Текст книги "Империя (СИ)"

Глава XLI
ХЛЕБ И РЫБА

Под покровом ночи Клементий со своим отрядом въехал в Капернаум. У ворот его встречал Тит. Он вытянулся и приветственно отсалютовал.

– Ждали вашего прибытия. Со мной десяток отличных солдат, как вы и просили.

– Вольно, центурион. Какая обстановка в городе? – откашлялся Клементий.

– Все спокойно. Мне приказано проводить вас и обеспечить вашу безопасность.

– Безопасность? От кого же, раз все спокойно?

– От людей. Сейчас все спокойно, а через секунду, глядишь, и взбредет им что-нибудь в голову. Народ нынче странный, непонятный, – не смутившись, отрапортовал Тит.

– Мне знакомо твое лицо, центурион. Мы раньше не могли встречаться?

– Так точно! Я служил при Германике, потом был переведен к вам! Я был центурионом первого манипула второй когорты! Восстание в Галлии, командир! Помните?

– Помню, – еле слышно сквозь зубы процедил Клементий и, закашлявшись, поднес к губам платок. – Нужно разместить моих людей.

– Так точно! Прошу проследовать за мной, – Тит развернулся на пятках и зашагал вперед. Всадники и Клементий последовали за ним, солдаты Тита шли позади.

– На воротах в карауле ты постоянно стоишь?

– Да. А к чему вопрос?

– Ты ведь знаешь, кого я ищу?

– Так точно. Знаю. Но, к сожалению, я его не видел. Всех подозреваемых мы отвели в лагерь, с рассветом можете на них посмотреть.

– Ты наверняка знаешь Луция Корнелия в лицо, не так ли?

– Да, господин. А потому могу точно сказать, что его здесь не было, иначе он бы сейчас стоял перед вами.

– А некий человек, который выдает себя за спасителя человечества и называет себя царем иудейским?

– Ха-ха-ха! – рассмеялся центурион. – Что, даже такие бывают? Нет, господин, такого я бы точно не пропустил. Были путешественники, человек четырнадцать, шли проходом через наш город, направлялись в Иерусалим, по-моему. Среди них был неплохой лекарь. Кстати, он помог моей жене. Еще неделю назад схватили пару разбойников, их в наших местах что-то много развелось в последнее время, но этих мы уже казнили. Вздернули на площади, они до сих пор там болтаются! Да, чуть не забыл: префект посетит вас утром. Он просил извинить его за то, что не смог встретить вас лично.

– Чем же он так занят?

– Не знаю. Мое дело маленькое. Я лишь передал то, о чем он просил. Солдату негоже задавать вопросы.

– Скажи мне, как ты относишься к бывшему генералу Черного легиона?

Центурион остановился и посмотрел снизу вверх на Клементия.

– Я солдат, господин. Я сражался в его рядах и видел, как он может побеждать в безвыходной ситуации. В ситуации, в которой любой другой потерпел бы поражение. Что говорить, в Галлии он спас не только меня, но и моих людей, – Тит выдержал паузу, видя, как хмурится бледное лицо всадника. – Но если вы имеете в виду, задержал бы я его или нет, то, конечно, я бы его арестовал и передал вам. Я же сказал: я солдат. Но, к сожалению, я его не видел, а, может быть, и к счастью. Он превосходный воин, так что я бы мог и не разговаривать с вами сейчас, если бы попался ему на глаза.

Центурион, разумеется, лгал. Еще утром он вывел Луция и его спутников через потайной проход в городской стене. Он также предупредил их обо всех постах, стоящих на дороге в Иерусалим, рассказал, как лучше их обойти и что отвечать патрулю, если их остановят. Впоследствии Тит прожил долгую жизнь и умер в один день со своей любимой женой, о чудесном воскрешении которой он до последнего вздоха рассказывал людям. Многие не верили ему, но, несмотря на это, история о воскрешении человека сыном Божьим осталась в веках. Тысячи раз она была переписана, и, в конце концов, женщина по имени Лаза превратилась в Лазаря, а произошедшие события предстали в ином пересказе, но сам факт совершенного Иисусом чуда до сих пор жив в людской памяти.

Клементий же целый месяц рыскал по городу, но кроме невероятных и противоречащих друг другу слухов, так ничего и не узнал. Тит старательно помогал ему в поисках, однако ощутимых результатов его помощь, конечно же, не принесла. Даром потеряв столько времени, Клементий в итоге отправится в резиденцию к Понтию, так как единственная ниточка, которая могла привести его к Луцию, вела именно туда – в Иудею, в город Иерусалим.

