Текст книги "В разные годы. Внешнеполитические очерки"

Автор книги: Анатолий Адамишин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 42 страниц)

Не позаботились российские беловежцы ни о Крыме, незаконно переданном в украинское административное управление Хрущевым, ни о правах миллионов русских людей, оставшихся без Родины, ни о справедливом разделе имущества, ни о долгах, взаимных расчетах и т.п.

Известно, что в августе 1991 г. пресс-секретарь Ельцина П. Вощанов публично заявил, что Россия может поставить вопрос о пересмотре границ с теми республиками, которые не подпишут Союзный договор. В первую очередь речь шла об областях, населенных преимущественно русскими: Крым, Донбасс, северные области Казахстана. На следующий же день Ельцин отказался от этого, заняв позицию в пользу нерушимости границ. По одной из недавно опубликованных версий, сделал он это под давлением американцев (Дейли мейл. 21 февраля 2015 г.). Это похоже на правду: в США думали, как всегда, о себе, тревожась за судьбу ядерного оружия. Однако главной причиной была немедленная негативная реакция Киева и Алма-Аты. Сторонники Ельцина защищают его позицию, ссылаясь на то, что выдвижение взаимных территориальных претензий могло бы привести к войне между республиками и даже обмену ядерными ударами. В этом, безусловно, есть своя логика. Но последующая история показывает, что ни переделки границ (Крым!), ни войн избежать не удалось.

Многое из того тяжелого и драматического, что переживаем сегодня, имеет истоком Пущу. Войны в Грузии и на Украине есть нагнавший нас через четверть века дефектный распад Союза. И дальше…

Даже насчет ядерного оружия отделались общими словами: те, кто собрался в Пуще, просто не знали, где оно находилось. На Западе с большой тревогой были восприняты слова Кравчука, сделанные на следующий день после Пущи: ядерных кнопок теперь будет три.

На переговорах с итальянским президентом в Риме Ельцин уверял, что все тактическое ядерное оружие находится на российской территории. В это время на Украине было 2600 боезарядов такого оружия (Красная Звезда. 13 января 1993 г.). Вывоз тактического ядерного оружия с Украины в Россию пошел с начала 1992-го, был распоряжением Кравчука приостановлен в марте того же года и после удовлетворения некоторых украинских требований завершен в мае 1992 г. Добавлю, что уже в 2010 г. Шушкевич доказывал мне вопреки арифметике, что, отводя от себя удар, Центр основное количество ракет стратегического назначения держал в Белоруссии.

Создание аморфного (и добавлю: спорного с точки зрения конституционной легитимности) СНГ надолго оставило многие вопросы открытыми.

Имея впоследствии по роду службы дело с практикой, царившей в СНГ в первые годы его существования, с горечью видел, сколько неоправданных подарков было нами сделано партнерам по Содружеству. Техника была отработана быстро: если в тупик заходили переговоры на уровне экспертов, где трудно было рассчитывать на неоправданные уступки (если, конечно, эксперты не давали себя убедить «аргументами», как тогда называли взятки; к сожалению, случалось и такое), младшие, хотя теперь и независимые, братья обращались на самый верх в Москву и за вербальную лояльность получали материальные льготы. В Белоруссии, долгие годы находившейся на дотации у России, была присказка: «Нефть в обмен на поцелуи». В Кремле охраняли СНГ как оправдание ухода в небытие СССР. Содружество должно было демонстрировать, что оно живо, и мы платили за воздух, за пустые декларации. Их плодили в огромном количестве: из нескольких сотен подписанных документов реально работали единицы.

Эти проблемы надеюсь описать подробнее.

В те дни один из американских советологов, Стивен Коэн, предсказал в разговоре со мной скорую гражданскую войну в России. Ответил ему: мы столько раз предвещали гибель капитализма, что вам простительно ошибиться однажды. Не прав оказался Коэн и в оптимистичном своем предсказании: он утверждал, что через пять лет СССР восстановится.

