Текст книги "Империя (СИ)"

Глава XXVIII
ИСКУШЕНИЕ

Полдень. В это время суток в Риме было принято отдыхать, нежиться в тени парков или вести беседы в термах. Но то Рим, а здесь провинциальная Нумидия, в которой царили другие правила, другие нравы и другой образ жизни. В палатке генерала стояла ужасная духота, все тело покрывала испарина, влажная туника неприятно прилипала к коже, лицо щипало и чесалось. Воздух внутри, казалось, достиг такой степени концентрации, что его можно было пить. Слух резала гробовая тишина, изредка прерываемая чуть слышным скрипом песка под подошвами офицеров, переминавшихся с ноги на ногу. Луций сидел за столом, обхватив голову руками и прикрыв глаза. Он молчал уже час. Собравшиеся терпеливо ждали, опасаясь не только что-либо спросить, но даже пошевелиться. Вчера он собственноручно зарезал приближенного Аппония лишь потому, что тот посмел укорить его легион в разграблении города и убийствах ни в чем не повинных мирных жителей.

С победы над повстанцами Такфарината прошло почти две недели, а с момента похорон Ромула – всего три дня.

– Прощай, Ромул. Прощай друг и прости… – еле шевелил губами Луций, чтобы его никто не слышал. – Я не мог поступить по-другому. Она бы разрушила все, к чему мы стремимся. А ты бы никогда не простил мне того, что я с ней сделал.

Ромула провожали с почестями. Луций выгнал на траурную процессию почти весь Карфаген. Кто же не будет скорбеть в такой день, когда вокруг сплошь гвардейцы Черного легиона? Жрецы и уважаемые люди ходили на поклон к Аппонию, чтобы тот приструнил этого безумца Луция, но Аппоний даже не принял их, сославшись на недомогание. Да и что он мог сделать? Генерал прибыл сюда с одной целью – усмирить мятежников. И он усмирил. Причем не только их, но и своего собственного друга. Луций лично нес носилки с телом покойного. Бедро ныло и кровоточило, но он лишь стискивал зубы и не позволял никому сменить его. Впереди рабы несли факелы, их руки дрожали, пламя дергалось в разные стороны. В воцарившейся тишине слышалось, как ступает по улице каждый человек. Никто не осмеливался произнести и слова. При приближении процессии ставни на окнах закрывались. Люди были в ужасе от этого человека, они его боялись. Завернутый в саван Ромул неторопливо отправлялся в царство Плутона на плечах друга, который сам же и приговорил его к смерти. Он смиренно лежал, и каждая минута приближала его к моменту встречи с той, с которой он был так счастлив в последние месяцы. Теперь они будут вместе, как он того и хотел. Ее истерзанное тело Луций приказал выкопать, завернуть в чистый саван и положить на погребальный костер рядом с возлюбленным: она уже ждала его у жертвенника. Большая пирамида из дров, на которую возложили их тела, была украшена свежими кипарисовыми ветвями. Последние секунды пребывания их плоти в этом мире истекали.

В этот момент на Луция устремились тысячи глаз, тысячи молчаливых, беззвучных проклятий сыпались на его голову. Но ему было все равно. Перед его внутренним взором вокруг жертвенника в окровавленном платье бегала маленькая Юлия: «А я все бегу и бегу, а забор такой высокий… И дерево». Луций не шевелился. Жар от факела обжигал его лицо. Он закрыл глаза. «Мне придется делать страшные вещи». «Неужели настолько страшные? Разве, чтобы достичь своей мечты, нужно всегда убивать?». «Победителей не судят! Он бы погубил все, о чем вы мечтали! Выбора не было!», – голос Марка, четкий и убедительный, последним пробрался в его сознание. Сотни тысяч шагающих легионеров захватывали оставшиеся земли и славили императора Луция, покорителя мира.

– Прости, Ромул. У власти нет друзей, – прошептал сам себе генерал, подошел к погребальному костру и бросил в него факел.

Рваное пламя, хватаясь неровными языками за сухие бревна, пропитанные маслом, стремительно карабкалось вверх. Через несколько минут весь жертвенник был объят огнем. Он жадно пожирал дарованную ему пищу, нетерпеливо трещал и извергал из себя пепел, взлетавший почти до самых облаков. Луций молчал. Все молчали. Он увидел рядом неподвижные силуэты Маркуса, Мартина и Понтия.

«Видишь, Ромул, я не поскупился на твои проводы! Даже эта гетера лежит рядом с тобой! Все для тебя, друг, все для тебя…», – пронеслось в голове Луция.

