Текст книги "В разные годы. Внешнеполитические очерки"

Автор книги: Анатолий Адамишин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 42 страниц)

Мы вкладывали средства в эти края. Тут редкоземельные металлы, уран, хлопок, значительный экономический потенциал, в котором мы заинтересованы. С какой стати бросаться этим? Я уже не говорю, что наш уход отсюда означал бы очень серьезную дестабилизацию сначала в Таджикистане, затем в Узбекистане, потом в Казахстане и в Киргизстане. Так что надо по крайней мере попробовать защитить наши интересы. Не скажу, что у нас 100-процент-ные шансы на успех, но они есть».

Особо подчеркнул, что «важный элемент политического урегулирования, в котором задействована российская дипломатия, – воздействие на Афганистан, Иран, Пакистан, Саудовскую Аравию, Турцию, США. В целом, понимание находим. Те же американцы, с которыми во время Афганской войны мы были по разные стороны баррикад, сейчас кое в чем нам помогают. Еще один элемент политического урегулирования – интернационализация путей выхода из кризиса через ООН и СБСЕ. Пытаемся использовать эти организации и для оказания гуманитарной помощи».

До переговоров все еще далеко. Но даже «тяжелая артиллерия» в виде московского саммита полный успех не обеспечила. Правительство Таджикистана либо не могло, либо не хотело договариваться с ОТО, Объединенной таджикской оппозицией. Точнее, оно было бы готово говорить только с внутренней оппозицией. Но и здесь Душанбе выдвигал условия: должны быть разоружены отряды, находившиеся в Афганистане, а затем переброшенные через границу под маркой беженцев. Переселенцы и беженцы насчитывались в изможденной гражданской войной стране сотнями тысяч. К чести правительства Республики Таджикистан, оно способствовало возвращению из Афганистана нескольких десятков тысяч человек. Но сил на подавление оппозиции вооруженным путем у него не было. Отсюда – тупик и опасность ползучего втягивания России в боевые действия. Мы уже воевали в Афганистане вместо афганцев, хватит.

Воспользовавшись пребыванием в Москве в октябре 1993 г. таджикских руководителей для переговоров по экономическим вопросам, я в довольно острой форме поставил перед ними вопрос о невыполнении Душанбе своей части договоренности по поискам диалога с оппозицией. Более того, есть ужесточение позиций. На тот раз они смолчали, но затем постоянный представитель Таджикистана в Москве ясно дал мне понять, что правительство находится в таком положении, когда поиск политического решения затруднен. И привел такой довод: «Вы в России относитесь к своей оппозиции не лучше, чем мы к своей».

В таких обстоятельствах задействовали межведомственную комиссию по Таджикистану. В период становления российской внешней политики проблема координации стояла очень остро: каждое ведомство хотело заниматься внешними делами, особенно этим отличалось Министерство обороны, и не все тянули в одну сторону.

Комиссию можно было созывать и в широком, и в узком составах. В конце октября встретились мы на Смоленской площади втроем: МИД, СВР и Минобороны. Пришли к общим выводам: Рахмонов убежден, что при всех обстоятельствах Россия и Узбекистан будут его поддерживать. Он выдвигает к оппозиции требование сложить оружие в качестве предварительного условия для начала разговора. На этой основе никто с ним говорить не будет.

В настоящее время Рахмонов – лучшая из возможных фигур для руководства страной, надо откровенно поговорить с узбеками, пусть прекратят свои попытки сместить его. Они, видимо, считают, что он плохо «отработал» ту поддержку, которую оказал ему Ташкент. Прекрасный, кстати, был найден прием для увековечивания авторитарного правления: да, деспот, но без него хаос. Не раз сработает и в будущем.

