Текст книги "В разные годы. Внешнеполитические очерки"

Автор книги: Анатолий Адамишин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 42 страниц)

В декабре 1934 г., после убийства Кирова, президиум ЦИК СССР принял закрытое постановление. В соответствии с ним дела о подготовке или совершении «террористических актов» должны были расследоваться в ускоренном порядке, без права обжалования, а смертные приговоры приводиться в исполнение немедленно. Изощренная изобретательность: подвести под терроризм политическое несогласие (есть оно на самом деле или нет) при том, что террором занималась сама власть.

Судьбу обвиняемых, всегда в их отсутствие, стали решать «тройки» НКВД. Приговоры выносились пачками. По данным архивов КГБ, за 1921–1953 гг. было казнено около 1 миллиона человек. В 1937–1938 гг. к смерти приговаривался каждый второй арестованный. Как свидетельствует доклад комиссии Поспелова, за восемнадцать месяцев этих зловещих лет расстреляли не менее 700 тысяч человек, т.е. в среднем по полторы тысячи человек в день. Это было настоящее избиение, за которое никто так и не понес наказания, если не считать палачей, расстрелянных своими же во время «чистки» органов НКВД в 1939–1940 гг.

Сталин создал образцовую карательную машину. «Большой террор» вошел в историю как «ежовщина», но по справедливости он должен был бы именоваться «сталинщина». Как, когда и кем был демонтирован этот чудовищный агрегат, куда делась армия «вертухаев»? А она должна была быть немалая, если охраняла в тюрьмах, лагерях и колониях многомиллионную армию заключенных.

Наша литература полна человеческими трагедиями. Убежать было некуда, границы закрыты, но, даже смутно зная происходящее, люди не верили, что их могут отправить в ГУЛАГ ни за что ни про что. А это, цитируя Солженицына, был действительно архипелаг. В одной только Пермской области, кроме «Пермь-36», насчитывалось 150 лагерей и поселений. По свидетельству журналистов, север Пермской области местные жители и сегодня называют «зоной»[92]92
  www.opendemocracy.net, 9 November, 2013.


[Закрыть].

Сколько в общей сложности узников (по-тогдашнему «зека») прошло через ГУЛАГ? Цифры расходятся, но если считать только «политических», то это не менее 5 миллионов (Данные общества «Мемориал», признанного организацией, выполняющей функции иностранного агента. Организация ликвидирована решением Верховного Суда РФ 28.02.2022 – Примеч. ред.). Ко всему прочему, гигантская трудовая армия постоянного пополнения. Что называется, убивали двух зайцев.

Николай Ежов был смещен в ноябре 1938 г. и впоследствии расстрелян. Его сменил Л. Берия. Вслед за этим из лагерей и тюрем вышли на свободу 120–130 тысяч человек, в том числе нужные государству военные и технические специалисты. По сравнению с масштабами репрессий не так уж много. Но пропагандистский эффект был отчасти достигнут: справедливость торжествует.

В 2010 г. мы съездили с женой на Соловецкие острова. Там хранят память о леденящих душу эпизодах произвола, унижения, издевательств над заключенными. Правда, стараниями тех, кто отрицает или даже оправдывает сталинские деяния, включая и некоторых священнослужителей, память об этом потихоньку стирается: некоторые музейные помещения закрываются, в других предпочитают говорить об исторических страницах древних Соловков, не связанных с последующим изуверством.

Не расквитались мы с тем нашим прошлым, которое переполнено преступлениями, оттого оно так или иначе дает о себе знать.

Власть не любит копаться в темных сторонах нашей истории, по некоторым направлениям она просто фальсифицируется. Но дело не только в этом. В сознании людей сталинское прошлое – это социалистическое прошлое, его достижения не вычеркнешь. Немцы потратили немало лет, чтобы выкорчевать (и то не до конца!) нацистское прошлое: законодательством, судебными процессами, воспитанием общества, соответствующей международной деятельностью. Причем делали это, что называется, под дулом пистолета: вооруженные силы США после 1945 г. так и не ушли из Германии. Наша страна одержала действительно великую победу, но есть тенденция списать на нее многие беды и просчеты.