В палатке кто-то закашлял, генерал вздрогнул, пришел в себя и поднял голову, осмотрев собравшихся исподлобья. Все стояли мертвенно-бледные. Луций щурил глаза, то ли ища взглядом того, кто его потревожил, то ли вспоминая, зачем всех собрал. Он был странный в последнее время. Все это замечали, даже он сам. Его мировоззрение стремительно менялось, человеческие ценности отходили на второй план. Он стал ощущать внутреннюю пустоту, чувствовать себя куклой – безразличной, безжалостной, бескомпромиссной. А что будет потом, когда он достигнет того, чего желает? И кто желает? Он или Марк? А может, этого желают все, просто боятся перешагнуть через мораль и человечность? А ведь всего и надо было, что убить собаку, преданного пса. А теперь он приговорил друга в наказание за двести голов отборных всадников. «Разве это была преданность? Нет!», – подумал Луций и сжал кулаки, его глаза наполнились яростью. «Цель оправдывает средства! Не я затащил его к этой нумидийской путане в постель! Сначала двести всадников, затем легион, а там и до меня очередь дошла бы!», – генерал встряхнул головой, отгоняя прочь ярость и лишние мысли, снова окинул всех взглядом и поднялся, опираясь о стол руками.

– Я собрал вас всех здесь для того, чтобы объявить благодарность! Благодарность от имени Цезаря! Ничтожные повстанцы разбиты! Да, Такфаринат бежал, но вы все знаете, кто отправился за ним в погоню: Ратибор не остановится, пока не покончит с ним. Поэтому, как только русич вернется с головой этого гада, мы отправимся обратно в Рим! Все, кто выжил, будут щедро вознаграждены! Павшие не будут забыты! Мартин?

– Да, Луций, – Мартин сделал шаг вперед и поприветствовал своего генерала.

– Наш легион потрепан, пополни его солдатами Аппония, – глаза Мартина округлились от удивления. – Скажи, что я приказал. Возьми самых лучших, отбери их сам.

– Все сделаю, – Мартин кивнул и поспешно удалился, чтобы выполнить приказ.

– Понтий, возьми себе помощников и подготовь корабли к отплытию. Проследи, чтобы воины в пути ни в чем не нуждались. Если вопросов нет, все свободны, ступайте. Маркус, ты задержись.

Луций остался наедине с братом в темном и душном шатре, который стал уже не только ставкой, но и домом генерала.

– Что не так? – немного склонив голову на бок, спросил Луций.

– О чем ты?

– Я же вижу, что ты меня избегаешь, не разговариваешь со мной. Ведешь себя, как обиженный мальчишка.

– А как я должен себя вести? По-твоему, было правильным убить собственного друга?! Мне он, конечно, был не так близок, но ты? Ведь ты вырос с ним! Вы все вместе выросли, а потом еще и сражались бок о бок! Как же так, Луций? Марк велел мне учиться у тебя, но чему? Убивать друзей?!

– Ясно, совесть проснулась. Думаешь, я не переживаю? Думаешь, мне не жаль его?! Но у меня не было выбора! Если бы я простил его, то все, конец! Понимаешь? Все подумали бы, что и им можно поступать так же! И что тогда? Что?! Ты забыл, что произошло с нашей семьей? С отцом? С Леонидом?

– Нет, я не забыл.

– Хорошо, что хоть этого ты не забыл! Я скорблю больше других о своем друге! Я поклялся себе очень давно, что все виновные в наших бедах будут наказаны, жестоко наказаны. Предавший один раз предаст и второй, и третий! Цезарь простил Брута, и чем все закончилось?! Нет, мой милый брат, лучше я буду любить Ромула в воспоминаниях, чем ненавидеть при жизни и ждать удара в спину! Я намного милосерднее любого из вас, так как я взял этот грех на себя! Вы все знаете, что я поступил правильно, но осуждаете, потому что он был нашим другом! Но это власть, Маркус, а у власти, как и у медали, есть две стороны. Но я несу это бремя и беру на себя ответственность за все! Так что не смей корить меня за смерть Ромула! – Луций в ярости ударил по столу кулаком так сильно, что находившиеся на нем предметы со звоном подпрыгнули. – Подойди сюда!

Маркус послушно подошел к брату и смиренно посмотрел на него сверху вниз.

– Держи.

– Что это? – Маркус недоверчиво посмотрел на свернутые бумаги.

