Текст книги "Крылья Паргорона (СИ)"

Автор книги: Александр Рудазов

Соавторы: Ксения Рудазова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 65 (всего у книги 66 страниц)

Он разгладил список и бережно убрал в несгораемый шкаф, где хранил самые ценные свои изделия. Порылся там, выбрал изумрудный перстень, подходящий к глазам Нуклеи, и пошел делать предложение.

Матерь Демонов была там же, где и всегда. Посреди Туманного Днища возвышался алый мясной холм, и рядом с ним сегодня стоял другой демолорд. Самый молодой из всех.

– Матерь, ты не во всем была со мной искренна, – задумчиво произнес Дзимвел. – Не всегда. