Текст книги "В разные годы. Внешнеполитические очерки"

Автор книги: Анатолий Адамишин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 42 страниц)

Иногда закрадывалось в наши души сомнение: почему так трудно договориться о решительном воздействии на таджикские власти с целью прекратить их внутренние разборки? Ими они занимались порой охотнее, чем боями с оппозицией. Не потому ли, что на этой грызне греют руки представители некоторых наших структур? Презренный металл, в местных условиях – в виде наркотиков, бывал, к сожалению, в чести, приводя к кровопролитию. Чаще, однако, речь шла о нехватке культуры межведомственного сотрудничества.

Скажем, на одном из межминистерских комитетов обсуждаем очередное обострение в Таджикистане. Решаем, что нужен серьезный разговор с Рахмоновым на хорошем уровне с нашей стороны. На этот раз выбор пал на одного из самых уважаемых наших коллег (не называю его имени, чтобы не поминать старого). Он слетал с посланием Ельцина в Ташкент и Душанбе, поговорил с руководителями, но по приезде никому ничего не рассказал. Мол, написал бумагу Борису Николаевичу, причем в единственном экземпляре. Там она и застряла. Потом выясняется, что гонец обещал Каримову и Рахмонову, что их примет в Москве Ельцин. А им – от ворот поворот. В итоге поездка принесла мало пользы.

А как трудно было уговорить Черномырдина и его заместителей встретиться с таджикскими руководителями! Много наслышишься крепких русских выражений, прежде чем дадут согласие. В мае 1994 г. таджикские министры экономики и финансов, а также председатель Центрального банка около месяца провели в Москве, дожидаясь, пока их примут наши финансисты. По прошествии лет все это кажется шероховатостями. Незабываемой и волнующей остается в памяти таджикская эпопея.

Некоторые выводы. Общая для всего постсоветского пространства борьба за власть, за раздел и передел собственности сплела в Таджикистане в один клубок социально-экономические, кланово-родственные, региональные и религиозные противоречия. Их конгломерат принял причудливые формы современных политических движений. Здесь не подходило прямолинейное деление на демократов и бывших коммунистов с безусловной поддержкой первых и априори отметанием вторых, что превалировало в первоначальном отношении к таджикским событиям.

Значение религиозного фактора, возможно, преувеличивалось, порой он использовался соседним Узбекистаном как жупел. Отвечая как-то на вопрос корреспондента «Московских новостей» А. Пушкова насчет исламского экстремизма в Таджикистане, я сказал, что оппозиция в большей степени использует исламский фактор, чем исламский фактор использует оппозицию. Какое-то время Ташкент не проявлял активности в деле национального примирения в Таджикистане, уповая больше на силу[135]135
  Не раз я слышал от таджикских деятелей, влиятельных в годы конфликта, жесткую характеристику: «Узбеки – поджигатели и координаторы войны».


[Закрыть]. Но ближе к середине 1993 г., Московской встрече, президент Узбекистана Ислам Каримов изменил позицию и внес существенный вклад в достижение договоренностей между Душанбе и оппозицией. Сначала Каримов активно помог силам, громившим оппозицию, затем стал призывать к переговорам с ней. Это был, безусловно, мудрый ход: конфликт, нестабильность могли перекинуться и на Узбекистан.

Реальной угрозой исламский фундаментализм стал позднее, не в последнюю очередь в силу жестких методов правления в среднеазиатских странах. Тем не менее, если бы мы продолжили поддерживать коалицию ДПТ и ПИВТ (это им хотели передать 201-ю дивизию), то с учетом слабости первых и более организованной силы вторых могли бы сыграть на руку тем в Таджикистане, кто втайне вынашивал идеи исламистского государства. На это были нацелены усилия ряда стран Ближнего Востока, международных мусульманских организаций.