– Завещание Ромула. Он оставил свое состояние тебе. Так что владей.

Ратибор сидел на корточках и привычными движениями скатывал запекшуюся на ладонях кровь, потирая руки. Конь переминался с ноги на ногу неподалеку, ожидая хозяина. Жара раскалила воздух до такой степени, что он обжигал не только лицо, но и гортань. Мимо проскакали два всадника, тянувшие за собой привязанного за ноги человека. Несчастный дико кричал, волочась по грубому песчанику и поднимая за собой клубы пыли. Лошади мчали во весь опор к большому валуну. Через несколько мгновений послышался глухой удар, сменившийся полной тишиной. Ратибор посмотрел, как его люди привязали к лошадям очередную жертву, затем смачно плюнул на ладонь и продолжил вытирать испачканные руки. Вскоре солдаты подвели к нему троих пленных без доспехов. У одного из них были порваны уши: видимо, римляне не слишком церемонились, когда снимали с него золотые серьги.

– Кто такие?

Ратибор выпрямился во весь рост, почесывая бороду.

– Приближенные Такфарината. Хотят поговорить с тобой.

– Поговорить? Ну, пусть говорят. Послушаем.

Один из пленников начал шепелявить на ломаной латыни. Кровь текла из его рта, в котором виднелись остатки зубов, чудом сохранившиеся после знакомства с всадниками Черного легиона.

– Не понимаю ни черта! Чего он там тявкает?!

– Говорит, что они вожди местных племен и хотят откупиться. Короче, предлагают дань за свою шкуру.

– Да-а-ань? Дань – это хорошо. Только проблема вот в чем, – Русич медленно размял шею до хруста в позвонках и сплюнул пленным под ноги. – Эта тварь, Такфаринат, причастна к убийству моего отца. Мне пришлось долго с ним беседовать, но я так и не узнал того, что мне нужно.

Он подошел к лежащему на земле изуродованному телу, в котором едва узнавался бывший лидер повстанцев. Мертвец был связан, вокруг него валялась срезанная лоскутами кожа. Ратибор с размаху ударил его ногой.

– Крепкий орешек оказался. Впервые вижу, чтобы человек сам себе откусил язык. Да и взгляд странный у него был, словно он боялся кого-то, но не меня, – Ратибор вытащил из-за пояса бумаги. – Так как больше я ничего у него не нашел, а сам он мне ничего не сказал, ответьте мне вы: что это?

Один из пленников взял бумаги, мельком просмотрел их и что-то произнес на своем языке. Русич взглянул на солдата.

– Говорит, что это векселя, по которым они получали золото и серебро.

– А что там за знак в виде звезды в огне? Что он означает?

Солдат дал пленнику оплеуху, ткнул пальцем в эмблему и перевел вопрос. Тот затряс головой и что-то завыл.

– Что он говорит?!

– Бред какой-то. Говорит, что это зло, могущественное зло из самого Рима. Говорит, ответы искать нужно там, они больше ничего не знают. Ну так что с ними делать?

– Что-что… Бошки им срубите, вот что! – вырвав бумаги из рук пленника, рявкнул Ратибор и направился к лошади.

Заросли цветущей акации, бесчисленные деревья, усыпанные белыми цветами, монотонное жужжание пчел, легкое дуновение ветра и тишина – обволакивающая, безупречная, но немного пугающая. Одинокий силуэт молодого человека лет двадцати пяти. Одетый в простую одежду, с волосами до плеч и легкой щетиной на лице, он неподвижно стоял на коленях посреди окружающей его красоты. Вдруг легкий порыв ветра тронул его волосы, а с акации, медленно танцуя в воздухе, полетели и опустились на землю нежные лепестки. Молодой человек этого не заметил: его глаза были прикрыты, губы что-то шептали, будто в молитве.

– Думаешь, он слышит тебя?

На его плечо опустилась ледяная рука. Парень открыл глаза, отрешенно посмотрел куда-то в сторону и продолжил шептать.

– Ты не будешь возражать, если я помолюсь вместе с тобой? Ведь тебе страшно. Знаю, что страшно. Божественное начало в человеческой плоти, извращенный способ послать собственную частичку в этот мир. Я хочу помолиться ему за спасение его сына. Человеческая любовь переменчива, но нет нужды тебе об этом говорить: ты живешь здесь не первый год и знаешь о людях не меньше моего. Смешно…

– Что именно? – неожиданно парень перестал шептать. Его голос оказался приятным, мягким и теплым.

