Текст книги "В разные годы. Внешнеполитические очерки"

Автор книги: Анатолий Адамишин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 42 страниц)

Очерк одиннадцатый
Права человека – от камня преткновения к сотрудничеству

Лидеры перестройки поначалу настороженно относились к международным повесткам дня, где затрагивались права человека. Очень уж негативная аура образовалась вокруг них в прошлом. Подходы, канонический советский и западный в его пропагандистском измерении, почти не имели точек соприкосновения.

Считалось само собой разумеющимся, что по части прав человека СССР на голову выше буржуазных стран в силу самого социалистического строя. Экономические и социальные права трудящихся считались обеспеченными раз и навсегда. По ряду параметров социальной сферы, прежде всего, образованию, здравоохранению, праву на труд и отдых мы, наверное, были действительно впереди, хотя серьезных сопоставлений не делалось. Иногда нас упрекали в том, что мы нарушаем и экономические права трудящихся: мол, советские профсоюзы недостаточно защищают их.

На этом проблематика прав человека для нас заканчивалась. Буржуазная же только начиналась. Мы считали упор на личные и политические права и свободы выдумкой западной пропаганды, имеющей целью очернить социализм и получить предлог для вмешательства во внутренние дела СССР. Подписав Заключительный акт Общеевропейского совещания, советское руководство, как было показано выше, и не думало выполнять его «третью», гуманитарную корзину.

Какие-то практические вопросы спорадически все же обсуждались. В основном речь шла о послаблениях для еврейской эмиграции. Велась довольно неприличная торговля: людей выпускали из страны в обмен на американские льготы в экономической области. По крупному мы мало что получали и, соответственно, из СССР отпускали в год по чайной ложке. Торг осуществлялся, естественно, приемами «тихой дипломатии», на поверхность его старались не выпускать.

Под давлением общественного мнения, прежде всего еврейского лобби, власти США время от времени поощряли компании в печати, пикетирование советских представительств и т.д. В этих случаях двери СССР моментально захлопывались.

Прибегали и к экономическому давлению. Так, правительство США, пытаясь повлиять на наше поведение в области эмиграции, заблокировало строительство Фордом автомобильного завода в СССР. Крупнейший заказ ушел итальянскому «Фиату», а советская эмиграционная политика не изменилась.

Когда по-деловому вела себя администрация, ее тормозил Конгресс. В 1968 г. он не позволил президенту Джонсону предоставить коммерческие кредиты СССР; в 1972-м сделал невозможным одобрение ряда важных торговых и финансовых соглашений, уже подписанных президентом Никсоном. В обоих случаях подоплекой был выезд из СССР евреев. Принятие под тем же предлогом в 1974 г. поправки Джексона–Вэника надолго отбросило назад советско-американскую торговлю. Поправка касалась не только СССР и не только эмиграции евреев, но на практике речь шла именно об этом.

В 1973 г. на заре разрядки Никсон сделал еще одну попытку преодолеть сопротивление Конгресса, возражавшего против предоставления СССР принципа наибольшего благоприятствования в торговле. Он запросил и получил от брежневского руководства данные, которые показывали, что за последние годы были удовлетворены 97 процентов просьб об эмиграции в Израиль. Джексону и поддерживавшим его сенаторам эти цифры показались лукавыми. Были выдвинуты новые требования – установить постоянную и значительную квоту на выезд. В Кремле, разумеется, на это не пошли. В результате пострадали и советские евреи, желавшие покинуть страну, и торговое сотрудничество.

Президент Форд сделал поправку Джексона–Вэника законом. В ответ правительство СССР немедленно отказалось от ряда взятых по соглашению с Никсоном обязательств. Выплата долга по ленд-лизу, которая уже началась, повисла в воздухе. По этому соглашению мы обязались к 2001 г. заплатить 772 миллиона долларов, включая проценты. Выплатили 48 миллионов, потом из-за поправки Джексона–Вэника платеж прекратили. Переговоры о погашении долга возобновились только в 1990 г. и на новых условиях.

С Картером же советские руководители, раздраженные как самим президентом, так и предыдущим опытом, вообще отказались разговаривать об облегчении наших эмиграционных правил, хотя его просьбы были весьма умеренными.