Они шли долго, заходя по пути в деревушки и селения, избегая больших городов и патрулей. Когда они останавливались на ночь под открытым небом, все беспрекословно слушались Луция, и даже Иуда, скрипя зубами и недовольно раздувая щеки, не смел перечить генералу после того, как тот спас ему жизнь. Дело было так: Иуда как-то раз, отлучившись по нужде, услышал позади себя грозное рычание. Молодой лев, по-видимому выгнанный из прайда, голодный и измученный, перепутал человека с добычей, а может, просто не нашел ничего более подходящего. Иуда Искариот вряд ли бы дожил до вечера, если бы к нему не подоспел Луций. Размахивая сумкой и матерясь во весь голос, он бесстрашно пошел на льва. Зверь рычал, скалился, но пятился назад. Противостояние окончилось победой человека: животное оказалось умнее и отступило.

Повсюду путников преследовали толпы зевак. Местные жители выходили послушать проповеди и посмотреть на живого сына Божьего. И он проповедовал, а также лечил, наставлял и помогал. А Луций продолжал записывать все, что видел. Вот и теперь с самого утра вокруг них собралась толпа людей, которые – кто сидя, кто стоя – передавали по цепочке слова Иисуса тем, кто был дальше и не слышал его. Так прошел не один час.

– Учитель, – Петр подошел к Иисусу и тихо зашептал ему на ухо. – Многие из собравшихся здесь проголодались. Их стоило бы отпустить домой на трапезу, но они не пойдут, если ты им этого не прикажешь.

– Их нужно накормить. И я думаю, вы накормите их, – Иисус смотрел в глаза Петру с такой уверенностью, будто у того за спиной стоял целый караван с хлебом.

– Но, учитель, каким образом?

– Дайте мне то, что есть у вас.

Покопавшись в своих сумках, ученики принесли Иисусу семь хлебов, и пять небольших жареных рыбешек.

– Это все, – с сожалением произнес Фома.

– Разве этим можно накормить столько голодных ртов? – недоверчиво спросил Варфоломей.

– Сомнение в отце моем – первый шаг в темноту.

Иисус поднял вверх свой взор. Все застыли в ожидании, но какое-то время ничего не происходило. Их учитель просто смотрел в бесконечную голубую даль и что-то шептал.

– Поделите все, что тут есть, поровну и раздайте людям.

Петр, Варфоломей, Фома и Андрей недоверчиво встали возле скудной еды. Остальные не решались сделать и шагу. Петр взял в руки хлеб, разломил напополам и положил обе половинки на гладкий камень, и вдруг вместо двух ломтей на нем оказалось две целые буханки. Хлеб пересчитали: все верно, на один стало больше. Тогда Петр дрожащими руками разломил рыбу, и количество съестного увеличилось на одну тушку. Остальные ученики подключились к делению пищи, которой становилось все больше и больше. Еда передавалась из рук в руки. Люди ликовали. Если бы Иисус сейчас приказал им что-нибудь сделать, они бы сделали это – умерли бы во имя его, убили бы за него, вознесли бы его на царство, разрешили бы ему править ими. Но он молчал – просто сидел с прикрытыми глазами и о чем-то думал. Тем временем Луций подошел к пище и присел возле нее на корточки.

– Однако, – он с опаской взял одну буханку, поднес ее к носу и вдохнул аромат дешевого, но вкусного хлеба. Генерал долго вертел его в руках, не решаясь надломить.

– Чего ждешь, мой тринадцатый ученик? – послышался теплый и мягкий голос. – Ну же, попробуй!

– Не привык я созидать. Прости, учитель.

Луций положил хлеб на место, вытер об одежду вспотевшие ладони и отошел в сторону, пробираясь через восторженную толпу, которая радостными криками славила Иисуса. Генерал уже почти вышел из нее, когда его внимание привлек одиноко сидящий человек в темной одежде с накинутым на голову капюшоном. Расположившись на придорожном камне, он что-то чертил на пыльной дороге своим посохом, никого не восхвалял, не кидался за едой. Он словно пребывал в своем, далеком от всего происходящего мире. Кто-то протянул генералу ломоть хлеба, на котором лежала половина жареной рыбы. Он механически взял еду, не сводя взгляда со странного путника. До боли знакомый голос поманил его:

– Луций, мальчик мой, не бойся.

Правую руку мгновенно свело судорогой от невыносимого холода, так что из нее вывалилось съестное. В полном бреду генерал дошел до сидящего на камне человека и тут же, пронзенный ужасной болью, упал перед ним на колени. Путник выводил посохом на земле кресты, которые непостижимым образом уползали за горизонт и превращались в настоящие. На них стонали и молили о помощи распятые люди.

– Марк… Или лучше тебя называть Анатас?