Китайцы директивно определили, насколько Мао Цзэдун был прав и насколько неправ. У нас все вперемежку. В то же время целая политическая партия восхваляет Сталина, хотя никто другой не нанес большевикам такого вреда, как он.

Надо подчеркнуть, что серьезную работу провел Хрущев. Уже в конце марта 1953 г. (Сталин умер 5-го) был принят Указ Президиума Верховного Совета об амнистии, по которому на волю вышли 1 миллион 200 тысяч человек, однако без политзаключенных. В лагерях начались восстания, и в течение следующих двух лет было освобождено две трети из почти миллиона «политических».

К сожалению, и при Хрущеве активно действовала статья Уголовного кодекса РСФСР (70-я, переформатированная из знаменитой 58-й), наказывающая за антисоветскую пропаганду и агитацию. При Хрущеве «за политику» сажали в среднем по тысяче человек в год.

Под Новый 1980 год Андропов докладывал Политбюро, что под эту статью подпадают «преступления» Сахарова. Одновременно он объяснил, что нецелесообразно привлекать академика к судебной ответственности, ибо это может повлечь серьезные политические издержки: для предварительного расследования дела и рассмотрения его в суде потребуется минимум 2–3 месяца, в течение которых Запад непременно организует шумные антисоветские компании. Сахаров был сослан «внесудебным» путем – Указом Президиума Верховного Совета СССР.

При Брежневе в Уголовный кодекс была внесена статья 190-1 о наказании за клевету на советскую власть, сформулированная в еще более расплывчатых выражениях, чем 70-я. По ней две трети людей было осуждено за устное выражение недовольства или несогласия. Фактически в жизнь претворялась установка Берии: «Враг народа – это не только диверсант и вредитель, но и тот, кто сомневается в правильности линии партии».

Хотя диссидентское движение не представляло серьезной угрозы режиму, оно было целенаправленно подавлено, включая общественные группы, ратовавшие за соблюдение Заключительного акта СБСЕ, комиссию по расследованию использования психиатрии в политических целях и созданный Сахаровым «Комитет прав человека»..

Разгребать наслоения тяжелого прошлого Горбачев начал сразу. На одном из заседаний Политбюро он сказал Чебрикову: «Надо выпустить из тюрем политзаключенных. Они там находятся за такие высказывания, которые я, генсек, делаю сегодня».

Вопрос о возвращении Сахарова Горбачев вынес осенью 1986 г. на Политбюро и получил всеобщую поддержку, включая тех, кто шесть лет назад голосовал за ссылку. Громыко даже воскликнул: «Это хорошо, принципиально». А шеф КГБ В. Чебриков подчеркнул, что «у нас не было повода привлечь Сахарова за разглашение тайны».

Здесь Чебриков явно разошелся со своим предшественником, который утверждал, что Сахаров (записка в ЦК от 26 декабря 1979 г.) «выдает представителям капиталистических государств секреты, имеющие отношение (хороша формулировка! – А.) к важнейшим проблемам обороны страны. Запад щедро оплачивает враждебную деятельность Сахарова, перечисляя на его счета в зарубежных банках десятки тысяч долларов».

Вслед за Сахаровым, вернувшимся в Москву 23 декабря 1986 г., начали выходить на свободу люди, арестованные по статьям 70 и 190-1. Выдающееся достижение Верховного Совета: действие «антисоветских» статей было приостановлено, а через некоторое время они были отменены вообще.

В феврале 1988 г. Шульц, будучи с визитом в Москве, передал Шеварднадзе список из 300 политзаключенных. Наш министр посмеялся над ним и над американским посольством в Москве, представившим ему «мертвых душ». Тем не менее госсекретарь пошел перепроверять и посетил Сахаровых в их, как он пишет, скромной квартире. Тот подтвердил, что в американском списке много больше людей, чем было на самом деле: большинство уже освободили.