В те времена бывшие советские республики сравнивали с чемоданом без ручки: и тащить тяжело, и бросить жалко. Россия не бросила. Уйди мы из Таджикистана, кто заполнил бы вакуум? Не получилось бы так, что исламский экстремизм раскачал бы, пользуясь выражением Назарбаева, одну бывшую союзную республику за другой? Уйди мы из Средней Азии, не превратилась бы она в котел, постоянно клокочущий у наших границ? Стратегическое решение российского руководства – не уходить из Таджикистана – оказалось совершенно правильным. Таджикистан остался на российской орбите, и решилось это в 1992–1994 гг.

В то же время мы не сделали из этой страны свой протекторат, хотя не раз высказывалась просьба об опеке со стороны России и даже о вхождении в ее состав.

Активно поддерживая правительство Таджикистана, мы одновременно весь наш вес бросали на достижение примирения между таджиками, сдерживали, как могли, воинственные настроения и правительства, и оппозиции. Куда было воевать дальше? Жертвы, прежде всего среди мирного населения: таджиков, узбеков, русских, оказались огромными. Позже были названы цифры: погибли более 60 тысяч человек, пропали без вести 100 тысяч, 55 тысяч детей остались сиротами. Беженцы и вынужденные переселенцы насчитывались сотнями тысяч. Люди мучились не только от войны, но и от голода, болезней, стихийных бедствий.

В Таджикистане практически не осталось семьи, которая не пострадала бы в результате боевых действий. Промышленность была парализована, сельское хозяйство разрушено. Материальный ущерб от войны оказался сопоставим с национальным доходом республики за 15 лет. Из всех конфликтов, разгоревшихся на постсоветском пространстве после «бескровного» упразднения СССР, таджикский стал наиболее разрушительным.

Посадила таджиков за стол переговоров Россия, это можно сказать с полной определенностью. Она же удерживала их за переговорным столом, когда возникал очередной тупик. Вместе с тем мы всегда исходили из того, что не можем достичь договоренности за таджиков. В условиях тяжелейшей кровавой встряски, в атмосфере взаимной ненависти и продолжающихся вооруженных столкновений мирный процесс не мог не быть долгим. Он занял три с половиной года. За это время я успел съездить послом в Лондон и вернуться.

Готовность договариваться появилась тогда, когда враждующие стороны пришли к осознанию, что военным путем ни одна из них своих целей не достигнет. Надо искать политическое решение. Как это было похоже на конфликт в Анголе и Намибии в 1986–1988 гг., и как полученный там опыт помог в Таджикистане.

Двадцать седьмого июня 1997 г. в Москве, там, где начались переговоры, Эмомали Рахмонов и лидер ОТО Саид Абдулло Нури подписали Общее соглашение об установлении мира и национального согласия в Таджикистане. За время, пока шли переговоры, они неоднократно встречались между собой, и это были, конечно, решающие встречи. Россия – один из международных гарантов этого соглашения.

Правительство Рахмонова поделилось властью, отдав оппозиции 30 процентов властных полномочий на разных уровнях, от правительственного до местного. Тем самым был опровергнут известный тезис Киссинджера, согласно которому властью никто никогда не делится. Таджикистан оказался единственным среднеазиатским государством, где исламисты были допущены в правительство. Несколько тысяч боевиков нашли место в гражданской жизни, огромное число беженцев репатриировано.

Практически из того, что Рахмонов отдал, Рахмон, как теперь именуется таджикский президент, отыграл назад. Обещания провести демократические реформы он не выполнил. После подписания соглашения была объявлена амнистия, но сторонники оппозиции стали подвергаться преследованиям. Многие были арестованы, убиты или вынуждены покинуть страну.

Мирное соглашение, подписанное в 1997 г. в Москве, открывало перспективу преодоления кланово-региональных противоречий в таджикском обществе на путях его постепенной демократизации. Руководство страны предпочло другую политику, жестко авторитарную. В ней причина нынешних таджикских проблем. Рано или поздно их придется решать, по сути дела, повторно.

Партия Исламского возрождения существует до сих пор, это единственная в Центральной Азии легальная партия, которая открыто декларирует приверженность идеям ислама. На последних выборах она получила 7 процентов голосов. Все в прошедшем времени, партия жестко подавлена и разогнана. придет время, когда деятельность партий наполнится реальным содержанием.