– Можно и Люцифер, – он скинул капюшон. – Нам нужно поговорить, Луций. Надеюсь, ты не против?

– О чем? – пересиливая боль, проскрипел зубами генерал.

– Тебе больно? Ах, прости, – Анатас щелкнул пальцами и Луций с облегчением вздохнул. – Ты спрашиваешь, о чем? О тебе. Жалко наблюдать за тобой, Луций, смотреть на то, как ты причисляешь себя к этому сброду, строишь из себя апостола. Тебе гордость не позволила даже раздать хлеб этому паршивому стаду овец. Ты не их пастырь и не будешь им никогда. Ты и сам это знаешь.

– Не хочу тебя слушать!

– А зря. Зря. Ведь я искренен с тобой. Посмотри на них, посмотри получше. Скоро людям приестся видеть чудеса, поверь: они им наскучат, и тогда люди захотят чего-то особенного, такого, что сотворить будет непросто или невозможно. Одно дело воскрешать мертвых женщин, другое дело – воскреснуть самому. Для себя он не может сотворить чуда, не так ли?

– Ты не убьешь его. Тебе не позволят!

– Что ты, что ты. Я не собираюсь этого делать. Он дорог мне так же, как и тебе. Единственный, кто плюет на него, – это его отец. Иисус, да и все вы, для Него так, винтики.

– Мы не винтики!

– Ну, хорошо, не винтики. Вы – сложный механизм. Можете называть себя хоть богами – суть дела от этого не меняется. Поверь мне: людям Бог не нужен. Разве только для того, чтобы получить от Него какое-нибудь благо на дармовщинку да порассуждать о вере. Ведь рассуждения ни к чему не обязывают. Им Он будет нужен только для того, чтобы похвалиться друг перед другом своими добродетелями. Мол, поглядите, какие мы порядочные, веротерпимые, безгрешные – почти как ангелы, только без крыльев. При этом люди станут прибегать к любым ухищрениям, лишь бы уклониться от настоящей, искренней веры в Него. Они даже будут пренебрегать заповедями Его и оправдывать себя за это. Они любому греху найдут оправдание, по-своему интерпретировав Его законы. Ты знаешь, что я прав. Все же ты в первую очередь мой ученик и только потом уже его. Хотя его ли? Сам посуди: неужели великий и всемогущий Творец не понимает, что все Его замыслы по переустройству этого мира к лучшему обречены? А все потому, что на Его пути стоит… Нет, Луций, не смотри на меня так – не я. На его пути стоит непреодолимая, высотой до небес, если не выше, глухая, непробиваемая и нерушимая стена отчуждения – убежденность людей в том, что они сами творцы собственной жизни. А Он видит лишь то, что хочет видеть. Поэтому Он и послал сюда своего сына. Ты ведь знаешь, к чему все приведет, знаешь, что с ним будет. Вижу, что знаешь! А мой брат, увлеченный любовью к собственному творению, уже не замечает очевидного. Он утратил способность предчувствовать и так и не понял, что больше не властвует над людьми. Ими давно правит мое творение – мой Грешник. Это их истинный бог! Он дает им то, в чем они нуждаются больше всего. Алчность! Прелюбодеяние! Ложь! Власть! Амбиции! Ненависть! Вот что им действительно нужно, Луций, и не пытайся убедить себя в том, что ты сможешь их исправить. Ни ты, ни твой учитель, ни кто другой. Я прошу тебя лишь об одном: избавь Иисуса от страданий. Собственный отец не интересуется его судьбой, а мне его искренне жаль. Убей его сам!

– Что?! – Луций попятился назад. – Нет! Ты лжешь! Ты всегда лгал мне, но теперь я знаю о тебе все! Нет, Анатас! Я больше не буду убивать! Никогда не буду, а уж тем более не убью его!

– Я никогда и никого не обманывал, – Анатас неспешно поднялся с камня. – Я покажу тебе, что будет.

– Не надо! Я не хочу!

– А я все же покажу.

Он слегка приподнял посох и ударил им о землю. Луций взлетел вверх и словно растворился в воздухе, словно оказался сразу всем и везде. Он увидел, как толпа гнала Иисуса к городским воротам. Люди все прибывали и прибывали. Сына Бога пихали взашей, оскорбляли, оплевывали. Кто-то поднял с земли камень и бросил ему точно в голову. Иисус присел, зажимая рану рукой, а люди, почуяв кровь, кинулись на него и стали избивать.

– Смотри, Луций, это только начало, так сказать, прелюдия.

Затем Иисуса пристегнули к столбу, и огромный преторианец, лица которого Луций разглядеть не смог, с оттяжкой и пристрастием начал пороть несчастного.