В мае того же года мне было поручено заявить на заседании Комиссии ООН по правам человека, что в тюрьмах нет ни одного человека, осужденного за политические взгляды или религиозные убеждения. Мы верили, что это раз и навсегда. Мы ошиблись.

Горбачевское Политбюро положило начало юридическому процессу, который отменил приговоры, вынесенные в 1930-е годы «двойками», «тройками» и другими внесудебными органами.

Новая действительность – новые законы. В перестройку МИД был вовлечен в обширную работу по правовому обеспечению основных свобод. Большую часть из них советские люди практически никогда не имели. Почти каждый закон должен был быть переписан или написан заново, причем так, чтобы приблизить правовые нормы к высоким международным стандартам с нашей, естественно, спецификой.

В последующие времена некоторые из них переписали еще раз, вернувшись к «добрым» старым, почти советским образцам.

Впервые в российской истории руководство страны заботилось о том, чтобы законами защитить граждан от правительства, т.е. от себя самого. Разумеется, это одобрялось далеко не всеми. Равная обязательность закона для всех с трудом переходила из лозунга в реальность.

Страна была испещрена родимыми пятнами царского и сталинского режимов, в том числе в чисто организационном смысле. Катастрофически не хватало судей: несколько десятков тысяч на огромную страну. Анатолий Иванович Лукьянов сказал мне в ноябре 1987 г., что в СССР адвокатов столько, сколько было в царской России и, вообще, крайне низок уровень юридической науки и правового сознания: только 2 процента населения выступает за отмену смертной казни.

С Лукьяновым, тогда главой отдела ЦК КПСС, мы довольно обстоятельно обговорили актуальные на тот момент вопросы правовых реформ. Он был достаточно сдержан насчет нововведений, резко выступил против наведения порядка в психбольницах. Это меня насторожило: он считался близким сподвижником Михаила Сергеевича. Но в голову не могло прийти, что он предаст Горбачева.

Предстояло радикально поменять сложившийся судебный порядок. Уже в 1988 г. глава Верховного Суда СССР Владимир Михайлович Теребилов смог заявить, что мы близки к подлинной независимости судей. Благодаря гласности стало известно то, о чем многие знали или догадывались: в доперестроечный период судьи зачитывали решения, которые вменялись им партийными органами или госбезопасностью. Зачастую по телефону – так называемое «позвоночное право». Дающий указания безличен: «Есть мнение».

Из архивных материалов видно, как в прежние времена на Политбюро подробно обсуждались вопросы, когда и в каком месте провести суд, как «подготовить соответствующую аудиторию», как быть с прессой, какой срок наказания вынести. Таков был советский суд, по словам одного из членов Политбюро, «очень демократичный». Он не шутил.

В период перестройки в стране был «легализован», другими словами, вошел в концепцию судебной реформы суд присяжных (введен в 1993 г.) Вновь получила права гражданства презумпция невиновности, почти забытая прежней судебной практикой. Ныне «реставрация» в области правосудия зашла далеко.

Два других важных закона, в разработке которых МИД принял активное участие, это: о свободе совести; работа над ним началась в год тысячелетия христианства на Руси (1988) и закончилась лишь через два года. Они ушли на на то, чтобы преодолеть сопротивление консервативного крыла партии, стремившегося сохранить контроль над православной церковью и не допустить религиозного плюрализма; о свободе печати; здесь борьба внутри партийного руководства была особенно острой. Ортодоксы не могли допустить мысли о том, что средства массовой информации могут выйти из-под контроля партии. Они опирались на «революционную практику»: большевики установили жесткий контроль над печатью на третий день после захвата власти. Декрет, вводивший запреты, содержал обещание, что они будут отменены, когда «новый порядок наберет силу». Этого пришлось ждать семьдесят три года. Закон о печати оказался удачным, но, к сожалению, недолговечным.