Есть законная гордость за то, что Россия добилась в 1992–1994 гг. основных целей, которые ставила перед собой. Если вспомнить перечень, предложенный Гайдару, то он оказался полностью выполненным. Причем добились этого почти исключительно мирными средствами, хотя обе стороны пытались втянуть Россию в свою борьбу. Было бы прегрешением против истины утверждать, что российские солдаты ни разу не были вовлечены в межтаджикские столкновения. Но они главным образом давали отпор в случае вооруженного на них нападения. За таджиков мы не воевали, потери понесли сравнительно небольшие, около ста военнослужащих 201-й дивизии, такую цифру назвали ее ветераны. Потери пограничников в ходе конфликта составили более ста человек. Они охраняли границу до 2005 г.

Есть, правда, и другая точка зрения: «За Народным фронтом, победившим в гражданской войне, стоит русский солдат». Так и сегодня утверждает Дододжон Атовуллоев, таджикский журналист, находящийся в оппозиции к Рахмону. Один из наших исследователей отмечает, что военные симпатизировали «юрчикам» (в противоположность «вовчикам», т.е. исламистам), среди них было больше прежних, привычных лиц. Само слово «юрчик» происходит якобы от имени Юрия Владимировича Андропова.

Главная заслуга России состоит в прекращении гражданской войны в Таджикистане, реально угрожавшей самому его существованию. Ни один другой вооруженный конфликт, возникший на постсоветском пространстве, не был урегулирован так, чтобы удовлетворить по крайней мере на какое-то время обе стороны. Затем Рахмон решительно взял верх, и дело закончилось еще более жестокой, чем раньше, диктатурой.

И снова Афганистан. Ельцинская команда, возможно, в пику Горбачеву была настроена против сотрудничества с Наджибуллой. Еще в августе 1990 г., набирая очки в общественном мнении, Ельцин публично высказался за прекращение помощи Афганистану. Придя к власти, он так и поступил.

Сделано это было некрасиво. В декабре 1991 г., уже после Беловежской Пущи, госсекретарь США Джеймс Бейкер посетил Москву и еще несколько столиц бывших союзных республик с миссией, которую можно назвать контрольно-инспекционной. В беседе с Ельциным он потребовал прекратить поддержку Афганистану, а также Кубе, иначе не будет американской помощи России. Тот ответил: я скажу Горбачеву, и он все сделает. Горбачев, еще президент СССР, но фактически уже без власти, по определению не мог выполнить «указания» Ельцина. Характерно, что напрямую к Горбачеву Бейкер не обратился.

С 1 января 1992 г. Россия прекратила поставки не только оружия, но и топлива, т.е. того, в чем больше всего нуждалась армия дружественного нам правительства в Кабуле. Оставшись один на один с моджахедами, режим Наджибуллы, продержавшийся три года, рухнул, а сам он был зверски казнен.

За этими трагическими событиями я следил уже из Лондона и сделал для себя вывод, что талибы пришли к власти вследствие также если не попустительства, то безразличия американцев. Не просчитали они, какую угрозу для них представит фундаменталистский режим, ухитрились повторить в Афганистане все наши ошибки.

Интересно, что, прикидывая, как им лучше уйти из Афганистана, американцы изучали наш опыт. Эксперты США сошлись на том, что «советы» правильно сделали, оказав военную помощь тому правительству, которое они оставили, уходя, и неправильно, прекратив ее. Во втором случае американцам следовало бы признаться в своей грубой ошибке: они-то и настаивали на прекращении нашей помощи. Сами они собираются сохранить в Афганистане значительное военное присутствие. Мы, как известно, осуществили в 1989 г. полный вывод войск за исключением тридцати военных советников.