В 2006 г. Анатолий Федорович Добрынин, часто появляющийся, как и полагается колоссу дипломатии, на этих страницах, рассказал мне, что и Джексон, и Вэник в беседах с ним признали, что увязывание еврейской эмиграции с торговлей оказалось контрпродуктивным. (С этой оценкой, кстати, были согласны такие политики, как академик Сахаров и президент США Рейган.) Вместе с тем, сказал он, догматическая политика советского руководства в области прав человека не позволила использовать в полной мере возможности, которые существовали в советско-американских отношениях.

Ситуация с правами человека меняется. Придя к власти, Горбачев застал гуманитарное поле сильно заминированным устоявшимися стереотипами с нашей стороны, тяжелым послужным списком со стороны американцев.

Новый генсек с самого начала сделал ставку на «человеческий фактор». Гласность была провозглашена основой будущей жизни. Горбачев не побоялся допустить – впервые за шестьдесят лет – публичную критику властей. Он решился наполнить реальным содержанием политические права граждан. Средства массовой информации получили неслыханную до сих пор свободу. Избирательные законы, по которым были избраны Съезд народных депутатов и Верховный Совет, отличала невиданная по сравнению с прежним периодом демократичность. Хотя и отставая от общего подъема, менялись нормы партийной жизни. Проснулся интерес к политике, телевизионные трансляции заседаний представительных органов собирали многотысячные аудитории. Постепенно преодолевалось вековое отчуждение человека от власти.

Нам в МИДе, естественно, стало легче говорить с западными представителями. В основу был положен тезис Горбачева: мы меняемся не для того, чтобы понравиться Западу, а потому, что это нужно нам самим. Нам жизненно необходимо верховенство закона, мы стремимся расширить гамму прав человека, закрепив их в правовом порядке. Нам, наконец, нужна свобода, которая – мы были уверены в этом – лучше, чем несвобода. Внутренняя потребность была, безусловно, определяющей.

Необходимость прорыва в области прав человека диктовалась и весомыми соображениями международного порядка. Доперестроечный СССР приобрел устойчивую репутацию государства, где людей преследуют за убеждения, установлена жесткая цензура, СМИ и суды действуют по указаниям партийных органов, до предела ограничены выезды из страны, глушат радиопередачи, исключена деятельность оппозиционных партий. Иначе говоря, где власть неподконтрольна обществу, и правительство решает все за граждан. С такой репутацией трудно было рассчитывать на уважение и доверие, решать накопившиеся проблемы на других направлениях.

На гуманитарной проблематике сильнее всего сказался призыв Горбачева вернуться к истокам. Разве защита человека, говорили мы западным собеседникам (и своим ортодоксам), не была написана на марксистских знаменах? Разве первые же декреты Советской власти не были проникнуты гуманизмом? Сегодня это может показаться отжившей риторикой, но многие из нас вслед за Горбачевым верили, что, опираясь на «подлинного Ленина», мы возродим наши идеалы, даже если они поблекли за долгий период забвения. Мы покажем всему миру, что права человека не есть «ахиллесова пята» социализма.

Но давайте, уважаемые джентльмены, говорить не только о политических свободах, с которыми никак не совместимы, например, люстрации и запреты на профессии, распространенные в вашем мире, но и об экономических и социальных правах. О безработных и бездомных, о расовой дискриминации, о социальном гнете. Мы останемся верны своим идеалам, вы своим. Начнем искать выход на то, что может нас сближать, а это – общечеловеческие ценности. Они были подняты на щит перестройкой в противовес классовым, скорее, даже сектантским понятиям, которые неминуемо вели к конфронтации.

Такой с виду простенький подход был хорош тем, что уменьшал желание читать нам нотации. И Рейган, и его госсекретарь Шульц соглашались с Горбачевым, что права человека – это улица с двусторонним движением. Вместе с тем там то и дело сбивались на полемику. «В этих вопросах вы далеки от идеала, чтобы с вас брать пример», – любил в ответ говаривать Михаил Сергеевич, вываливая целый ворох претензий – от положения индейцев в США до осквернения еврейских могил во Франции.

Шеварднадзе, в свою очередь, подкрепленный нашими памятками, не упускал случая напомнить Шульцу, что США не присоединились к ряду международно-правовых документов, призывал к уменьшению наказаний, которым подвергались время от времени участники антивоенных демонстраций, стыдил, что в некоторых штатах все еще существует смертная казнь для несовершеннолетних.

В практической же работе, по крайней мере с американцами, поучений не было, хотя вначале мы опасались этого и загодя готовили свои контрдоводы. Гандикап был в другом. Получив гуманитарную «шляпу» замминистра, я был не очень осведомлен, как обстоят дела в моей собственной стране. От американцев впервые услышал о лагере «Пермь-36», печально известном тяжелыми условиями, в которых содержались политические заключенные. Не раз и не два вспоминал я слова Андропова: «Надо еще разобраться, какое общество мы построили».

Плохо знали положение и наши лидеры. Министр иностранных дел ФРГ Геншер как-то сказал Горбачеву, что хотят эмигрировать 300 тысяч советских немцев. Оставшись со своими, Михаил Сергеевич сокрушался: на Западе знают больше, чем мы. После долгих десятилетий тотальной лжи накопилось немало и белых пятен, и потемкинских деревень. Правами человека никто всерьез не занимался. Даже банка данных не было, если не считать весьма специфических досье КГБ.

МИД в авангарде. В министерстве впервые за всю его советскую историю было образовано Управление по гуманитарному сотрудничеству и правам человека (УГПЧ). Теперь была по крайней мере «точка», куда сходились материалы, касающиеся этой обширной темы. Шеварднадзе, как член Политбюро, должен был плотно заниматься также и внутренними делами. Новое управление он сделал своим подспорьем и в этом отношении.

Не так просто было найти человека, который бы его возглавил. Однажды Шеварднадзе читал при мне телеграмму нашего посольства во Франции, где затрагивались права человека. «Подписал, разумеется, посол, – сказал министр, – но кто готовил»? – «Алексей Ильич Глухов, советник-посланник», – ответил я. «Вызывайте его на Управление». Включившись в команду, Алексей прекрасно справился с новой должностью, хотя и жалел, что для этого ему пришлось уехать из Парижа.

Затрону технологию работы по правам человека, ибо в ней отразились некоторые общие и, на мой взгляд, не всегда позитивные черты перестройки.

В большинстве случаев мы сами поднимали назревшую проблему и предлагали варианты ее решения. Первую обкатку бумага проходила на седьмом этаже, у министра. Шеварднадзе обычно пропускал наши радикальные пассажи, смягчая их только тогда, когда считал, что не стоит дразнить гусей – ортодоксальную часть аппарата. Как правило, он заранее выяснял мнение Горбачева. Затем документ пускался в долгий путь по инстанциям. То, что оставалось в конце маршрута и облекалось в форму решения Секретариата ЦК КПСС или Политбюро, было практически всегда урезано, а часто выхолощено. Как сказал мне однажды министр, Политбюро настроено на осторожное движение вперед, и через верх проходит меньше, чем хотелось бы.

Проблемы прав человека, политические по сути своей, более всего задевали основы сложившейся системы власти. Здесь особенно чувствовалось стремление генсека и его товарищей избежать разрывов и травм, втянуть в новую жизнь весь партийный обоз. Перспектива раскола казалась катастрофической. Между тем уже к началу перестройки в партии сложились де-факто различные течения. По мере обострения политической жизни очертания «партий в партии» проступали все заметнее. Жаль, что у наших лидеров не хватило решимости на такой шаг, который если не узаконивал, то оформлял бы разделение партии на социал-демократическую и консервативную части. Вероятно, удалось бы сделать больше для зарождения в стране демократии, труднее было бы повернуть ее назад. У нас, по существу, была проведена не столько демократизация, сколько либерализация, а ее плоды отобрать значительно легче.

Как и в экономике, Горбачев не пошел против «своих» парторганов, чье сопротивление нарастало по мере того, как от них уходила власть. Поздно понял, что не очень они свои.

Отмечу здесь: ни одно государственное устройство из созданных на Земле не может претендовать на совершенное. Речь может пойти о более или менее эффективном. Думаю, что семидесятилетнее послевоенное развитие на первые места выдвинуло страны, управляемые в тех или иных коалициях социал-демократами. Прежде всего, это скандинавы. Но и в ФРГ канцлеры – социал-демократы (Брандт, Шмидт, Шрёдер) оставили после себя хорошую память. В России, однако, социал-демократическая тенденция практически неразвита. Это одна из наших структурных бед. Приведу слова Шеварднадзе, сказанные мне в марте 1991 г.: «Не дал Горбачев образовать оппозиционную партию, вторую КПСС, когда люди нам верили, не дал отделиться от консерваторов, это была главнейшая ошибка».

Выезд из страны. Это была первая из ключевых проблем, за которую мы взялись. Мы – это горстка единомышленников в различных ведомствах, включая КГБ и отделы ЦК, прежде всего, Международный. Не могу не вспомнить таких единомышленников в аппарате ЦК, как Андрей Грачев и Александр Горковлюк.

Заглавная роль оставалась за МИДом. Та же тема стала первым предметом советско-американского гуманитарного диалога, начавшегося весной 1987 г. То есть тогда, когда наша собственная работа была уже в разгаре. Также и в этом случае главным посылом была внутренняя потребность, а не чьи-либо настояния.

Нам казалось, что с учетом настроений наверху, да и просто здравого смысла дело быстро пойдет на лад. Ничего подобного. Попытки закрепить в законодательном порядке возможность выехать из страны встретили сопротивление значительной части аппарата, включая руководящую. Номенклатура не хотела и слышать о сломе многолетней практики, когда для выезда из СССР даже на короткий срок требуются многочисленные характеристики, разрешения КГБ и партийных органов, собеседования, инструкции. Мощный и унизительный был инструмент воздействия на людей.

Бессмертный Высоцкий: «Перед выездом в загранку заполняешь кучу бланков – это еще не беда. Но в составе делегаций с вами едет личность в штатском, завсегда». Или об инструкторе, наставляющем перед загранпоездкой: «Он мне дал прочесть брошюру, как наказ, чтоб не вздумал жить там сдуру, как у нас».

На стороне старорежимников была также давняя традиция: Россия оставалась закрытой страной задолго до октября 1917 г. В середине XIX в. о выезде надо было просить царя. Разрешая это немногочисленным подданным, Николай I требовал за иностранный паспорт на полгода 500 рублей. (Корова тогда стоила несколько рублей.)

Эмиграция в 1920-х годах касалась более всего интеллигенции и была во многом вынужденной. В 1930 г. «окно в Европу» окончательно захлопнулось. Даю слово еще одному классику, Венедикту Ерофееву: «Окно в Европу было открыто Петром в 1703 году и 214 лет не закрывалось»[91]91
  Ерофеев В. Из записных книжек. М.: Вагриус, 2001 г. С. 111.


[Закрыть]. Первые щелки появились только со смертью Сталина и касались почти исключительно евреев. После Шестидневной войны 1967 г. и разрыва дипотношений с Израилем закрылись и они. В хрущевско-брежневские времена эмиграция слегка увеличилась, в среднем в год выезжало 15 тысяч лиц еврейской национальности. В последние четыре года перед перестройкой цифры резко пошли вниз: от 21 тысячи в 1980 г. до 896 человек в 1984-м.

Начали мы путь на Голгофу с бумаги министру:

1. Люди, которые хотят уехать из страны, вправе сделать это. Речь идет не только об императиве морального порядка, но и об юридическом обязательстве по статье 12 Пакта о гражданских и политических правах, ратифицированного Советским Союзом еще в 1976 г.

2. Измененные в перестройку правила несколько расширяют возможности поездок граждан, но все еще не соответствуют Пакту. Выезд регулируется не законом, его просто не существует, а так называемыми «подзаконными актами». В лучшем случае это решения ЦК, в худшем – ведомственные инструкции, по большей части секретные. (К концу брежневского периода насчитывалось 600 тысяч нормативных актов в различных областях, заменяющих закон. Понятно, какие просторы открывались для произвола. Скажем, родителям давалась возможность не разрешать эмиграцию своим детям, даже если они были взрослыми людьми, обзаведшимися собственным потомством.)

3. Требуется закон, единый для всех советских граждан вне зависимости от национальности.

4. На данном этапе следует, не теряя времени, разработать указ Верховного Совета о въезде и выезде. Он должен четко обговаривать ограничения на эмиграцию, предусмотренные Пактом (государственная безопасность, общественный порядок, охрана здоровья и т.п.). Затем предстоит трансформировать указ в полноценный закон.

5. Наряду с этим предлагается, не дожидаясь указа, снять ограничения с кратковременных выездов за границу по линии туризма, бизнеса, профессиональных и личных контактов.