Борьба за свободу творчества. Октябрь 1986 г., райское местечко Лидзава на Черноморском побережье, тогда до турецкой границы советском. (Сегодня Лидзава – абхазская.) Разговор с кинорежиссером Отаром Иоселиани, рафинированным грузинским интеллектуалом. Зная, что я в МИДе занимаюсь культурными связями, он говорит мне: «Толя, сделай так, чтобы мы (деятели культуры. – А.) могли свободно ездить за рубеж, кончайте, наконец, с этой унизительной системой проверок, характеристик и разрешений».

Процедура была действительно из тех, что не щадила человеческое достоинство.

Вот один из многочисленных примеров. Цитирую записку в ЦК замминистра культуры СССР Кухарского (все из того партийного архива, что был продан за рубеж): «В 1980 г. решением ЦК было дано согласие на выезд народного артиста СССР, лауреата Ленинской премии, члена КПСС Когана Л.Б. на зарубежные гастроли. Ему разрешают выезд вместе с ним супруге Гилельс Е.Г., а также в случае необходимости дочери Коган Н.Л. в качестве аккомпаниатора». Одновременно, говорится в записке, «признаны нецелесообразными его совместные или одновременные выезды за границу с сыном, скрипачом Коганом П.Л.».

Обращаясь через три года в ЦК, Минкульт подчеркивает, что «предыдущее решение точно выполнялось, Л. Коган и члены его семьи в 1980, 1981 и 1982 гг. неоднократно выступали во многих странах, замечаний по поездкам не имели». «В беседе у руководства Министерства культуры Л.Б. Коган твердо заявил, что он и члены его семьи никогда не намеревались и не вынашивали планы не вернуться в СССР». Столь законопослушная основа позволяет замминистра просить согласия ЦК на то, чтобы и сын Когана мог сопровождать отца на гастролях. На этот раз ЦК милостиво разрешает.

Добавлю для курьеза, что справки-объективки на всех членов семейства Коган подписывает Инструктор Отдела Культуры (все с большой буквы) ЦК КПСС Горбачев. Но не М., а В.

Слово, данное Отару, я сдержал, к сожалению, лишь наполовину. В МИДе подготовили предложения, серьезно облегчающие поездки за границу представителям творческой и научной интеллигенции. В конце долгого и нелегкого пути по номенклатурным кабинетам докладываю мидовские предложения по реорганизации культурных связей с зарубежными странами на заседании секретариата ЦК, которое ведет Лигачев. Симпатии они там не встретили, но, в конце концов, были – или мне так показалось – одобрены.

Пометил потом в дневнике: «Обсуждение довольно оживленное, хотя почти все отправляется на доработку. Но поглядел на заведующих отделами ЦК, министров – есть, конечно, неглупые люди, но в основном это все та же старая гвардия, даже если вновь назначенные. Управляют огромной страной, пытаясь вникать во все детали. Выхватываются отдельные камушки из общей мозаики, причем критерий выхвата тоже во многом случаен».

Получаю через два-три дня решение и не верю своим глазам: оно сильно отличается от того, что было принято сразу после заседания, причем не в лучшую сторону. После препирательств с работниками секретариата ЦК выясняю, что ведущий заседание имеет право уже после его завершения вносить свои поправки. Иду к Шеварднадзе. Он «утешает»: «За Егором водится, не будем поднимать шум. В целом-то решение неплохое, даст бог, потом улучшим». Бог не дал.

Отмечу, что Егор Кузьмич, организовав настоящее гонение на людей типа драматурга Шатрова или журналиста Коротича, устраивал постоянные разносы МИДу, в том числе и мне, за то, что мы им способствуем, предоставляем наш пресс-центр и т.п.