Почему Наджибулле удалось так долго продержаться после нашего ухода? Начать с того, что это была незаурядная личность: и как человек, и как политик. Мы, наконец, сделали правильный выбор. Он развернул активные действия по стабилизации обстановки под лозунгом национального примирения. Было грамотно использовано нежелание многих афганцев воевать, после того как была достигнута главная цель – уход русских. Тем более что было неясно, на сторону кого из противников Наджибуллы переходить. Моджахеды, когда исчез общий враг, «шурави», раскололись на несколько группировок. Каждая из них претендовала на власть в Кабуле. Армия Наджибуллы справлялась с разрозненными наскоками моджахедов. Помогло ему и то, что американцы после нашего ухода быстро потеряли интерес к Афганистану. Их примеру последовала Саудовская Аравия. Пакистан, почувствовав себя брошенным, подключился к поискам урегулирования. На определенном этапе этим занялась и Организация Объединенных Наций. Все пошло прахом после крутого поворота в российской политике, после того как (цитирую американского автора) «новый русский лидер Борис Н. Ельцин услышал призывы США и других западных держав прекратить помощь коммунистическому руководству Афганистана»[136]136
  Нью-Йорк таймс. 2 января 2013 г.


[Закрыть]. Хотя и небольшая по объему, она была для Наджибуллы незаменимой.

Желание не иметь ничего общего с Афганистаном после окончания многолетней войны психологически понять можно. Но с точки зрения политики оно оказалось ошибочным. Очень скоро Афганистан напомнил о себе. Сначала гражданской войной в Таджикистане, затем победой талибов в Кабуле в 1996 г. Вычитал у англичан (Экономист. 23 ноября 1996 г.): «А. Лебедь, будучи короткое время секретарем Совета Безопасности, настойчиво добивался, чтобы Россия поддержала сопротивление на севере Афганистана новому правительству талибов в Кабуле, но его пересилил бывший главный разведчик Евгений Примаков, ставший министром иностранных дел». Страна превратилась в плацдарм воинственного ислама. Если верить американцам, это сделало возможным нападение на американские города 11 сентября 2001 г.

Талибы активно действовали и вне Афганистана. В Узбекистане и Таджикистане они разжигали исламистские движения. Угроза становилась очевидной. Не менее неприятной была для России поддержка чеченцев, воевавших против федеральных сил. На афганской земле возникли их боевые лагеря.

К счастью, нам не пришлось вновь входить в Афганистан. За нас это сделали американцы. Но мы помогали оружием «Северному альянсу», воевавшему против талибов. Афганистан и сегодня требует пристального внимания, как из-за потока наркотиков афганского производства[137]137
  Официальные данные нашего ведомства по борьбе с наркотиками: с 2001 г. афганский героин убил в России 500 тысяч человек, наркотики употребляли 8 миллионов человек, из них полтора миллиона сидят на игле.


[Закрыть], так и из-за эвакуации сил НАТО. Думаю, что и на этом этапе взаимодействие с США будет для нас полезным, хотя трудно загадывать, реально ли оно.

Очерк пятнадцатый
Мидовские будни

Возвращаюсь в 1992 г., а именно 27 октября, когда президент выступил у нас на коллегии. Скорее это был разнос, чем поощрение, хотя произносились подобающие слова и по второй части. Самое тяжелое обвинение: МИД поддержал ГКЧП в августе прошлого года. Козырев, надо ему отдать должное, прошептал: все-таки не весь МИД. Потом в разговоре со мной пожаловался: «Не понимают, каких мне сил стоило не дать разогнать министерство, Бессмертных (министр) подставился сильно, да еще подвел Квицинского (своего первого зама). Неблаговидную позицию заняли свыше сорока посольств. На президента до сих пор наседают всякие экстремисты».

Ельцин в ярких выражениях говорил о необходимости для России иметь свое лицо, ее нельзя держать в прихожей. Она не должна сносить унижения и оскорбления, а в этом повинен и МИД. Россия приобрела репутацию страны, говорящей только «да». Мысленно я ему аплодировал, хотя и подозревал, что много тут было на публику.