6. Также немедленно следует образовать комиссию Верховного Совета для рассмотрения отказов на просьбы о выезде за рубеж.

Шеварднадзе не надо было долго убеждать, но вот на Политбюро в апреле 1987 г. предложения МИДа были встречены прохладно. Разрешил ситуацию, как обычно, Горбачев: «Пусть люди ездят так, как это принято во всем мире». Но до этого было еще далеко. Через несколько месяцев проблему эмиграции вновь рассмотрели на Политбюро. Констатировали, что четверть из уехавших за последнее время – пенсионеры, причем покидали страну главным образом немцы, евреи, армяне.

Согласовывать новые правовые нормы требовалось с большим количеством ведомств. И практически везде мы встречали жесткое сопротивление. Довод был один: государство не должно выпускать из своих рук контроль в столь чувствительной сфере. С какой стати советский гражданин может сам решать, ехать ему или не ехать? Нельзя ломать порядок, который десятилетиями защищал интересы государства. Начнется утечка мозгов, государственных секретов. Наконец, это влетит в копеечку, ибо рубль не конвертируем, и государство должно будет тратить на отъезжающих ценную валюту. Пугали нелепыми последствиями: чтобы удовлетворить просьбы эмигрантов, «Аэрофлот» должен будет закупить несколько сот самолетов, а Минтранс – тысячу новых вагонов.

Тяжело давалась проблема секретности. Это была реальная проблема, но каждое ведомство решало ее по-своему, принимая собственные закрытые инструкции. В итоге людям иногда не разрешали выезд за границу спустя десятилетия после того, как они оставили режимную работу. Предстояло ввести единые правовые нормы, с которыми требовалось заблаговременно знакомить работников.

У некоторых наших оппонентов забота об интересах страны, как они их понимали, была подлинной. У других – скрывала опасения, что без работы останется масса людей, чья единственная обязанность была давать или не давать разрешения. Третьи сознательно отдавали предпочтение власти чиновника перед властью закона.

Особенно трудно шло продвижение бумаг через такие отделы ЦК, как административных органов – по всем гуманитарным вопросам и оборонной промышленности – по «режимникам». Помню бесчисленные обсуждения в цековских комфортабельных кабинетах. Один из их хозяев встречал меня обычно: «Здравствуй, мой хороший». Это означало, что далее последует разнос предлагаемых новшеств. Представители других ведомств, даже если до этого соглашались с МИДом, предпочитали не конфликтовать с ЦК, и дело сводилось к нашей с ним дуэли. Мы тогда дословно воспринимали постоянный призыв Шеварднадзе к мидовцам: «Не бояться обострений с ведомствами!»

Подготовка Указа Верховного Совета, а затем закона затянулась не на месяцы, а на годы, и если бы не поддержка сверху, ничего у нас не вышло бы.

По все еще существовавшей практике отделы аппарата ЦК, а также КГБ как ведомство могли напрямую обращаться в Инстанцию (т.е. ЦК) со своими предложениями. Нередко они сговаривались, ставя нас в МИДе перед свершившимся фактом. В июне 1988 г. была предпринята аппаратная атака на уже принятое решение Политбюро по вопросу въезда и выезда. Она была отбита стараниями Горбачева и Шеварднадзе. Но и спустя два года после начала работы указ Верховного Совета был все еще не готов. В этих обстоятельствах акцент был перенесен на практическое решение конкретных вопросов выезда. В результате отказы составили менее одного процента от числа ходатайств. В 1989 г. из СССР на постоянное жительство за границей выехало 235 тысяч человек. То, что среди них было немало евреев, способствовало улучшению наших отношений с Израилем, весьма напряженных до этих перемен.

Перетягивание каната завершилось лишь в мае 1991 г., за семь месяцев до кончины Советского Союза: Верховный Совет СССР преобразовал указ о въезде и выезде в полнокровный закон. Еще через пять лет Российская Федерация приняла закон об эмиграции, который соответствует международным нормам и близок к его советскому прародителю. Работа, начатая при Горбачеве, принесла плоды после того, как перестройку «сошли» со сцены.

Была ли польза общения с западными странами на гуманитарном направлении и конкретно по вопросам эмиграции? Судя по нашему опыту, определенно была.