На третьем году перестройки, в марте 1987-го четыре отдела ЦК попросили и получили согласие на некоторое смягчение разрешительного порядка выезда за рубеж деятелей искусства и науки. Беда была, однако, в том, что сам этот унизительный порядок остался. Партийные органы в связке с КГБ по-прежнему уполномочивались «вести целенаправленную работу по подбору деятелей культуры и исполнителей, изучению и оценке (sic!) их профессиональных и морально-политических качеств», отстранять от поездок «лиц, чье пребывание за рубежом может нанести ущерб нашей стране». За пять последних лет, докладывалось в записке, отделами ЦК и местными партийными органами были отстранены от поездок около 600 творческих работников по мотивам политического и морально-бытового характера. Это мотивировалось «сложной международной обстановкой, в том числе активизацией подрывной работы спецслужб противника, склоняющих советских людей к невозвращению на Родину».

Читая решение, вышедшее по этой записке, увидел, что с КГБ (т. Бобков Ф.Д.) она согласована, а вот с МИДом – нет. Помню, что впервые в жизни поссорился или, как мы выражались, «поговорил на басах» с Червоненко, заведующим Отдела ЦК по работе с загранкадрами и одним из авторов записки, но поезд уже ушел.

Ситуация с деятелями культуры изменилась лишь с вступлением в силу общего закона о въезде и выезде из СССР.

Но светлых дней в перестройку было все же больше. Она, можно сказать, кардинально изменила климат интеллектуальной жизни. Об ослаблении цензуры стали говорить с января 1986 г. Одной из первых ласточек стала повесть Виктора Астафьева «Печальный детектив», напечатанная в журнале «Октябрь». На конец года приходятся первые демонстрации кинофильма Тенгиза Абуладзе «Покаяние».

Появились новые издательства, сами решавшие, что им публиковать. Как выразился талантливейший критик Лакшин, с которым мы дружили, ждали своей очереди «улицы неизданных книг». Когда в конце 1970-х годов главный идеолог Суслов прочел выдержки из книги Гроссмана «Жизнь и судьба», он, как уверяют, сказал, что эта книга не будет опубликована в СССР в ближайшие триста лет. Книга увидела свет в 1988 г., увы, через четверть века после смерти автора.

Любимов и его Театр на Таганке были лучом света в брежневский «застой». Не выдержав изнурительной борьбы с системой, Любимов в 1984 г., несколько месяцев не дождавшись перестройки, уехал из СССР. Он был немедленно лишен советского гражданства. Чтобы позволить ему вернуться на Родину, потребовались многомесячная борьба и специальное решение Политбюро, тем более, что въездную визу в СССР надо было ставить на израильский паспорт Любимова. Знаю эти перипетии, ибо писал записку в ЦК на этот счет. Одним из приятных воспоминаний стало то, что первым из официальных лиц сказал я Юрию Петровичу 15 мая 1988 г. на квартире Николая Губенко: «Добро пожаловать домой, в Советский Союз».

Из-за границы вернулись и другие громкие имена. Среди них, как я упоминал, Василий Аксенов, автор романов «Остров Крым», «Ожог» и еще нескольких произведений, которыми мы зачитывались в 1970-е, передавая друг другу тайком привезенные из-за рубежа книги.

Одной из моих обязанностей было председательствование в комиссии СССР по делам ЮНЕСКО. Организация эта, созданная в рамках ООН для международного культурного и научного сотрудничества, как и другие форумы крепко впитала дух холодной войны. Пропагандистская война велась и на этой площадке. Здравый смысл требовал восстановить первоначальное предназначение ЮНЕСКО, и мы в МИДе разработали конкретные предложения. Докладываю их на заседании Политбюро, в ответ глубокое молчание, видимо, тема не очень знакома. Положение спасает Громыко: «Сперва мы думали, что ЮНЕСКО – это румынская графиня». Дальнейшее обсуждение длилось недолго, наша инициатива получила одобрение.