Вместе с тем Рахмонова нужно постоянно нацеливать на диалог с оппозицией, внутренней и внешней, и в перспективе на то, чтобы поделиться властью. На повестке дня должны также стоять проблема беженцев, меры по некоторой либерализации режима, прекращение необоснованных арестов интеллигенции, отказ от экстремизма, в первую очередь, в отношении оппозиционеров, находящихся на территории России. В качестве одного из рычагов воздействия рассмотрели даже возможность приостановить военную помощь; решили пока что держать это в уме.

Опять в Душанбе. В итоге потребовалось в очередной раз лететь в Душанбе и говорить с Рахмоновым. Констатировали, что кое-что для стабилизации обстановки правительство сделало. Из Афганистана возвращаются беженцы, налажен контакт с некоторыми полевыми командирами, а также с той частью оппозиции, которая находится в Москве. Однако в том, что касается общенационального примирения, требуются более серьезные шаги, к которым я и подталкивал Эмомали Шарифовича. Он в свою очередь напирал на то, что оппозиция не отказалась от планов вооруженного свержения правительства, и не был неправ. Не помогало делу также то, что внутри таджикского руководства имелись сторонники силовых действий. Не лучшим образом вел себя Узбекистан, время от времени перекрывавший газовые или транспортные магистрали. В итоге кроме обещания всерьез подумать о необходимости диалога я ничего из Душанбе не привез.

Надо признать, что Рахмонов оказался твердым орешком. В декабре 1993 г., не посоветовавшись с нами и зная, что нам это не понравится, он снял Абдумалика Абдуллоджанова с поста премьер-министра. Задним числом нам объяснили, что этого, дескать, требовали узбеки и что премьер не очень хорошо ведет дела. Докладывая вопрос Козыреву, я говорил, что Абдумалик – это не подарок, но и так баланс в правительстве смещен в пользу кулябцев. Нельзя проглатывать подобное пренебрежение нашими рекомендациями. Как раз в этот момент мы должны были выдать Таджикистану (который единственный из всех бывших республик еще оставался в рублевой зоне) наличность. Ее повез в Душанбе Владимир Машиц, руководитель Межгосударственного банка СНГ. С согласия Ельцина Козырев поручил Машицу высказать Рахмонову наши соображения насчет Абдуллоджанова, но это тоже не помогло. В итоге возобладало настроение: ладно, это стерпим, но дальше будем действовать жестче.

Моя «имперская душа» все же страдала, что нашло полное понимание у Примакова. У него намечалась поездка в Ташкент, и решено было этим воспользоваться. Сессию таджикского Верховного Совета, где должны были утвердить снятие премьера, назначили на 24 декабря. Наш план был сессию отложить и тем самым заморозить кадровые вопросы. После беседы с Примаковым Ислам Абдуганиевич дал команду своим людям в Худжанде, и они просто-напросто не приехали на сессию Верховного Совета в Душанбе. Ввиду отсутствия кворума она не состоялась. В эти же дни прошел саммит СНГ в Ашгабате, где Ельцин с Козыревым нелицеприятно переговорили с Рахмоновым. Дело было не только в том, чтобы защитить престиж России. Абдуллоджанов был известен благожелательным отношением к нуждам русскоязычного населения Таджикистана. На какое-то время мы его сохранили.

Но, в общем-то, нам плохо давались нажимные методы. Брежневский восемнадцатилетний период не прошел даром. Власть в республиках привыкла к парадигме: Москва делает вид, что командует, мы делаем вид, что подчиняемся. В то же время всегда можно было свалить на Союзный центр вину за собственные промахи.

Нас обвиняют в имперских привычках, но как раз имперскому управлению мы так и не научились. В тех редких случаях, когда мы проявляли твердость, удавалось удерживать правительство Таджикистана от опрометчивых шагов либо снижать ущерб от них. Так, в августе 1993 г. мы настойчиво – и с успехом – «рекомендовали» Душанбе как можно скорее прекратить операцию в Горном Бадахшане.

Наконец-то. Перелом произошел в феврале 1994 г. Козырев был в Ташкенте с весьма продуктивным визитом, и мы договорились, что вслед за ним слетаю к узбекам и я. Отправились мы в Узбекистан лучше не придумаешь: Андрей Иванович Николаев, командующий пограничными войсками, дал самолет. Узбеки на этот раз проявили полную готовность к сотрудничеству по Таджикистану: пора сажать за один стол таджикское правительство и оппозицию. Надо сказать, что с этого времени узбекское руководство стало активно выступать за политическое урегулирование, оказывая при необходимости воздействие на обе стороны.

Не сошлись мы в том, что касается внутренних таджикских дел. Узбеки выступали за кадровые перестановки, что иногда казалось правильно по существу, ибо клановая борьба могла развалить страну на ряд самостоятельных регионов. Но перемены они хотели сделать нашими руками, на что мы, разумеется, не шли. Свои сомнения я оставил при себе, сказав узбекам, что «вы всё придумали, вы и осуществляйте этот замысел». Они моментально отскочили: мы можем быть только пристяжными, основное должна сделать Россия.

Через несколько дней Ельцин подтвердил в Москве Каримову, что за перемены такого рода должна отвечать местная власть. Она начала действовать правильно. Пусть будет референдум, пускай пройдут выборы, как хотят таджики, пусть выберут того, кого они сами хотят. Плюс ко всему Алимов (МИД) и Самадов, новый премьер, – та связка, на которую мы могли бы сделать ставку, – не хотят досрочных выборов. Боятся, и не без основания, что в ходе подготовки их просто перестреляют. За каждым из кулябцев, пришедших к власти, стоит довольно сильная вооруженная группа, а у этих двоих ничего, кроме собственной интеллигентности.

Отмечу фенологический сюрприз: прилетели мы вечером, можно сказать, в весну, а на следующий день открыл окна гостиницы, за которую, кстати, узбеки дерут, как и за все остальное, втридорога, – идет снег. Шел он долго, и Ташкент, город южный, приобрел необычный и очень симпатичный вид.

Когда я попросил встречу с Каримовым, мне сказали, что накануне отлета в Москву у него времени практически нет, но он приглашает меня в свой самолет лететь вместе. Я поначалу согласился, но потом подумал, что лучше после столь важного разговора с узбеками поговорить с Рахмоновым. Благо самолет Андрея Ивановича был под рукой. Прибыли мы в Душанбе, перелетев через великолепный Гиссарский хребет, который отделяет бывшую Ленинабадскую область от остального Таджикистана и является практически неприступным – перекрой одну дорогу, и всё. Мечта сепаратистов.

В Душанбе нас встречали как родных, в первую очередь Рашид Алимов, с которым сложились отличные отношения. Его сына я потом отвез в Москву, и несколько дней он жил у нас на даче, сдавая экзамены в институт. Теплый и вроде бы даже доверительный разговор состоялся с Рахмоновым. Он изложил свой план, который мне показался вполне подходящим: готовятся два варианта конституции: одна – президентская, другая – парламентская, они выносятся на обсуждение парламента, а потом на референдум. Народ выбирает, какую республику он хочет иметь. По его словам, многие не хотят президентской республики, ибо в прошлом военные действия начинались, как правило, после президентских выборов.

Вскоре он переменил свое мнение, в Таджикистане были восстановлены атрибуты президентской власти. Эмомали Шарифович, повторюсь, по сей день президент.

Очень просился Рахмонов к Ельцину в Москву, поскольку ситуация действительно тяжелейшая, муки в городе осталось на три дня. Кроме того, как мне успели сообщить, пошли постоянные разборки в самом Душанбе, каждый день 10–15 трупов. Положение, которое несколько месяцев назад казалось более-менее стабилизировавшимся, опять выходит из-под контроля. В депеше в Москву я обозначил возможность короткого рабочего визита Рахмонова для встречи с Ельциным, сильно сомневаясь, что получится. Самадов прилетал в Москву специально для встречи с Черномырдиным, так тот его проволынил несколько дней и не принял. Потом и зампремьера отказался от встречи: «Нечего летать, пока не позвали, захотели независимости, так ешьте ее».

На этот раз Рахмонов согласился, наконец, на мою поездку в Тегеран для переговоров с оппозицией. Долго он противился, не лежала у него к этому душа, что вполне объяснимо: неровен час, придется делиться властью. Но в Москве твердо исходили из того, что без такого, безусловно, трудного шага спокойствия в Таджикистане не достичь. Риск возобновления полномасштабной гражданской войны снят не будет. Сегодня-то видно, как дальнейшее развитие Таджикистана вернуло всё на свои места.

Попросил его, чтобы был отменен указ, который объявлял оппозиционеров государственными преступниками, но уж на это он никак не согласился. Я предупредил, что для России этот указ не имеет значения, если переговоры состоятся в Москве, то мы их арестовывать не будем. И еще: могу ли я сказать оппозиции, что Рахмонов лично гарантирует безопасность их приезда в Москву? Он мне такую гарантию дал (она была встречена затем оппозиционерами в Тегеране крайне скептически, нам пришлось принимать свои меры). Под конец Рахмонов устроил еще и дастархан, знаменитый таджикский стол.

В логово оппозиции. Теперь пора в Тегеран, поскольку пришло подтверждение от специального представителя Генсека ООН по таджикскому урегулированию, что нас там ждут лидеры ОТО. Здесь нужно пояснить. Когда этот представитель – Р. Пирис-Бальон обсуждал со мной вопрос о месте будущих переговоров, я почувствовал, что он не будет отстаивать Москву. Мол, этого не хочет оппозиция, она предпочитает Тегеран или Исламабад, в крайнем случае, Женеву. Цеплялся и за то, что в Душанбе согласны проводить переговоры в любом месте. Тогда я предложил такой ход: скажите оппозиции, что я прилечу к ним в Тегеран, как они того всячески добиваются, если они согласятся на Москву как место для переговоров. В сообщении оппозиционеры подтвердили встречу в Тегеране, но прямого согласия на Москву не последовало. Сказал министру, что возможны напрасные хлопоты, Москву они могут не дать. Решили, что все равно лететь надо, инструкция к поездке утверждена президентом.

Тегеран мне с первого взгляда не понравился, со второго – еще больше. Город серый, бетонный, бедный. Не представлял, что Иран продолжает катиться вниз, что десять лет революции – это десять лет обнищания. Из процветающего государства, имевшего золотых запасов на 24 миллиарда долларов, Иран превратился в страну полунищую, с огромным, быстрорастущим населением. Стражи исламской революции обливают соляной кислотой женщин, если они одеты не по форме, врываются в жилые дома, проверяя, нет ли там нарушений законов ислама.

Впервые узнал, что революцию в 1979 г. начали здешние коммунисты в полном соответствии с московскими канонами. Позднее вставал даже вопрос о вводе наших войск в Иран, помешал тот факт, что мы уже влезли в Афганистан. А потом начались конфликты между теми иранцами, кто сделал удачную революцию, и теми, кто приехал из Москвы. И пошло-поехало. Сначала ссоры в своем кругу, потом апеллирование к муллам, которые спокойно все выслушивали, а затем хомейнисты перещелкали их, как цыплят, и сами пришли к власти по их глупым головам.

Все это рассказал мне посол Сергей Михайлович Третьяков, произведший очень хорошее впечатление. Он добавил, что Москва не слушала никого, ни МИД, ни ближних соседей (так мы именовали внешнюю разведку). На Международный отдел ЦК КПСС на Старой площади революционеры выходили напрямую.

Министру иностранных дел Али Акбару Велаяти я старался внушить, что Россия проводит сбалансированную политику, опровергал его утверждения, что мы ориентируемся только на Запад. Нам нужны все азимуты. Иран нам очень важен и как сосед, и как партнер по межрегиональному сотрудничеству. Оно может сделать более сбалансированным и международные отношения. Тем самым давал понять, что региональное сотрудничество и есть тот инструмент, который может сдерживать гегемонию Соединенных Штатов. Конечно, персы говорили о своих обидах: не сделали то, что обещали по Каспию, не советуетесь по Таджикистану и т.д. Заканчивали, однако, как правило, на конструктивной ноте. Из коллекции удачных фраз: в ответ на мои довольно банальные слова «соседей не выбирают» директор департамента МИД Ирана выразился изящно: «Даже если бы у нас был выбор, мы выбрали бы Россию».

В ключевом для нас таджикском вопросе у иранцев произошел некоторый перелом. В первые месяцы смуты в соседнем Таджикистане они были весьма активными: первыми открыли посольство, их дипломатов замечали раздающими деньги таджикам. Тегеран был явно не прочь посадить в Душанбе послушное ему правительство. Возможно, у них это вышло бы, но в дело, хотя и с опозданием, вступила Россия. Не отказываясь окончательно от перетягивания Таджикистана на свою сторону, персы намеревались теперь помочь близким к ним по духу деятелям сохранить влияние в стране. А это оказалось невозможно без достижения модус вивенди с правительством. Тут наши интересы стыковались: и нам, и иранцам необходим был компромисс между таджикской оппозицией и правительством. В отсутствие переговоров маячила вероятность длительного военного противостояния. В этой связи я настойчиво требовал прекращения обучения на территории Ирана части боевиков ОТО.

Первый контакт с оппозицией состоялся в иранском МИДе, встречу открыл Велаяти. До этого он обещал нам следующее: иранцы выступят за Москву как место первой встречи таджикской оппозиции и правительства Душанбе при том понимании, что Тегеран примет у себя вторую такую встречу. Я согласился, нет смысла постоянно держать у себя груз переговоров.

Оппозиционеры пришли вчетвером: два исламистских лидера – Ходжи Акбар Тураджонзода, руководитель группы, и Мухаммад Шариф Химматзода, и два демократа – Отахон Латифи, единственный, кого я знал, ибо он был в свое время корреспондентом «Правды», и Абдунаби Сатторов, доктор филологических наук, в прошлом профессор таджикского университета.

Они показались мне людьми, с которыми можно нормально разговаривать. Слегка, как водится, блефовали. Уверяли, что могли бы свергнуть правительство вооруженным путем, но не делают этого, поскольку гражданская война может уничтожить таджиков как нацию. Тут же добавляли, что ни одна из сторон не может добиться военного превосходства. Даже если одна из них временно выиграет, вторая с этим никогда не смирится.

Главное, мы получили согласие оппозиции начать прямой разговор с правительством в Душанбе. До сих пор они отказывались от этого под высокомерным предлогом, что не хотят разговаривать с теми, кем управляют, а будут говорить напрямую с русскими. Кстати, отвечал я на это так: если бы Россия являлась хозяйкой в Таджикистане, диалог с оппозицией уже шел бы полным ходом.

У нас с Хакимовым была заготовлена одна задумка – перетащить проведение встреч с оппозицией в посольство, на нашу территорию. Помимо всего прочего мы бы избавлялись от излишней иранской опеки: заместитель министра Ваизи на первой встрече сидел вместе с таджиками. Когда дело в иранском МИДе шло к концу, сказал, что мы хотим продолжить разговор, и я приглашаю таджикских представителей в посольство России. К некоторому нашему удивлению, Акбар сразу же ответил: приедем обязательно.

На следующий день мы всё гадали, приедут или нет, тем более, что таджики запаздывали. Потом они объяснили, что иранцы жали на них, чтобы они к нам не ехали. В посольстве мы хорошо их приняли, накормили обедом, показали зал, где проходила Тегеранская конференция 1943 г. Если на встрече в иранском МИДе на наше предложение начать переговоры с представителями таджикского правительства в Москве они ответили уклончиво, то в посольстве они вполне определенно согласились на первый раунд переговоров в российской столице.

