР, ФРГ, Франция). В моем выступлении крепко «прошелся» по американцам за то, что сорвали возможность построения безопастности в Еропе на равных началах с нашей страной. Слушали сочувственно, а ведущий, на которого я поглядывал, не выхожу ли из регламента, подбодрял: «Давай еще». Отреагировал и Геншер: «Я хотел преодолеть раскол Европы, но не хотел двигать разделительные линии на Восток».

И все же, «был ли мальчик», давались ли обещания? Споры об этом продолжаются по сей день.

Первое, что говорят нам: под Востоком понималась только ГДР. С этим я готов частично согласиться. Так обстояло дело на переговорах Горбачева и Шеварднадзе, когда мы ставили условия возможному участию объединенной Германии в НАТО. Было бы нелепо говорить о государствах еще существовавшего Варшавского договора. И, кстати, насчет ограничений для НАТО на территории бывшей ГДР была достигнута договоренность.