Самого страшного удалось избежать: из кризиса Россию вытащили реформаторы во главе с Егором Гайдаром. Но есть много признаков того, что предпосылкой их реформ была такая Россия, которая избавлялась от тех, кто считался бременем. Отказ от Союза был, так сказать, заложен в проект. Когда встанем на ноги, другие вернутся. Поскольку план совпадал с «антисоюзной» (вернее, антигорбачевской) направленностью Ельцина, российский президент не побоялся доверить гайдаровцам экономику. Наряду с этим втайне лелеяли, наверное, надежду, что США и их союзники осознают, насколько важно для них мирное и демократическое развитие России, и окажут ей существенную помощь, своего рода римейк плана Маршалла. Этим надеждам не суждено было сбыться.

Отмечу, поскольку об этом, как правило, забывают, что начинали не на пустом месте: за годы перестройки уже появились первые компоненты рынка, был принят целый ряд вполне рыночных законов. С этой базы «младшие научные сотрудники», как высокомерно назвал их Черномырдин (у Виктора Степановича масса более удачных высказываний), сделали большой шаг вперед. Достаточно упомянуть такое достижение, как узаконивание частной собственности на землю.

Не берусь судить, была ли шоковая терапия единственным выходом из положения. Оно в самом деле было в начале 1992 г. крайне тяжелым. Тогда была в ходу невеселая фраза: «Как могут пенсионеры помочь реформе? Умерев». Но, может быть, выход из кризиса стал бы менее болезненным, если бы удалось сохранить единое государство? Во всяком случае, очевидно, что шоковую терапию подгонял страх перед коммунистическим реваншем, который мог предъявить счет также и за развал Союза.

Цена спасения оказалась в итоге очень велика, но гражданской войны в России удалось избежать. За это честь и слава реформаторам. Но родился миф насчет «бескровного» роспуска СССР, как будто кровавые конфликты в Таджикистане, Нагорном Карабахе, Чечне, Приднестровье, Грузии, Киргизии не идут в счет. А миллионы русскоязычных, живших за пределами России и в одночасье оказавшихся без Родины? Цифры назывались тогда разные, от 20 до 26 миллионов. Потом считать стало сложнее, ибо развернулась миграция, по большей части внутренняя.

Академик Николай Петрович Шмелёв (с ним мы дружили с университета) впоследствии привел цифры: 70–80 процентов населения России оказались у черты бедности или за ней. Объявляя об отпуске цен, Ельцин обещал, что они увеличатся не более чем в два раза. На деле они выросли в 10–15 раз и более. В глубокую яму рухнуло народное хозяйство: по такому показателю, как ВВП, на уровень 1991 г. вышли только в 2008-м. Лишь в 2007 г. сравнялись с последним советским уровнем реальные денежные доходы населения.

Егор Гайдар считал: в конце 1993 г. после принятия Конституции и «политической консолидации власти» можно было «форсировать системные реформы, остановить инфляцию, запустить процесс восстановительного роста. Развитие событий пошло по другому сценарию, реформы продвигались медленно и растянулись на годы»[132]132
  См.: Гайдар Е. Власть и собственность. С. 202.


[Закрыть]. Очевидно, что одна из основных причин этого – неурегулированность внутриполитических проблем, все та же борьба за власть.

«Младотурков» после их героической победы над кризисом недолго держали в правительстве.

Визит Б. Ельцина. 19 декабря 1991 года, мне 57 лет, я посол в Италии, не знаю, правда, какого государства, ожидаю на аэродроме Бориса Николаевича Ельцина. Формально он приглашен как президент РСФСР, республики внутри Союза. Фактически приезжает как глава новой страны: СССР уже одиннадцать дней как «раскассирован».

К добру ли смена власти на самом верху? Это сейчас, почти четверть века спустя, я расставил для себя точки над i. А тогда в непривычном круговороте событий случалось метаться от одной крайней оценки к противоположной. Принципиальный отказ Горбачева от насилия воспринимался как «мягкотелость». Не убеждала его политика постепенного реформирования советского социализма. Он представлялся абсолютно не поддающимся реформам. Лишь затем пришло понимание: можно, можно было внести кардинальные коррективы. Критерий истины – практика. Худо-бедно, но страна смогла перейти в конечном счете в новое состояние. У Горбачева, если бы ему не помешали, это получилось бы не хуже.

Были среди моих друзей те, кто не захотел работать с новой властью, и те, кто перешел под руку российского президента, пустив гулять фразу: «Самые умные – за Ельцина!»

Приехавшие накануне визита «россияне» (теперь их уже не назовешь товарищами, а господами – язык не поворачивается) уверенно стоят на своем: союзного МИДа больше не существует, посольства – российские, послы – российские, а с остальными республиками – членами СНГ разберемся.

Организационные хлопоты (их масса, ибо о визите в посольстве узнали в последний момент) не заглушают тревожные мысли. Их точно выразил вновь появившийся музыкальный кумир, Юрий Шевчук: «Что же будет с Родиной и с нами?»

Нынешний визит, так или иначе, надо вытягивать: Ельцин не Ельцин, но это Россия. Не идти же на поводу у некоторых итальянских чиновников, откровенно не желающих сотрудничать. Они не привыкли к тому, что все делается второпях.

Тем более что своеобразное «добро» мы получили. Сергей Тарасенко, помощник министра Шеварднадзе, позвонив по закрытой связи, установленной на время визита Ельцина, напутствовал: «В ближайшие два дня, Анатолий Леонидович, поработайте как следует». Значит, в союзном МИДе не хотят портить Ельцину обедню. Поддержал он меня и по существу: «Идущие от вас сообщения попадают в точку».

Это был второй, краткий приход Шеварднадзе в МИД (ноябрь-декабрь 1991 г.). В конце 1990-го он подал в отставку с поста руководителя внешнеполитического ведомства, пророчески предупредив о готовящейся попытке установить диктатуру. Из Рима, где был послом, направил ему личную телеграмму с пожеланием одуматься. Его помощник, будущий министр И. Иванов, передал мне ответное теплое послание Э.А., но на его решение мой призыв, естественно, не повлиял.

Радикализм и решительность Ельцина, его призывы к быстрейшему переходу к рынку и демократии казались выходом из тупика. Нельзя было не видеть вместе с тем, что Ельциным движет жажда власти, настораживали его разрушительный инстинкт, бьющий сверх краев популизм. Цинично звучали из его уст слова о потерпевшем поражении «коммунистическом эксперименте, который был навязан нашему народу». Как будто сам он не принимал активного участия в этом самом эксперименте и не навязывал его.

Уже в беседах в Риме резанули его высказывания типа: «Что итальянский фашизм, что советский коммунизм – одно и то же». Одни итальянцы радостно поддакивали, другие отворачивались.

И в дальнейшем у Бориса Николаевича были высказывания, которые коробили. В июне 1992 г., выступая перед обеими палатами американского Конгресса, он вызвал бурные аплодисменты, заявив: «Повергнут идол коммунизма, который распространял повсюду ненависть и насилие, и он больше никогда не поднимет голову». Ну чем не рейгановская «империя зла»?

Оправдывая «исторически неизбежный» распад СССР, Ельцин уверял, что в Беловежье был избран «самый мягкий вариант» и «дальнейший мирный процесс будет без единой кровинки». Он убеждал итальянских руководителей, что через 10–15 лет «успокоятся чувства национальной неадекватности, начнется обратная интеграция, к которой примкнут в какой-то форме даже прибалты».

В отличие от своих чиновников средней руки президент Франческо Коссига прекрасно понимал диспозицию. Он поселяет Ельцина в Квиринальском президентском дворце, ему вручают орден, которым награждаются только главы государств. И дальше все в том же ключе, чтобы upgrade, как выражаются в авиакомпаниях, визит. Люди Коссига доверительно рассказывают мне: когда ему возражают, что Ельцину это не полагается по чину, тот ссылается на юристов-иезуитов. Те считают, что право есть не столько юридическая абстракция, сколько категория, основанная на фактическом положении вещей.

Часто я вспоминал эти слова, видя, как коренным образом меняют свою позицию «западники», переступая через вроде как юридически закрепленные постулаты. Наглядный пример – действия НАТО в Югославии. Да и мы впоследствии «разбили американскую монополию на нарушение международного права». Так выразился после Крыма один из российских экспертов.

В итоге Ельцин получил все, что хотел: признание России де-факто с обещанием до конца года признать де-юре; ее поддержку в Совете Безопасности ООН в качестве постоянного члена; перевод на Россию 80 процентов кредитов, соглашения о которых подписаны с СССР; подтверждение наиболее крупных контрактов со стороны «грандов» итальянской промышленности – ЭНИ (нефтегазовый концерн), «Фиата», ИРИ (финансово-промышленный холдинг со значительным участием государства), «Феруцци-Монтэдисон» и другие.

Руководители этих компаний выходили от Ельцина буквально ошарашенные. Он разговаривал с ними в решительном, даже командном тоне. Помню, как хозяин «Фиата» Джованни Аньелли, первый человек в Италии, говорил мне взволнованно картавя: «Посол, то, что требует Ельцин, невозможно сделать в названные им сроки по чисто технологическим причинам». Слегка злорадствуя, я отвечал: «Сроки вам определены – действуйте». Ни они, ни я не могли предположить, что за решительностью не всегда следуют конкретные дела. (Мы вели тогда переговоры с «Фиатом» о продаже ему от 30 до 49 процентов акций им же построенного АвтоВАЗа. Дело было на мази, но, увидев то, что происходило у нас в стране после развала Союза, итальянцы дали задний ход.)

Посольство, естественно, старалось показать Италию в лучшем виде. А по торгово-экономическим отношениям с нами она была тогда на втором месте после Германии. Плотными были и политические контакты. Италия первой из стран НАТО заключила с СССР (декабрь 1990 г.) Договор о дружбе и сотрудничестве. И даже встречу Ельцина с папой Войтылой удалось организовать с помощью Коссига и Андреотти.

Отмечу, кстати, какую роль могут играть моменты протокольного порядка. По программе Ельцин должен был давать заключительную пресс-конференцию в Квиринале. Мы предложили перенести ее на свою территорию, на виллу посольства Абамелек. Оставшееся до отъезда время он там и провел. В ходе импровизированного ужина мы, посольские, получили возможность в несколько голосов донести до него мысль о необходимости сохранить костяк дипломатических кадров, не допустить ухода квалифицированных специалистов. Чиновники тем и хороши, что будут работать на то руководство, которое сейчас у руля.

Настроения насчет разгона советского МИДа были тогда сильны в окружении российского президента, да и сам Ельцин произнес доблестную фразу, что МИД СССР он сохранит, но в десять раз сократит. (29 ноября 1991 г. Государственный банк объявил о прекращении выплат союзным учреждениям, включая армию и администрацию президента, т.е. Горбачева. Потом Ельцин отпустил вожжи, оттянув ненадолго банкротство Союза.)

Наши увещевания, кажется, имели какой-то эффект: Ельцин попросил созвать назавтра коллектив посольства, чтобы поблагодарить от его имени за работу и передать, чтобы никто не волновался: «Все будет решено демократически, по справедливости». Эту фразу аудитория встретила смешками.

«Разъяснительную работу» стремились проводить и с министром иностранных дел России Козыревым. Я знал его раньше, но в новом качестве видел первый раз. Андрей производил впечатление человека достаточно грамотного. Когда он спросил меня, как ему реформировать МИД, я посоветовал оставить основной контингент союзного министерства. Назвал двух людей, которые ему могут быть полезны в «реформации», – Алексея Глухова и Валерия Кеняйкина. Козырев говорил, что самые большие сложности возникнут со старшим начальственным составом, что и произошло. Но первые свои коллегии на Смоленской площади он проводил совместные, обоих МИДов, союзного и российского.