С их стороны было сказано немало слов насчет того, что они полностью признают геополитическое значение России, тепло вспоминают о том времени, когда мы жили в одной стране, а Акбар даже упомянул, что его отец воевал за СССР. Была выражена благодарность российскому МИДу за эту встречу в Тегеране, хотя в не меньшей мере благодарить надо было Рахмонова и Каримова.

Фактически сразу же они написали письмо Р. Пирис-Бальону с выражением своего согласия на Москву, а я информировал обо всем Душанбе и Ташкент.

Нужны ли переговоры? Сложности пришли с неожиданной стороны. Порадовался я двум новостям: первая, что, встречаясь с госсекретарем США Кристофером во Владивостоке, Козырев вроде бы откровенно сказал ему, что мы можем быть с американцами либо равноправными партнерами, либо никакими. И вторая, что по дороге домой он заехал в Душанбе, где собрал министров иностранных дел среднеазиатских государств.

Каково же было мое изумление, когда, рассказывая нам в МИДе о своей поездке, он вдруг начал говорить, что политический диалог с оппозицией сейчас не так уж и нужен. Таджики в Душанбе не хотят садиться за переговорный стол, их поддерживают узбеки, вернее, хотят, но позже. Сейчас самое главное – заняться таджикскими внутренними делами, прежде всего экономическими. Было ясно, что настропалили его в Душанбе, где Рахмонов еще раз попробовал увернуться от переговоров.

На удачу нас было на совещании у министра «много», кроме меня, еще А. Панов, Б. Хакимов и А. Облов, и все четверо в различных тональностях Козыреву оппонировали.

Это уж действительно дальше некуда. Столько месяцев добиваться своего, уговаривать, в том числе через узбеков, Рахмонова, сделать, как написала одна газета, невозможное в Тегеране, вытащив оппозицию в Москву, и все для того, чтобы самим отказаться от переговоров. Министр, надо сказать, с нашими аргументами согласился быстро.

Потом началось тоже нелегкое дело. Таджики настроились после разговоров с Козыревым на один сценарий, а тут звоню я и вытаскиваю их на прежний путь. Они твердят: разве Козырев не сказал, что договорились отложить переговоры. С премьером Самадовым я использовал последнюю карту: вы сейчас просите денег, но мы не можем позволить такого положения, при котором Россия одной рукой дает рубли, а другой получает пощечины. Не очень складно по-русски, но понятно.

На следующий день раздается звонок по ВЧ (советская связь работает), на трубке Рахмонов. Ему я, естественно, ни слова не сказал насчет увязки денег с переговорами. Наоборот, соединился по другому телефону с Дубининым, министром финансов и так, чтобы было слышно по ВЧ, попросил его выделить Таджикистану наличность. С Дубининым мы сговорились накануне, что задержим выплату, причем я ему честно сказал: у меня, Сергей Константинович, нет на этот счет разрешения, действую по большевистской сознательности. Дубинин вник в ситуацию и на день-два деньги задержал, хотя уже было распоряжение Черномырдина.

Без такого «сговора», возможно, ничего бы не получилось. В те дни в Таджикистане убили зампремьера Моеншо Назаршоева, горного бадахшанца, который как раз должен был возглавить делегацию в Москву. Рахмонов заявил на митинге, что он не сядет разговаривать за одним столом с убийцами, обвинив в преступлении оппозицию.

Накат против переговоров оказался, вообще, сильный. Приводились доводы, что никого тегеранская оппозиция не представляет, хотя имена тех, с которыми мы разговаривали, были согласованы с таджиками и с узбеками и утверждены в Москве.