Во-первых, как это ни парадоксально, мы узнавали о неприглядных действиях некоторых наших властей, тщательно ими скрываемых. А откуда знали американцы? От наших же правозащитных организаций. В период перестройки их, как и других элементов гражданского общества, появилось множество. Позднее мы наладили с некоторыми из них контакт напрямую.

Расширялись возможности исправлять произвол, выигрывал международный престиж Советского Союза.

Трансформация началась при Ельцине, когда многие неправительственные организации были поглощены коммерческими интересами, а за ТВ-каналами и крупными изданиями стояла та или иная олигархическая группа. Затем в ход пошли запретительные меры: спешно принятые законы, предвзятые судебные решения. Так демонтировалось гражданское общество: политическими или социальными вопросами, которые не нравятся власти, оно заниматься не может.

Во-вторых, обсуждение вопросов эмиграции носило объемный характер, не ограничивалось рассмотрением отдельных случаев. Так, мы настаивали, чтобы страны, принявшие советских людей, помогали им, и строго следили за каждой жалобой наших эмигрантов. Западным немцам было позволено в тот период открыто оказывать содействие своим «соотечественникам» в СССР, главным образом в Казахстане, куда они были сосланы Сталиным. Тем самым уменьшалось число желавших эмигрировать, что устраивало и немцев, и нас.

В-третьих, росло доверие к советской политике. Права человека оставались тем индикатором, по которому определялось, насколько дела соответствуют словам.

Вот характерный пример как бы из двух эпох. Рейган в свое время попросил нашего посла в Вашингтоне отпустить семь человек из числа религиозных «пятидесятников», уже несколько лет укрывавшихся в посольстве США в Москве. Он обещал, что при положительном исходе США не используют нашу добрую волю в пропагандистских целях, не будут, как он выразился, «кудахтать». Добрынин доложил просьбу Брежневу, тот вынес ее на Политбюро. (Наверно, многие, как и я, были поражены, какими только делами не занимался высший орган власти, имея, что называется, хлопот полон рот.) Президенту США пошли навстречу, и он обещание сдержал. Вспоминая в своих мемуарах этот, казалось бы, незначительный, случай, госсекретарь Шульц пишет, что он придал ему и Рейгану уверенности в том, что стоит поработать ради улучшения отношений между двумя сверхдержавами. Повешенное на стену ружье выстрелило через несколько лет при Горбачеве– Рейгане.

Конец психушек. Психиатрия, как инструмент подавления политического инакомыслия, служила советской власти с первых ее дней: в психушку большевики заточили в 1919 г. одну из руководителей партии левых эсеров Марию Спиридонову, ту самую, которую Джон Рид называл «самой популярной и влиятельной женщиной России».

Первый Уголовный кодекс Российской Федерации 1926 г. предусматривал не только тюремное заключение, но и принудительное лечение. Берия потому торжественно открыл в 1939 г. психиатрическую больницу тюремного типа, что заведения подобного рода находились в его ведении как шефа НКВД.

В «хрущевскую оттепель» специальная комиссия расследовала злоупотребления, связанные с психиатрией, но результаты ее работы остались засекреченными. При Брежневе помещение здоровых людей в больницу, часто вместе с действительно умалишенными, приняло размах. Диагноз «вялотекущая шизофрения» мог быть поставлен практически любому человеку.

В апреле 1988 г. была сформирована советско-американская рабочая группа по правам человека. Ранее аналогичные группы были задействованы по ограничению вооружений, региональным конфликтам, двусторонним отношениям и другим проблемам, всего около десятка.

На одной из встреч гуманитарной группы мой американский визави, заместитель госсекретаря США по правам человека Ричард Шифтер, привлек внимание к проблеме «психушек». К этому времени мы в УГПЧ уже знали, что в отечественной психиатрии далеко не все в порядке. Более того, МИД неоднократно обращался в ЦК, информируя высокий партийный орган о содержании в психиатрических лечебницах политических и религиозных диссидентов, «националистов».

Как результат наших обращений, в 1988 г. были приняты кардинально обновленные правила оказания психиатрической помощи. В их разработке принимали участие не только медики, но и юристы. Правила эти резко сокращали перечень оснований для принудительного лечения психически нездоровых людей и их помещения в больницу «в интересах охраны общества». К больным обеспечивался доступ адвоката, чего не было ранее. Из больниц были освобождены люди, обвиняемые в антисоветской деятельности. (Расхожей была фраза: только сумасшедшие могут критиковать лучшее в мире государство.) Госпитали с особым режимом, так называемые «спецпсихбольницы», либо закрыли, либо передали из Министерства внутренних дел органам здравоохранения. С психиатрического учета было снято несколько десятков тысяч человек.