ЮНЕСКО переживала тогда не лучшие времена. Первым делом требовалось сменить руководство, это всегда болезненная операция. Началось с моей оплошности: я ушел в отпуск, упустив из виду, что должны состояться выборы Генерального директора ЮНЕСКО. Срочно вернувшись в Москву, узнаю, что в МИДе уже подготовили записку для Политбюро, в которой мы поддерживаем нынешнего директора, сенегальца М’Боу. Это может стать концом организации: США и Великобритания уже приостановили выплату своих взносов. Близки к этому и другие страны, включая Японию, крупнейшего донора ЮНЕСКО. Причины – из рук вон плохое управление и коррупция.

Провести своего кандидата – профессора Тодорова из Болгарии – соцстраны не в состоянии, их в ЮНЕСКО слишком мало, а «третий мир» сплотился вокруг М’Боу. Остается испанец Фредерик Майор, выдвигаемый западными государствами. Иду к Шеварднадзе, давлю на его перестроечную психику. Сначала он ни в какую: предпочесть натовца кандидатуре из развивающихся стран – это уже слишком. Но, в конце концов, разумные доводы на министра действуют. Помог предусмотрительный Майор: в свое время как ученый он вступил в Международный фонд выживания, основанный Горбачевым. Политбюро, не без скрипа, меняет решение.

Чтобы честный испанец одолел не блиставшего репутацией сенегальца, потребовалась сложная дипломатическая игра. Соцстраны несколько туров голосовали за болгарина, выжидая, когда у испанца будет достаточное число «за». Затем неожиданно и дружно поддержали Майора, обеспечив его избрание. Такого подвоха не ожидали, думали, что мы никогда не проголосуем за «натовца». При Майоре, а он прослужил два срока, ЮНЕСКО на фоне общего улучшения обстановки в мире вернулась к конструктивному сотрудничеству, принося реальную пользу нашей стране.

Это был наглядный, но не единственный пример отказа от абстрактной политграмоты в пользу государственных интересов.

Комиссию СССР по делам ЮНЕСКО мы подобрали отличную: академик Александр Шейндлин, писатель Алесь Адамович, поэт Андрей Вознесенский, художник Таир Салахов, наконец, академик Дмитрий Лихачев, позже названный совестью нации. На одну из сессий мы «вывезли» митрополита Ювеналия: ЮНЕСКО активно включилась в празднование тысячелетия христианства на Руси в 1988 г.

Близкий случай произошел на сессии в Женеве Комиссии ООН по правам человека (КПЧ) в марте 1989 г. Венгры пожаловались на правительство Румынии за дискриминацию венгерского меньшинства. Румыны заслуживали осуждения, но поскольку речь шла о двух социалистических странах, все еще не очень хотелось выносить сор из избы.

Предложил румынам компромисс: пригласить к себе наблюдателей бюро КПЧ с тем, чтобы они на месте ознакомились с ситуацией. Это снимало проблему, подобно тому, как было с Кубой в прошлом году. Румыны согласились, что устроило и венгров. Появилась возможность консенсусом снять антирумынскую резолюцию, хотя она была абсолютно закономерна. Предполагая, что Чаушеску захочет дезавуировать свою делегацию, предупредил о такой возможности Москву и загодя получил ее добро на то, как действовать в случае осечки. Румыны уже на следующий день взяли свое слово назад. На этих молодых и вполне приятных ребят (Долги и Антинои) жалко было смотреть. На голосование была поставлена резолюция, осуждающая Румынию. Мы, не приняв участие в голосовании, пропустили ее. В первый раз за историю Варшавского договора советская делегация не наложила вето на осуждение одной социалистической (скорее только по названию) страны другой.

Отмечу попутно, что ярые сторонники прав человек – американцы предоставляли различные льготы диктаторскому режиму Чаушеску, поощряя его «независимость» от СССР.