На пресс-конференции Ельцин сказал, что Яковлев и Шеварднадзе написали ему письмо, в котором заверили, что в оппозицию к новой власти переходить не собираются. Плюс к этому во время беседы с премьером Андреотти Ельцин подчеркивал, что по отношению к Горбачеву «всё будет очень уважительно». На свои встречи Борис Николаевич меня не брал, но «болевшие» за меня итальянские коллеги шепнули, что Андреотти отметил «взвешенность и патриотизм» посла в Риме. Ельцин ответил, что российское руководство питает к нему доверие. Лакмусовая бумажка – поведение в ходе августовского путча. Если 42 советских зарубежных представительства заняли не очень благовидную позицию, то посольство в Италии, по словам Ельцина, «быстро сообразило что к чему». (Смазал общую картину Бобылев, консул СССР в Генуе: за выбор в пользу путча он был отозван.)

Окончательно определиться насчет дальнейшей жизни мне помог телефонный разговор по той же закрытой связи с Шеварднадзе. Как бы угадывая мои сомнения, он сказал: если будет предложение продолжить работу, не отказывайтесь. Его мнение имело тогда для меня большое значение. Четыре года я проработал его заместителем и могу с уверенностью повторить за Горбачевым: Шеварднадзе был хорошим министром, он честно работал на перестройку. Другой вопрос, что случилось позже, когда он стал президентом Грузии.

Заглушая чувство тревоги и боли от происходящего со страной, все это неспокойное время я много мотался по Италии, выступая перед предпринимателями и призывая их идти в Россию. (Подсчитал однажды особенно напряженный вояж, оказалось, за полтора дня намотал на машинах и самолетах около двух тысяч километров.) Исходил из того, что главная задача российской внешней политики – постараться отовсюду выжать максимум для того, чтобы страна скорее вышла из экономической разрухи. За дефицитом аргументов пускался во все тяжкие: «Когда в XVI веке Фьораванти собирался в Московию, многие, наверное, ему говорили, куда ты, Аристотеле, там же снега, дикость. Он тем не менее решился. Сейчас все знают, кто такой Фьораванти, Кремль построен на века, но никто не помнит тех, кто его отговаривал». В общем-то, мои призывы встречали отклик: да, надо рисковать, иначе немцы и японцы захватят все. Но очень уж тяжело стало работать в России, говорили мне, слишком многих надо «подмазывать».

Работа моя облегчалась весьма благожелательным отношением со стороны президента Франческо Коссига и премьера Джулио Андреотти.

Словами и делами Андреотти доказывал, что отношения с СССР, а потом и с Россией находились под особым контролем правительства. Только Германия предоставляла нам тогда кредитов больше, чем Италия. Капиталов у итальянцев хватало. Во время поездки в Падую рассказали мне, что в одной только этой северной провинции в банках и сберегательных кассах лежит денег больше, чем весь государственный долг бывшего СССР. Андреотти не раз говорил об ошибке, которую совершил Запад, когда долго тянул с помощью Горбачеву, в конце концов отделавшись добрыми советами. Не должны были «западники» и настаивать на скорейшем предоставлении независимости прибалтам. Если бы, по Андреотти, не эти две ошибки, возможно, остался бы Горбачев, сохранился бы Союз.

Насчет прибалтов опять-таки видна пагубная роль США. Они нажали в этом смысле и на западноевропейцев, и на Ельцина. Его поспешность объяснялась не только стремлением ослабить Горбачева, но и потрафить американцам.

Во время драматических событий в Литве в январе 1991-го Андреотти сделал смелое заявление: «Тяжело, конечно, видеть танки на улицах Вильнюса, но есть законы государства, которые нельзя переступать». «Правда» вынесла эти слова на первую полосу.

Близок был подход Андреотти к нашему и во время войны в Персидском заливе.