Конечно, Ельцин сильно прошелся по Верховному Совету, обвинив его в том, что он ни в чем не идет ему навстречу, а распустить его по действующей и, как он выразился, «вышедшей из строя» Конституции не может. Б.Н. совершенно прав, в ней было немало нечетких формулировок, допускавших различную интерпретацию, и необоснованно широкие полномочия съезду народных депутатов. Ельцин требовал от Бурбулиса, который сопровождал его на коллегию (видимо, МИД в его епархии), принять действенные меры по роспуску недавно образованного Фронта национального спасения. Все это говорилось при большом количестве журналистов. После того как они и телевизионщики ушли, Ельцин сказал, наконец, хорошие слова о МИДе. Он счел необходимым подчеркнуть, что не будет менять ни Гайдара, ни Козырева, но дважды сказал «севодни», как он это произносит.

Потом походил немного по кабинетам десятого этажа, спустился в столовую при почти полном равнодушии присутствовавших. Не часто в мидовской столовке оказывается президент, но только единицы обратили на это внимание. Затем, как булгаковский Воланд, умчался по заснеженным раньше времени улицам Москвы.

Козырев пригласил к себе замов. В задней комнатке, куда при Громыко вход был заказан, выпили по рюмочке коньяка, поздравляя друг друга с удачным завершением и с тем, что Козырев подтвержден в должности.

Скажу в порядке саморекламы: когда Ельцин упомянул о том, что нужно и западным странам делать замечания, если они плохо ведут себя в отношении России, Козырев вдруг сказал: «Как сделаешь замечание Италии, Адамишин посол там?» (Наверное, таким образом он хотел довести до Ельцина свою задумку о «двух шляпах».) На что президент, помедлив, ответил: «Адамишин проводил в Италии умную политику». И начал расхваливать итальянцев, какие они передовые в экономических отношениях с нами.

Вечером того же дня состоялся долгий разговор сАндреем Владимировичем, вернее, его монолог. Чувствуется, что нелегко ему даются перегрузки, но парень удары держит. Пару раз Ельцин с ним обращался не очень уважительно, хотя и не переходя грань. Козырев в довольно тревожных выражениях говорил мне о нынешней правой оппозиции, называл их «мразью», упомянул «законспирированный обком», который всем руководит. Туда возвращаются деньги, вывезенные за рубеж, на них устраиваются все сходки и создаются полувоенные формирования. Тревога чувствовалась и у Ельцина. На коллегии он выразился так: «Правые кричат: вас на виселицу, мы молчим, и те еще больше наглеют».

Пытался я втолковать одну из идей, привезенных из Рима: создать отдельное министерство по Содружеству Независимых Государств, бывшим советским республикам. Козырев ответил, что не получается по трем причинам: во-первых, внешне будет выглядеть как министерство колоний; во-вторых, Верховный Совет, по крайней мере его часть, не хочет выпускать его самого из-под СНГ(«ты развалил Союз, ты и расхлебывай»); и в-третьих, нет человека, которому это можно было бы поручить.

Через несколько лет такое министерство было все-таки создано. Когда я возглавлял его в 1997–1998 гг., убедился в правильности козыревских слов по первому пункту. Главное же, было крайне нерационально положение, когда политические отношения с группой государств вело одно ведомство, а экономические с той же группой государств – другое. В итоге я предложил расформировать «свое» министерство, передав функции МИДу. Распустить-то распустили, но от его обязанностей тогдашний МИД отбоярился. Вести в тот период хозяйственные связи со странами СНГ было делом неблагодарным. Их отдали экономическим ведомствам, что тоже оказалось малопродуктивным. Восстановили отдельное министерство, но через короткое время ликвидировали его вторично, теперь уж навсегда. МИД стал отвечать за весь комплекс отношений с государствами СНГ.

Это к тому, как методом проб и ошибок приходила молодая Россия к правильным решениям.

Первую свою записку президенту я написал по Венгрии, столкнувшись с его импульсивным, как мне тогда показалось, решением. Военные настроили там огромное количество объектов: дома отдыха на Балатоне, квартиры для генералов, четыре аэродрома, причем один – крупнейший в Европе. Теперь уходим и, конечно, не хочется нашим военным все это отдавать. А Ельцин на встрече с венграми сказал: нулевой вариант. Раз сказал, два сказал, а потом еще и письменно подтвердил. Венгры сразу же прибрали все к рукам. Я предложил все же повоевать за наше добро. В данном вопросе МИД и Министерство обороны нашли общий язык, что случалось нечасто, но и это не помогло.

Убедился, что существует порочная практика, когда бумаги подсовывают непосредственно президенту. Тот порой подписывает с ходу, и решения выходят неподходящие. Каждый, кому не лень, делает внешнюю политику. А если дело выходит боком, еще спрашивают: где был МИД? Отчитываться публично приходится нам.

Наиболее интересные задачки задаются по вечерам и, как правило, в отсутствие Козырева. Позвонили из фонда Горбачева, просят помочь Михаилу Сергеевичу вылететь в Берлин на празднование годовщины слома стены и присвоение ему звания Почетного гражданина города. Насчет торможения зарубежных поездок Горбачева – все знали, откуда оно исходит – мне пришлось выслушивать упреки еще в Риме от премьера Джулиано Амато. На этот раз Консульскому департаменту МИДа никто не запрещал выдать паспорта, но там предусмотрительно ждут сигнала. Звоню Генеральному прокурору Степанкову, тот говорит: «Никаких правовых причин для запрета нет». Он связывается с председателем Конституционного суда и перезванивает: «У Зорькина нет ни проблем, ни запретов в отношении Горбачева». Даю указание «консулам» выдать паспорт. С большим удовольствием сообщил об этом Михаилу Сергеевичу.

Отмечу, что Горбачев, какую бы обиду ни таил на Ельцина, за рубежом постоянно подчеркивал необходимость поддержки Западом Содружества Независимых Государств и особенно России.

Сподобился увидеть в застекленном зале Внуково-2 весь синклит: Ельцина и Козырева провожали в Англию Хасбулатов, Руцкой, Гайдар, Шохин, Шумейко, Грачев, Баранников, Ерин, Авен. Толпа, конечно, посимпатичнее той, что была в старые времена. Но, с другой стороны, и особой разницы нет. Подумалось: стоило ли разваливать Союз, чтобы пришла к власти номенклатура ненамного лучше прежней.

Был еще Скоков, секретарь Совета Безопасности, с которым я должен установить контакт. Как человек дисциплинированный, тут же к нему обратился, рассказав, что думаю предложить Козыреву по одному конкретному вопросу. Нарвался на указания: «Ничего не предлагайте, дайте ему картину, и пусть сам решает». Я слегка огрызнулся, но он, хоть и сбавил тон: «Вы человек авторитетный, но еще не совсем разбираетесь в том, что тут происходит», по-прежнему посоветовал не давать рекомендаций ни президенту, ни министру. Довольно определенно намекнул на необходимость, прежде всего, брать в расчет политику внутреннюю. В общем, я и сам почувствовал, что международная акция оценивается, в первую очередь, с точки зрения того, усиливает ли она или ослабляет ту или иную группировку внутри.

На 75-ю годовщину Великой революции съездил на охоту в Калужскую область. Очень неплохое хозяйство «Озерное» держится стараниями директора Станислава Валентиновича Рыбакова. Жена его тоже деловая женщина. Цены по сравнению с советским периодом зашкаливают – переночевать в гостинице стоит тысячу (тогдашних!) рублей с человека. Мы, правда, на ночь остаться не могли. Поспрашивал о том, как идут дела. Он отвечал: «Полный беспредел, никому ни до чего нет дела, все валится, режут племенной скот, кастрируют хряков и сдают их на мясо, а они обеспечивали высокопродуктивную породу. Куда мы только ни писали, к кому только ни обращались, вплоть до Руцкого, все бесполезно. Плюс к этому колхозы не работают, делят землю».

Какие хоромы построил сукин сын Полянский (бывший член советского руководства) под видом «охотничьих домиков»! Вот куда шли деньги, сколько такого было настроено на Руси. Да и за ее пределами – вспомним о Венгрии или ГДР. А теперь, как у большевиков в 1917-м, – грабь награбленное. Директору говорят: трудовой человек имеет право после рабочего дня пойти в угодья. Чуть напьются, стреляют все, что попадется под руку, гоняют на «уазиках» и «нивах» по полям за оленями и лосями.

Припомнился разговор у старого друга Игоря Михайловича Макарова, ученого секретаря Академии наук, с академиком Рагматулиным. Люди в Татарстане, по его словам, уже смирились с тем, что он станет независимым государством. Будет сам собирать налоги, сам хозяйничать, отдавая России только то, что уж никак нельзя не отдать. Будет иметь свои внутренние войска и свою милицию. Русские, которые там живут, а их почти половина населения, вроде тоже не против такой перспективы. Россия пропадает, спасайся, кто может, создавай свое государство.

Не оправдались либо оправдались в малой степени эти трагические прогнозы, а тогда они были сильно распространены. Но прерогатив и прав с легкой руки Ельцина регионы набрали с перебором.

Дела Содружества. Тринадцатого ноября 1992 г. встреча представителей СНГ – волнующая манифестация. Прежняя республиканская номенклатура стала независимой, некоторые деятели очень толковые. Но многое все-таки делается приблизительно.

На совещании министров иностранных дел (представляю там МИД) обсуждается проект основополагающего документа СНГ – Устава. Заметьте, после того как само Содружество уже почти как год создано. Россия вносит формулировку, идущую еще от партийных собраний, – одобрить проект в основном. Зленко, представитель от Украины, предлагает поправку: не одобрить, а принять к сведению. Его сразу же поддерживает туркмен. Но Туркмения, между прочим, находится здесь в качестве наблюдателя, в подготовке участия не принимает и, вообще, считает, что Устав СНГ не нужен. Говорю: «Вы вправе придерживаться своей позиции, но вряд ли имеете право советовать тем, кто хочет иметь Устав». В итоге проходит российская формулировка.

На другой день, теперь уже на совещании премьеров (том, где Гайдар спрашивал меня, есть ли у нас позиция по Таджикистану) украинцы, невзирая на вчерашнее решение, вновь предлагают – не одобрить, а принять к сведению. Украина, мол, тоже имеет свои сомнения, нужен ли Устав. Кебич, представитель Белоруссии, страны, которая выступает за принятие Устава, не разобравшись, в чем дело, брякнул: «Поддерживаю позицию Украины». Но Гайдар, предупрежденный о подобном повороте, ставит вопрос ребром: кто не хочет, не должен мешать остальным. В итоге киргиз предложил формулу – согласиться с основными положениями проекта Устава, что еще крепче, чем одобрить в основном. И эту формулу все одобрили. Устав был подписан в январе 1993 г., причем ни Украина, ни Туркменистан подписей не поставили ни тогда, ни потом. Из этого можно заключить, что Украина являлась членом СНГ де-факто, но не де-юре: из трех основополагающих документов СНГ она подписала только один – беловежский.

Вот чего не ожидал – появились у меня вопросы к Гайдару. И по какой теме? Недвижимость за границей. Все-таки слишком он интеллигентен для этих «независимых волков». От украинских наседаний я отбивался еще в Италии: они хотели заполучить одно из наших зданий в Риме, мы не отдали. А теперь Гайдару звонит Кравчук: «Дай здание в Хельсинки». Он мне: «Надо давать». Я-то знаю, откуда ноги растут. Мне еще в июне в Риме министр экономики Нечаев рассказал, что Ельцин дал согласие Кравчуку рассмотреть вопрос о передаче Украине части имущества за границей для размещения посольств. Вроде Нечаев и Козырев бились против такого расточительства, но Б.Н. был непоколебим: «Надо жить с друзьями в мире». Замаливает, думаю, грех разрушения Союза.

Еще кому-то потребовалось здание в Вене, опять отдайте, это-де позволит сохранить хорошие отношения с участниками СНГ. Но подачками ты все равно никого не задобришь. Нужно действовать по итальянской пословице: ясные договоренности – долгая дружба. Ведь как получилось: когда разваливали Советский Союз, каждая республика захватила то, чем на этот момент владела, включая самолеты на аэродромах и суда в портах. На Ригу, в частности, было замкнуто две трети нашего рыболовного флота. Украинцы захватили всю союзную собственность, включая правительственные дачи в Крыму, в том числе «горбачевскую» в Форосе. Сейчас они вообще пиратствуют, обрубили все каналы связи между Генштабом и войсками на их территории, чтобы сподручнее было прихватить военное имущество. Вызывающе ведут себя эстонцы, требуют, чтобы наши войска уходили, взяв с собой только красные знамена.

Россия оприходовала собственность за рубежом, почему она должна ее разбазаривать? Цифра, которую назвал Гайдар, повергла в ужас: 40 процентов нашей заграничной собственности можем отдать якобы безболезненно. Собрал в МИДе замов, когда в отсутствие Козырева был «на команде», рассказал о ситуации, предложил без обиняков: саботировать, сколько можем, такие раздачи. Вроде все поддержали.

Через пару недель опять звонит Гайдар: «Ко мне уже три раза обращался Кравчук, просит для Масика, бывшего зампремьера Украины, здание в Хельсинки, он едет туда послом». С какой стати? Только что достигли соглашения с Украиной, где она отказывается от своей доли в активах, ибо не участвует в выплате долгов Советского Союза. Их за всех платит Россия. Соглашение подлежит наполнению, следует определить, сколько авуаров, а сколько долгов. Но это дело не меняет. Договорились с Борисом Николаевичем Пастуховым, замминистра, который отвечает также за хозяйственные дела, российскую собственность отдавать только в аренду. С некоторой опаской внушал эту мысль Козыреву, но он ее поддержал. Недвижимость – это ведь та же валюта, более того, она постоянно растет в цене. Оставалась еще козырная карта в моем рукаве – Верховный Совет. Тамошние экстремисты могли устроить большой шум по поводу зарубежной российской собственности. К счастью, до апелляции к ним дело не дошло.

В конце холодного ноября – две кадровые сенсации. Егор Яковлев президентским указом отстранен от должности руководителя телекомпании «Останкино». Тот самый Яковлев, который так много сделал для прихода к власти демократов, для восхваления Ельцина. Сейчас тем же Ельциным фактически выброшен. А вторая сенсация – ушел в отставку по собственному желанию Полторанин, зампремьера, министр печати и коммуникаций. Это была все-таки одна из боевых фигур в президентской команде. Вскоре подоспела третья сенсация: «ушли», хотя менее драматично, чем Полторанина, самого Бурбулиса. Из госсекретаря он превратился, как сказали бы раньше, в руководителя группы консультантов. Е. Яковлев, Полторанин, Бурбулис – не уступки ли это Хасбулатову и компании? Стараюсь в этих играх не участвовать, да меня и не особенно привлекают.

Одна зарисовка о многообразии нашего времени. Заехал к начальнику Управления кадров аппарата президента, некоему Дмитрию Дмитриевичу Румянцеву, за новым удостоверением. Сидит он в 6-м подъезде прежнего ЦК, в кабинете фотография Ленина. Пришел он сюда вместе с Силаевым из оборонки. Посетовал, что выгнали почти всех людей, которых тот привел с собой. За какие-то десять-пятнадцать минут рассказал мне массу откровенных вещей, типа того, как берут по блату на работу. Если он пытается сопротивляться, сверху присылают официальные письма. Каждый из тамошних руководителей имеет свой штат, которым только он может распоряжаться. Набирают неграмотную, непрофессиональную, наглую публику, единственное утешение, что так же быстро она уходит.