Имелся и другой аргумент: Абдулло Нури, верховный лидер исламистов, якобы дезавуировал своих тегеранцев. Спрашиваем, откуда это взялось? Ответ: военные перехватили сообщение. Мы: покажите, они: не можем, и перехват так и не был представлен. На поверку выясняется, что заявлений такого рода со стороны Нури нет, все наоборот, он поддерживает встречу в Москве.

Но и эти темы я с Рахмоновым затрагивать не стал, упирая больше на то, что переговоры, имеющие целью национальное примирение в Таджикистане, еще больше повысят его авторитет. И услышал такие слова: «Вы самый уважаемый в Таджикистане человек, а для меня, вообще, самый дорогой, и только из уважения к Вам я направляю в Москву делегацию». Восток в полном блеске.

Как на грех, я должен был улетать в Париж на международную конференцию, где было запланировано мое выступление. Дотянул до последнего, опасаясь осечки в таджикских делах. Уже во Франции узнал, что Рахмонов не подвел. Но теперь начали тянуть таджики с той стороны. Это волновало меня меньше: если они сорвут переговоры, то вся ответственность ляжет на них, МИД и о таком варианте предупреждал.

Позже узнал, что Туранджонзода не капризничал. От своих людей в Таджикистане и от иранцев до него доходили сведения, что в Москве его могут убить. Скорее всего, его запугивали, пытаясь в последний момент помешать московским переговорам. Изобретательный Хакимов уговорил министра выдать двум исламским лидерам на короткий срок российские дипломатические паспорта – случай беспрецедентный в нашей практике.

Дело усугубилось также тем, что именно в этот момент наши военные начали предпринимать собственные инициативы по политическому урегулированию, неизвестно, кто их на это уполномочивал. Одновременно было объявлено об учениях миротворческих сил России, Узбекистана и Таджикистана с танками и самолетами, да еще вблизи «Тигровой балки», уникального таджикского заповедника. Правда, после учений Грачев заявил, что решение таджикской проблемы может быть только политическим.

Так что, когда 5 апреля 1994 г. в Москве начались таджикско-таджикские переговоры, это был действительно прорыв. Наблюдатели на них представляли ООН, Россию, Афганистан, Иран, Узбекистан, Казахстан, Киргизию, Пакистан. На начальной церемонии министр Козырев предупредил: «В России не поймут, если одна из сторон покинет переговоры и возьмется за оружие». Это стало камертоном на весь длительный процесс.

Спады и подъемы. Переговоры – их второй раунд состоится, как и договаривались, в Тегеране (июнь того же года), а третий – в Пакистане (сентябрь) – так и пойдут со спадами и подъемами и под аккомпанемент боевых действий. Ни та ни другая сторона, несмотря на декларации, длительное время не отказывалась от силы как решающего средства воздействия на противника. В том числе для того, чтобы усилить свои переговорные позиции. Оппозиция прибегала к террористическим актам даже в отношении наших военнослужащих.

Очередная острая ситуация сложилась в августе 1994 г. В интервью «Интерфаксу» я описал ее следующим образом: «Таджикская оппозиция вновь перешла от политических методов достижения своих целей к военным действиям. Она использует терракты, ведет “засадную войну” и – в ограниченных масштабах – прямые боевые действия. В них принимают участие арабские наемники. (Среди наемников были замечены небезызвестные Хаттаб и Басаев. В 1994 г. их удалили по настоянию Ирана, не желавшего пускать арабов или чеченцев в регион, который он считал своим.) Оппозиция объясняет смену тактики тем, что якобы в Таджикистане не в должной мере осуществляются политические преобразования. Но межтаджикский конфликт не имеет военного решения. Если оппозиция недовольна тем, как проходит политический процесс, ей следует использовать другие рычаги. А они есть. Это и ООН, и западные страны, и Россия, наконец. Но с Москвой оппозиция сейчас почти не разговаривает. Она встала, что называется, на тропу войны. Чувствую себя лично обманутым. В марте текущего года, когда я уговаривал в Тегеране лидеров оппозиции приехать в Москву на первый раунд межтаджикских переговоров, они заявляли, что могли бы свергнуть правительство вооруженным путем, но не делают этого, поскольку гражданская война способна уничтожить таджиков как нацию.