Любопытно, как старались утешить меня итальянские друзья. «Тебе сейчас кажется, – втолковывал мне Бруно Боттай, третье лицо в итальянском МИДе, – что у вас все рушится. А для нас меняется очень немногое: Россия на том же месте, народ тот же самый. Меняются люди, но это обычное дело».

Новое назначение? Получив в конце декабря 1991 г. кадровый вызов в Москву, поехал туда внутренне подготовленный, хотя закрадывалась мысль: как мне, родом из империи, служить нынешней публике, ее развалившей. Утешал себя словами Боттая: страна-то осталась та же самая, ей и служи, сколько сможешь.

Предложение Козырева оказалось неожиданным: стать его первым заместителем, не прерывая работу посла в Риме. Он пояснил, что, во-первых, надо отстоять МИД от нападок и развала, во-вторых, быть под рукой, если ему придется со всем правительством уйти в отставку. Первый пункт действовал на мои разночинные струны, второй – на амбицию. Дав согласие, я сразу же подключился к работе по реформированию МИДа вместе с Виктором Комплектовым, отозванным с должности посла в США и не знающим, что его ждет дальше, и Игорем Ивановым, послом в Мадриде. Его я предложил специально вызвать из Испании.

Втроем сочинили довольно революционную по сравнению с прошлым схему. Основным звеном вместо отделов и управлений стал, как в царском МИДе, департамент. Ранее такой единицы не существовало. Стараниями людей, пришедших из российского МИДа (порой они просто вытряхивали из кабинетов их «союзных» владельцев), схема была слегка подпорчена, но в основном остается в силе и теперь. Затем уже вместе с новой мидовской верхушкой – Козыревым, Шеловым-Коведяевым, Кунадзе и Мамедовым – внесли в клеточки новой структуры персоналии. Ко мне они, по старой памяти, прислушивались, и целый ряд грамотных работников, которые потеряли свои места в результате реорганизации, удалось сохранить: кого-то направить за рубеж, кого-то оставить на других должностях в министерстве. У меня до сих пор сохранился черкнутый-перечеркнутый лист нового штатного расписания с длинным списком фамилий на обороте.

После ночного бдения над окончательным вариантом схемы наутро улетел в Рим (был последним советским послом, стал первым российским). Оказалось, что зря сидел по ночам. Вызванный в Москву в двадцатых числах февраля 1992 г., узнаю, что штатное расписание МИДа России еще гуляет по секретариатам Бурбулиса, Шахрая, Ельцина. Численность нам сократили до 3 тысяч 200 человек, похерили, и зря, должность статс-секретаря. Иначе имели бы мы по западным образцам постоянного заместителя министра иностранных дел. Он остается на своем месте при смене министра, фигуры у «западников» политической. (Сейчас эта должность восстановлена, но без прерогативы, упомянутой выше.)

А задержались мидовские бумаги из-за внутренней борьбы: кто будет командовать министерством – президент, правительство или парламент. В итоге Ельцин подчинил МИД непосредственно себе, что было правильно. И тогда пошла гонка: в одну ночь был подписаны указ о штатном расписании МИДа и вытекающий из этого целый ряд приказов.

Вызвали меня по поводу, показавшемуся мне странным: предложили быть ведущим на мидовской научно-практической конференции «Преображенная Россия в мире». «В каком качестве? – спрашиваю у Козырева. «Первого зама». – «А указ подписан?» – «Нет, но будет». Снял я неподтвержденный титул с уже готовых программ в последний момент. Мелочь, конечно, но тогдашние нравы – этакая беспечность, если не хуже, характеризует.

Советский МИД – не образцовое заведение, но исполнительская дисциплина там была железная. Теперь же столкнулся с пугающей необязательностью: не отвечают не только простые телефоны, но и правительственная связь. В собственном министерстве ни до кого не дозвонишься. Плюс к этому путаница, непорядок и слабая компетентность. Когда я самостоятельно пытался подтянуть гайки, встречал радостный отклик – люди стосковались по порядку.

Как раз в эти дни шеф разведки Евгений Максимович Примаков поделился со мной: «Серьезные бумаги я в канцелярию президента не посылаю. Если нужно, приношу и докладываю лично. А то теряются к чертовой матери».