– Я хочу лишь добра, генерал, как ты не поймешь? Смотри, что они будут делать с ним. После этой порки его жизнь будет висеть на волоске. Взгляни на него: он уже не чувствует боли, потому что его истерзанное тело с висящей на спине кожей само есть одна сплошная боль. Ты знаешь, что такое порка: сам не раз приказывал пороть до смерти. Ты знаешь, что сейчас малейшее движение превращается для него в страшную муку.

Иисуса отстегнули от столба, и он свалился на землю, но могучий преторианец пинками заставил его подняться. Кнутами и ударами Иисуса загнали под деревянный крест, который перед ним держали солдаты. Тяжелую конструкцию бросили на его искалеченную спину, он уперся ногами в пыльную дорогу и потащил крест к месту казни, но упал.

– Сейчас его снова начнут бить. Нравится, Луций? Смотри и запоминай. Его будут бить все, кому захочется, даже те, кого он сейчас накормил, даже те, кто недавно клялся ему в преданности. Люди быстро привыкают к чудесам и пророкам. Его будут избивать на всем протяжении пути, а кто не дотянется, станут плевать в него, закидывать помоями, проклинать и всячески унижать. Когда он, наконец, достигнет места казни, его лицо будет представлять собой месиво из крови и пота, сдобренное пылью, слюной и нечистотами. Ты хочешь для него такой участи? Ответь, Луций!

– Ничего этого не будет! – генерал вернулся в реальность.

– Будет. Поверь мне.

– Ты это сделаешь, да?!

– Да что с тобой? Ты меня вообще не слушаешь! Я же сказал, что это сделают те, для кого он сейчас так старается. С ним это сделают люди. Даже собственные ученики предадут его!

– Ты лжешь! Лжешь! Не будет такого!

– Что, ты не позволишь? – усмехнулся Анатас.

– Да! Да! Я!

– Тогда убей его. Избавь его от страданий и позора. Ты же знаешь, смерть на кресте – вещь не из приятных.

– Оставь меня! Оставь! Уйди! Ты отобрал у меня все, это ты сделал меня таким! – Луций обхватил голову руками, упал на землю и застонал.

– Всегда обвиняют кого-то, только не Его. Даже обидно. Ладно, я уйду, Луций. А с кем останешься ты? С теми, кто тебя ненавидит? С теми, кто предаст своего учителя? С теми, кто заполонил этот мир, как паразиты, которым нужно только насыщать свое чрево и ублажать свою плоть? Ты еще взмолишься о моей помощи!

– Не будет этого!

– Посмотрим.

Анатас накинул капюшон на голову и, опираясь на посох, украшенный золотым черепом, ушел прочь. Луций еще какое-то время стоял на коленях, упершись лицом в землю и что-то бормоча. Постепенно звуки мира возвратились к нему. Он медленно поднял голову, посмотрел на огромное количество людей, жующих хлеб и рыбу, довольных и любящих своего учителя. Генерал поднялся и, пошатываясь, направился к Иисусу. Рядом с ним по-прежнему лежали хлеба, ровно семь штук, и пять небольших рыбешек. Ученики радостно жестикулировали руками, наперебой восторгаясь чудом, которое снова сотворил мессия. Иисус заметил глубокую перемену в генерале. Он долго пристально смотрел на Луция, а Луций на него. Они не боролись взглядами – казалось, они постигали друг друга. Сын божий и Луций – генерал Черного легиона, кровавый пес империи, покоривший полмира и отказавшийся от власти ради истины. Каждый из них чувствовал боль другого.

– Вы сделали все, как я просил?

– Да, учитель. Все люди теперь сыты, а у нас осталось столько еды, сколько мы и принесли.

– Это хорошо.

– Конечно, хорошо! Вкусили плоти его! Теперь захотят запить халявный кусок его кровью! – в толпе стоял, потирая руки и пристально глядя на генерала, уродливый горбун. – Кровушки, кровушки хочется! Ха-ха-ха! Распни его! Распни! Ох, как весело-то будет! – он смачно сплюнул в сторону и, превратившись в черного облезлого кота, быстро скрылся в толпе, ловко виляя между ног.

«А ведь Марк прав. Предадут. Могут, по крайней мере. И что тогда?» – задумался Луций.

– Не судите, и не судимы будете, не осуждайте, и вас не осудят, прощайте, ибо Бог прощает, – разносился голос Иисуса над людьми.

Вслушиваясь в эти слова, Луций понимал, что виноват. Виноват перед собой и перед всеми, с кем ему суждено было встретиться на его жизненном пути. Виноват в том, что творил, в том, что не остановился вовремя, в том, что до сих пор так и не научился ни прощать, ни раскаиваться. Может, Марк и прав: волка травой не накормишь?