Протезы для афганцев. Советско-американский диалог по правам человека на ранних стадиях касался небольшого количества тем: эмиграция, психиатрия, политзаключенные. Вскоре он вышел за рамки того, что именовалось «старой» повесткой дня. Новая поднималась на ступеньку выше, распространяя сотрудничество на широкий круг областей. Ее формировали обе стороны, на практике чаще мы. Фигурировали такие темы, как обмен делегациями между Верховным Советом и Конгрессом США; взаимные поездки юристов, журналистов, экспертов; совместная борьба с терроризмом, организованной преступностью и распространением наркотиков. На этот счет Шеварднадзе и Шульц подписали специальные «антитеррористические» соглашения. Мы гордились, что в контексте гуманитарного сотрудничества в США было налажено изготовление таких протезов для советских инвалидов войны в Афганистане, которые у нас тогда не делали.

Шел предметный обмен опытом по проблемам безопасности в шахтах, положения пожилых людей и пенсионеров и по многим другим аспектам. То был золотой и, увы, короткий век для сотрудничества СССР и США в областях, непосредственно затрагивающих нужды людей.

Как всегда, свою роль сыграли личностные моменты. Ричард Шифтер, главный американский переговорщик по правам человека, был одним из двух руководящих работников госдепа, которым сменивший Шульца Бейкер предложил остаться в новой администрации Буша-старшего. Дик искренне верил в необходимость найти общий язык между США и СССР. Он грамотно подходил к гуманитарному сотрудничеству с нами: не ставил таких вопросов, которые задевали бы наше достоинство, понимал, что мы будем идти навстречу США только там, где это отвечает нашим интересам или по крайней мере не противоречит им. Думаю, что именно по его настоянию Вашингтон согласился на новую повестку, выйдя за рамки наших (и американских) прежних грехов.

Правила игры подразумевали, что она не будет вестись в одни ворота. Когда американцы передавали нам списки лиц, которые не могли выехать из СССР, мы вручали перечень заключенных, сидящих, по нашим данным, в американских тюрьмах за политические преступления. Вместе с Шифтером мы сопоставляли фактические данные наших ведомств со списками, которые представлялись нам с Запада. В ряде случаев они сильно расходились, и Дик соглашался со мной, что с их стороны имеет место пропагандистская передержка. Однажды Шифтер запросил через меня информацию о случаях, в отношении которых имеются сомнения, не примешаны ли к обвинениям политические мотивы. Ответил, что смогу обратиться в прокуратуру только в том случае, если американская сторона предоставит нам аналогичный материал по тем осужденным, которых мы считали политическими. Дик собрал соответствующее досье, которое я передал нашим прокурорам. В ответ, надо признать, получили крохи.

Мы не чинили препятствий Шифтеру, когда он просил о встречах с руководителями различных советских ведомств, отделов ЦК КПСС, поощряя прямые контакты наших организаций с американскими и западноевропейскими. Это давало возможность многим советским представителям ощутить непосредственную пользу от сотрудничества. Так, по разрешению ЦК мы наладили связи между Генеральными прокурорами и Верховными судами СССР и США. Взаимную правовую помощь они начали оказывать напрямую.

В стэнфордском архиве я нашел копию записки в ЦК с этим и другими предложениями: «О наших дальнейших шагах в гуманитарной области». Она приурочивалась к выступлению Горбачева в ООН в 1988 г. Увидел на записке три знакомые подписи – Шеварднадзе, Ковалева и свою. Окончательно убедился – это наши документы, переданные при Ельцине американцам.

Контакт с Шифтером приходил на помощь, когда трудности возникали на других направлениях. Как-то я приехал с Шеварднадзе в США в качестве члена делегации, ведшего южноафриканские и гуманитарные дела. Мои вопросы было велено отложить и принять участие в переговорах по Афганистану. Они закончились неважно, и Шеварднадзе сразу же уехал из Вашингтона. Когда я занялся «своим» предметом, то, прежде всего, рассказал Дику об этой коллизии. Тот доложил Шульцу, после чего меня попросили передать Шеварднадзе, что США заинтересованы в продолжении обмена мнениями с Советским Союзом по афганской тематике, предлагают конкретные формы возобновления разговора. «Заусенцы» сняли, а еще после нескольких раундов была достигнута договоренность.