Мидовский старший товарищ Юлий Михайлович Воронцов так говорил мне об обстановке, царившей наверху: «Я привык делать дело, а не играть игры, там же сплошное перетягивание каната. За всё берутся, и всё из рук валится. В державные сапоги они еще не влезли». Говорили мы с ним в его огромном кремлевском кабинете: у Юлия было «две шляпы» – представитель России в ООН и внешнеполитический советник президента. От второй Воронцов постарался поскорее отделаться.

На самой конференции – неожиданный поворот. Козырев объявляет, что «аппаратного реванша не будет. Президент и демократические силы в МИДе вовремя распознали его». На следующий день официозная «Российская газета» расшифровала: «Прежние работники МИДа хотели не только сохранить, но и упрочить свои позиции, но это им не удалось». За разговорами о реванше скрывалось стремление, знакомое из революционной истории, заменить специалистов на комиссаров. Отсюда волна неуважительности, а порой и высокомерной грубости к старым кадрам.

В Рим улетаю «неподтвержденным» и в неведении. Невыносимо тяжело видеть, как мордуют старый МИД – ко мне прямо выстраивалась очередь обиженных. Анатолий Гаврилович Ковалев, мэтр, можно сказать, советской дипломатии, в последний момент снят с пробега: хотел на старости лет поехать послом в Швейцарию. И еще, как назло, попал я к юридическим похоронам МИД СССР: все его работники были объявлены уволенными, и должны подавать заявление о принятии в МИД России. Не все согласились на такую процедуру. Старый друг Валера Матисов, плача, объявил мне о своем несогласии проходить подобные унижения.

Результат: отток людей из МИДа усилился. Забегая вперед, приведу слова Ельцина, сказанные в мае 1995 г.: «За два с половиной года из внешнеполитического ведомства ушло около тысячи квалифицированных специалистов», т.е. одна треть. Держался МИД какое-то время на кастовом чувстве, дальше сдал. Сначала уходили те, кого не жалко, потом потянулись вполне грамотные ребята.

Что до меня, то еще через месяц, когда я очутился в Москве в связи с визитом президента Италии Коссига (отголоски бесед Ельцина в Риме!), вызванный мною на разговор Козырев решился сказать, что Ельцин так и не подписал указ о моем назначении. Объяснения его были сбивчивыми: «Сам не понимаю, что там происходит», так что скорее я его успокаивал, мы оба, мол, жертвы смены настроений. А меня самого вроде как утешил Петя Старцев, главный наш «толмач» по итальянскому языку: «Ухожу из МИДа, уж если они Вас не захотели, то это просто саботажники». Признаться, в своей великолепной гордыне не ожидал я такого финала.

Через четыре месяца выясняется, что это еще не финал. Получаю личную телеграмму Козырева: «Появилась возможность реализовать нашу (!) старую задумку о первом заме». Мотивировка все та же – наладить бесперебойную работу МИДа, в то время как министр загружен политической работой дома и за рубежом. Есть и прежняя приманка – какое-то время сочетать обязанности зама и посла. «Было бы полезно Ваше появление в Москве».

Первый разговор в министерстве – с Сергеем Борисовичем Крыловым, новым генеральным секретарем МИДа. Бывает, значит, и правильный кадровый выбор. В 1986–1988 гг. вместе поколесили по африканским странам, развязывая анголо-намибийский узел. А отношения, сложившиеся в Африке, как уверяют британцы, прочны надолго. Сергей беспощаден в оценке: еще немного, и в МИДе некому будет работать. Дисциплина упала, люди не чувствуют уверенности в завтрашнем дне, в Департаменте кадров очередь на уход. Зарплата выплачивается нерегулярно, но мало кого из руководства это волнует. Дело спасают те крепкие ребята, которые возглавили департаменты во время реорганизации, так что МИД – это еще островок стабильности в общем беспределе. Не стоит, чтобы меняли Козырева, говорит Сергей, иначе и то, что имеем, полетит в тартарары.