Уже в сентябре того же года я довел до сведения Шифтера, что с практикой помещения в психлечебницы по политическим мотивам покончено. Он ответил, что это сходится с их наблюдениями. В стране в полном расцвете была гласность, так что укрывать, как прежде, постыдные дела становилось непросто.

Но не обошлось без сопротивления и на этом направлении. Многие психиатры, особенно связанные с КГБ, отрицали злоупотребления. Главный психиатр Минздрава публично заявил, что он не знает ни одного случая, чтобы психически здоровый человек был по соображениям правительственной политики намеренно признан докторами больным. Это сопровождалось обвинениями в адрес западной пропаганды, клевещущей на советскую психиатрию.

Читая впоследствии материалы из архива ЦК КПСС, проданные на Запад в начальный период правления Ельцина, убедился, что лгали сознательно. Вряд ли могли не знать, например, что преследование Буковского было начато с судебно-психиатрической экспертизы, признавшей его невменяемым за распространение книги М. Джиласа «Новый класс». Суд направил его на принудительное лечение в психиатрическую больницу специального типа. Через два года Буковский вышел из «психушки», а в скором времени был осужден на три года обычного лагеря (должно быть, стал вменяемым). Основание: «Организовал провокационное сборище на площади им. Пушкина в защиту привлеченных к уголовной ответственности Гинзбурга, Галанскова и других».

Шеварднадзе внес предложение пригласить врачей из США. Эту идею удалось реализовать, хотя палки в колеса вставлялись постоянно. Опять-таки потребовалось вмешательство на самом высоком уровне.

В 1989 г. Союз посетила команда из 27 американских психиатров, включая тех наших врачей, которые эмигрировали в Америку. Они не только общались со своими советскими коллегами, но и посещали психбольницы. Там они беседовали с пациентами наедине, причем не по выбору больничной администрации, а с теми, кого назвали правозащитники. Без тени сомнения было доказано, что здоровых людей помещали в «психушки» за политическое несогласие. Иногда это были члены религиозных общин, не признаваемых официально. Обычной практикой являлась принудительная госпитализация безо всякого судебного решения, которое полагалось даже по старым законам, и без адвокатской защиты. Некоторых к тому же лишали права свидания и переписки.

Визит американцев стал хорошим примером использования международного сотрудничества в интересах реформ. Ускорился процесс замены подзаконных норм, в большинстве своем не подлежащих публикации, на четко сформулированный закон об оказании психиатрической помощи. Он был разработан Министерством здравоохранения и Академией наук при участии МИДа и в отличие от закона об эмиграции оперативно вступил в силу. Тем самым злоупотреблениям была поставлена правовая защита.

Открою один прием, которым мы тогда пользовались. В решения международных форумов мы продвигали (или поддерживали) такие позиции, которые особенно были нужны для внутренних дел. Так, Венская встреча стран – участниц Общеевропейского совещания указала на обязательство государств «защищать людей от любой психиатрической или другой медицинской практики, которая нарушает права и свободы человека». СССР подписался под решениями Венской встречи, и этот пункт был еще одной гирькой на весах справедливости.

Строго держась нормы: права человека – улица с двусторонним движением, мы требовали и получали разрешение нашим врачам посетить в американской психбольнице пациентов с тем, чтобы убедиться, что это не политзаключенные.

Польза от визита американцев была обоюдной: они учли проблемы, с которыми сталкивались мы, и отразили их в своем законодательстве. В свою очередь, российские психиатры многое почерпнули из американского опыта, когда в 1992 г. принимали закон о психическом здоровье. То, что мы начали в перестройку, продолжилось и после того, как Советский Союз был упразднен.

Чтобы оценить сделанное перестройкой в отношении политзаключенных, стоит хотя бы кратко вспомнить историю. С 1918-го по 1953-й, год смерти Сталина, террор в отношении собственного населения не прекращался в стране ни на один день. Точные цифры подвергшихся репрессиям до сих пор не установлены.