Скажу в заключение, что работа на гуманитарном направлении дала практический выигрыш для нашей страны. То, о чем мы мечтали при подготовке Заключительного акта Обще-европейского совещания воплотилось в жизнь с перестройкой.

Главный прогресс можно измерить тем, что за короткий период перестройки объем политических прав и свобод в стране вырос больше, чем за все предыдущие годы советской власти. Не будет преувеличением говорить о подлинном прорыве в расширении прав личности.

«Побочный» результат – Советский Союз открылся окружающему миру и прежде всего той его наиболее развитой части, с которой у нас во многом общая цивилизация. Из необходимости уважать права человека исходят три основных философских – и прагматических – течения современности: либерализм, социализм, христианская религия.

Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе. После десятилетней «паузы» мы стали выполнять Заключительный акт в полном объеме, т.е. и гуманитарную «третью корзину». На горбачевский период вообще приходится пик общеевропейской активности, Но и здесь далеко не все шло гладко. Достаточно сказать, что третья, Венская встреча СБСЕ (ноябрь 1986 г. – январь 1989 г.) затянулась на три года уже в пору нового мышления. В конце ее пришлось спасать, как и предыдущую Мадридскую. Но губили ее уже не наши, а американские «ястребы». Так переменились декорации в перестройку.

В ноябре 1988 г. мы в МИДе считали, что дела в Вене наконец-то идут к успешному завершению. Внезапно неприятный сюрприз: сообщение американского посла в Москве, что США не готовы подписать содержательный заключительный документ. Они предпочитают ограничиться, как ранее было в Белграде, чисто формальной бумагой. Что-то поменялось в Вашингтоне. Мы догадывались, что за этим стоит опасение, как бы предложения по военной разрядке, содержащиеся в уже согласованном документе, не бросили тень на пребывание американских войск на западноевропейской территории.

Пока мы размышляем, как среагировать, приходит депеша от нашего посольства в Вашингтоне: замгоссекретаря США Ричард Шифтер, который летит в Москву по гуманитарным делам, привозит новые инструкции своего шефа, Шульца, и по Венской встрече. Первым с Шифтером переговорил я. Затем повел его к Ковалеву и Шеварднадзе. Американец привез действительно улучшенную позицию.

О том, что происходило тогда в Вашигтоне, я доподлинно узнал от того же Шифтера через двадцать лет. Внутригосдеповские споры касались не только военных аспектов, но и, вообще, характера отношений с Советским Союзом. Госсекретарю Шульцу пришлось сдерживать консервативно настроенных чиновников, которые готовились к смене администрации. Волю они себе дали при Буше. Боюсь, что мы, и я в том числе, не придали тогда большое значение первому тревожному звонку.

В Москве было заключено своего рода джентльменское соглашение. Американцы дали обещание одобрить венский документ в том виде, который нас устраивал, и подписать его еще при Рейгане-президенте. Мы обязались выполнить некоторые их просьбы гуманитарного порядка, не представлявшие для нас труда. Им это было нужно скорее для проформы, мол, мы не идем навстречу «советам» за просто так. Обе стороны свое слово сдержали.

Американская делегация в Вене 17 января 1989 г. согласилась (вспомним принцип консенсуса!) с полнокровным заключительным документом. Шульц специально прилетал в австрийскую столицу из Вашингтона. А уже через три дня к власти в США пришла администрация Буша-старшего. При ней, как показала последующая политика в отношении СССР, успешное завершение Венской встречи было бы весьма проблематично. Вместе с тем решения, за которые проголосовали в Вене 35 государств, она пересматривать не стала.