«Вы стараетесь, сочиняете телеграммы, но здесь мало кто их читает. Во всяком случае, министр просматривает максимум двадцать из нескольких сот депеш, приходящих в МИД. На многих ему пишут “уголки” – краткие аннотации. Главный интерес Андрея Владимировича вне МИДа – политическая жизнь, вот что его больше всего занимает». Сергей находит слова, действующие на мое самолюбие: «Хотя телеграмма Козырева была личной, полМИДа знает о Вашем прилете. В нынешней тяжелой обстановке люди на Вас рассчитывают». В том же духе высказался и Витя Комплектов: «Соглашайся, МИД начал надеяться». В общем-то, я свой выбор сделал. Лишь бы не провели, как в прошлый раз. Козыреву говорю: прошу, чтобы меня принял президент, после чего дам окончательный ответ. Это срабатывает. В августе 1992 г. вызывают в Москву, называя день и час встречи с Ельциным.

Александр Николаевич Яковлев. За день до моего отлета в Москву Яковлев, будучи в Риме, наставлял меня следующим образом: в нынешней ситуации надо поддерживать Ельцина – это наименьшее из зол. Проблемы с ним все те же, включая пресловутые, никуда они не делись и не денутся. Но если начинать против него кампанию, это может открыть дорогу правым типа Жириновского. Они не стесняются говорить на своих митингах, что им потребуется три дня, чтобы разобраться с демократами, причем суды присяжных не понадобятся.

Центров власти Яковлев насчитал четыре: администрация президента, включая Совет безопасности во главе со Скоковым; радикалы – Бурбулис, Полторанин, Чубайс, Козырев; центристы – Вольский, Липницкий, Травкин; правые.

Страны СНГ начинают тянуться к России, сказал он, поощряйте их в этом. На некоторые из них зарятся Турция или Иран, нельзя ничего отдавать понапрасну. В Москве этот совет мне очень пригодился.

Мы были с ним одного мнения, что чем дальше от Беловежья, тем яснее видно, что СНГ было создано не столько для объединения бывших республик, сколько для быстрейшего развода.

Запомнилась горечь, с которой Яковлев говорил о Западе, предавшем перестройку[133]133
  Тридцатого октября 1996 г. в Лондон приезжал Михаил Сергеевич Горбачев, которому была устроена прямо-таки триумфальная встреча. Записал тогда в своем дневнике: «Кроме всего прочего, замаливают грех, что не поддержали его в решающий момент, для ломки коммунистического режима больше подошел Ельцин». «Министров финансов и председателей центральных банков западных стран, – пишет Е. Гайдар, – мало волновало, случится ли в России гуманитарная катастрофа, начнется ли на постсоветском пространстве гражданская война по югославскому сценарию. Их заботило другое: кто будет платить по советским долгам». (Гайдар Е. Власть и собственность. С. 171.)


[Закрыть].

Яковлев, как и было им заявлено, перешел на службу к новой власти. Вскоре он был назначен председателем Комиссии по реабилитации жертв репрессий.

Борис Николаевич. Приемная президента довольно голая, только висит деревянная резьба, изображающая Рюриковичей и Романовых. Ельцин принял ровно в назначенное время. Кабинет большой, светлый, с огромным бело-сине-красным флагом, на стене одна-единственная картина русского художника ХVII или ХVIII в. Вышел из-за стола, красивый, большой, в прекрасной форме, сел за небольшой столик с двумя креслами, крутя цветными карандашами. Разговор ведет уверенно, лицо подвижное, особенно гримасничает губой, что делает вид довольно жестким.

Начал он: как дела в Италии? В ответ сослался на его недавнее выступление, где он поставил Италию на первое место среди западных стран, оказывающих нам помощь. Б.Н. подтвердил, что итальянцы в отличие от других легки на подъем, идут в Россию. Ситуация даже улучшилась по сравнению с тем, что было во время визита в Рим в декабре прошлого года.