– Что, спасая людей, он подставляет под удар тебя. Ставит на кон не что иное, как твою жизнь. А ведь ты его сын.

– Он всех любит одинаково. Быть его сыном не значит иметь особые привилегии.

– Особые привилегии имеют его любимые создания, куда там до сына. Ты же должен принести людям веру в него, веру в любовь, в надежду, в сочувствие, в сострадание. И, я смотрю, у тебя неплохо получается в последнее время, – усмехнулся Марк.

– Отче мой, не введи меня во искушение, но избави меня от лукавого. Ибо твое есть царство, и сила, и слава во веки веков, – сжав руку в кулак, продолжил молиться парень.

– Ха-ха-ха! Брось. Мы все же родственники с тобой, как ни крути. Подумай над моими словами. Хорошенько подумай! Разве ты должен страдать из-за них? Дашь им веру – они растопчут ее, переосмыслят, переврут и повернут против тебя же. Люди – животные. Что им его учения? Глупости одни! Сам посуди: он позволяет своим чадам творить такие вещи, от которых кровь стынет в жилах. Зачем? Почему? Он и тебя использует. Жить просто так не дозволено никому в этом мире, даже тебе. Я не допущу этого.

– Ты хочешь убить меня?

– Убить самое близкое мне создание в этом никчемном людском мире? Не смеши меня, я никогда не посмею этого сделать. А вот люди… Не стоит говорить им то, что им знать не положено. Как только ты это сделаешь, они поймут, каким даром обладают, и ты им станешь больше не нужен.

– Ты хочешь сказать, что если я донесу до них его слово… Нет, он этого не допустит!

– Не слушай его, Иисус! – перед молодым человеком возник Михаил.

– Разве я говорю неправду? – продолжал искушать Марк.

– Ты говоришь то, что выгодно тебе. Ты наговариваешь на людей, лишаешь их возможности выбора. Ты создаешь чудовище, дабы очернить всех. Но даже в твоем монстре есть его частичка. Зачем ты пришел сюда, Анатас?

– Захотелось пообщаться, Михаил, вот и все. Не переживай, я уже ухожу, – спокойным могильным голосом ответил Марк и, развернувшись, пошел прочь.

– Я не боюсь смерти, я боюсь не успеть. Боюсь не справиться с испытаниями, которые дает мне отец, – взмолился Иисус.

– Успеешь и справишься. Тебе понадобятся ученики, они помогут тебе. Принимай всех, кто поверит в тебя, а особенно тех, кто будет настроен против. Иногда страшное прошлое и есть светлое будущее.

– Как я узнаю своих учеников, Михаил?

– Не надо узнавать, нужно чувствовать. Ты наделен его даром, даром любить и помогать, исцелять, творить чудеса. Но что касается учеников, то здесь нужно именно почувствовать. Поверив всем сердцем в твое учение, люди поймут, что любить нужно не только твоего отца, но и ближнего своего.

– Все так просто? – молодой человек простодушно смотрел на Михаила, и в глазах его читались любовь, сострадание и вера в доброту.

– Истина всегда проста, хотя и кажется сложной для понимания. Ты должен суметь донести ее до людей. Сделай это. От тебя многое зависит в этом мире. Он дал тебе плоть человеческую, чтобы ты понял сущность людскую. Верь в них, как он верит в тебя.

Луций что-то писал, сидя за своим столом. Раб, прикрепленный к госпиталю, делал ему перевязку: поднимал руку, промывал раны, заматывал бинтами. В такой жаре даже обычный порез заживал с трудом, не говоря уже о серьезных ранениях, и Луций, несмотря на необычно скорые темпы выздоровления, все равно временами морщился от боли. Рядом стоял Мартин. Он смотрел на Луция, который продолжал задумчиво писать. «Наверное, готовит отчет Марку или Тиберию. Восстание подавлено. Жестоко подавленно. Что-что, а внушать страх врагам Луций научился как никто другой. Завтра отплываем домой. Наконец-то!», – подумал Мартин. Раб снова причинил генералу боль, и тот невольно дернул рукой. «Вот здоровье-то лошадиное! Сколько раз от смерти уходил. Пол ноги разворочено было, думали, помрет. Но нет, вон – сидит, пишет, бегает уже. А у меня что ни рана, так мучений на несколько месяцев», – мысленно удивился Мартин и скинул тунику до пояса. Раб замер, увидев на его груди выжженные каленым железом имена: три женских и одно мужское.