Чтобы избежать второго витка гражданской войны в Таджикистане, необходимо немедленно оформить договоренность между правительством и оппозицией о прекращении огня, пусть даже на временной основе. Власти в этом случае могли бы объявить амнистию, в частности, пойти на освобождение политических заключенных (в Таджикистане их немногим более 20 человек), что, кстати, они уже обещали.

Россия, со своей стороны, будет стремиться ускорить возобновление переговоров между правительством и оппозицией. Российские пограничники, кто бы что ни говорил, тщательно несут охрану таджикско-афганской границы, а это 1400 километров. Наши войска не вмешиваются во внутреннюю борьбу между правительством и оппозицией. Если бы не постоянное воздействие России, то трудно сказать, были бы в Таджикистане новая конституция, президентские выборы и т.д. Это все делается в честном взаимодействии с таджикскими властями и с постоянным акцентом на политическое урегулирование. Только демократические преобразования способны вывести Таджикистан из нынешнего состояния. Все остальное ведет назад – либо в Средневековье, либо в недавнее коммунистическое прошлое. Ни то ни другое уже невозможно. (Это я много на себя взял!) Ни клановость, ни партийная оболочка не могут обеспечить долгосрочного выхода из положения. Таджикское руководство делает довольно заметные шаги на пути внедрения элементов демократии. Так, новая конституция значительно лучше прежней. Да и президентские выборы – вещь нужная. Важно только, чтобы они проходили на альтернативной основе».

ООН. Параллельно провел встречу в Москве с Р. Пирис-Бальоном, пытаясь убедить его как можно скорее поехать в Душанбе. Тот не возражал, но ратовал за то, чтобы отложить президентские и парламентские выборы, намеченные на 25 сентября, поскольку оппозиция считает, что слишком много таджикских беженцев еще не вернулось на места прежнего проживания. Посоветовал ему ставить эти вопросы перед правительством, в том числе от имени оппозиции. Но, прежде всего, необходимо прекратить огонь: каждый конструктивный шаг правительства в условиях продолжения боевых действий может быть расценен как сделанный под давлением. Упрекнул Р. Пирис-Бальона в том, что он уже давно, с января, не был в Душанбе. С оппозицией он встречается, а в столицу не ездит.

Прямо сказал, что в позиции ООН имеется некоторый перекос, который Р. Пирис-Бальон должен исправить. Даже если ООН недовольна действиями правительства, то после свертывания переговорного процесса останется очень мало шансов на достижение каких-то политических результатов.

То, что с самого начала к таджикскому урегулированию мы смогли привлечь Организацию Объединенных Наций, стало большим плюсом. Это придало особый характер всему процессу. И Генсек ООН Бутрос Гали, и его представитель в Таджикистане Пирис-Бальон симпатизировали больше оппозиции, чем «прокоммунистическому правительству», хотя коммунистического в нем точно ничего не было. На этот дисбаланс мы не стеснялись обращать внимание и в закрытых беседах, и публично. Но, в целом, ООН и ее военные наблюдатели – мы долго пытались их привлечь, и это удалось сделать в октябре 1994 г. – сыграли, безусловно, положительную роль.

Когда встречаемся – все реже! – мы, бойцы тогдашней команды, вспоминаем, в каких условиях приходилось работать. И чаще бывало труднее не на таджикском фронте, а на своем, внутреннем. В первые месяцы демократической России никому не было дела до Таджикистана. Дальше пошла чехарда, когда каждый был не прочь тащить в свою сторону. Многие демократы вообще призывали не тратить силы и бросить Таджикистан.