– Что уставился?! Делай свое дело! – рявкнул на него Мартин.

Луций прервался, посмотрел на друга, ухмыльнулся, отложил в сторону бумаги, зевнул и с протяжным утробным стоном потянулся. Как давно это было. Еще в лагере для новобранцев Мартин докрасна накалил гвоздь, предназначенный для ковки лошадей, и медленно вывел буквы на своей груди. Кожа шипела и бурлила, словно кусок телятины на сковороде в таверне, источая неприятный запах паленой плоти. Тогда они с перекошенными лицами смотрели на своего друга, который жег сам себя, смеясь так, словно в руке он держал перышко, а не раскаленное острие.

Его воспоминания прервал звук приближающихся шагов. Клапан палатки резко отлетел в сторону, помещение вмиг заполнилось солнечным светом, в глазах запрыгали белые зайчики. Ратибор вошел тяжелой походкой, схватил со стола кувшин и стал жадно пить. Его кадык ходил вверх-вниз, вода стекала по бороде, скатывалась по доспехам, лилась на пол. Все молчали, уставившись на русича, который выглядел, как легендарный колосс: его доспехи были покрыты толстым слоем песчаной пыли, лицо обветрено, от него разило потом, не только своим, но и лошадиным. Напившись, он с облегчением отставил пустой кувшин, умиротворенно выдохнул и плюхнулся в кресло, взбив вокруг себя облако пыли.

– Ненавижу пустыню! Все тут не по-людски! Горбатые лошади, харкающие в людей. У местного населения морды точь-в-точь, как у этой скотины! Тупое отребье! Живут в навозе. А эти кочевники?! Да они пьют молоко, смешанное с кровью! Это как вообще?! Говорят, они еще и жрут друг друга! – обветренное лицо Ратибора передернулось, и он нахмурил брови так, что под ними стали заметны только белки глаз.

– Что, ничего не узнал от него? – потер подбородок Луций.

– Ублюдок откусил себе язык! Я его на лоскуты распустил, а он даже не промычал ничего! Потом кровью истек, наверное, или боли не выдержал! И все концы в воду! Будь проклята эта пустыня! А ты чего вылупился?! – внезапно прикрикнул он на застывшего раба, который уже закончил перевязывать Луция и Мартина.

– Все, ступай, свободен, – произнес Мартин, надевая тунику. Раб быстро собрал окровавленные бинты и, стараясь не смотреть на страшного варвара, выскочил на улицу. – Как это – язык себе откусил?

– Да я сам поражен! Когда мы с ним схлестнулись, он бился как зверь: сильный враг, достойный соперник. Но проиграв, он попросту высунул язык и откусил его.

– Что, вот так вот взял и откусил?!

Ратибор недовольно кивнул головой и махнул рукой, отчего вокруг него снова поднялась пыль.

– Да уж… И что, никаких зацепок?

– Никаких. Бумаги только какие-то, закладные что ли или векселя. Короче, ничего существенного. Баньку бы сейчас, да с веничком! Ладно, пойду, помоюсь, а то разит как от пса. Если что, я в городе буду. Соскучился что-то я по женской ласке.

– Давай. Только смотри не задерживайся, завтра вечером отплываем. К утру должен быть в лагере, – Луций снова принялся за документы.

– Буду… – буркнул русич, а в голове у него крутилась только одна мысль: «Когда прибудем в Рим, нужно узнать об этих звездах, объятых пламенем. Но у кого? Марк, он все знает, должен помочь. Точно, точно! Марк, он поможет!», – выйдя на улицу, он вдохнул жаркий, но свежий воздух, зажмурил глаза от удовольствия, сделал несколько шагов и наткнулся на Понтия.

– Великий Юпитер! Ратибор, осторожней, – Понтий, сам одетый в белую, почти хрустящую чистотой тогу, отпрыгнул в сторону. – От тебя разит так, что мухи могут принять тебя за мертвеца! – усмехнулся он.

– Я тоже рад тебя видеть.

– Узнал, что хотел, от Такфарината?

Ратибор лишь раздраженно отмахнулся и ушел. Понтий некоторое время смотрел ему вслед, потом пожал плечами и зашел в палатку к генералу.

– У меня все готово, Луций. Ждем только твоего приказа.

Луций посмотрел на белое пятно в темном помещении, немного насупившись и с недоверием, затем перевел взгляд на Мартина, но тот дремал, подперев голову рукой.

– Грузимся с самого утра. Вечером мы должны выйти домой, в Рим!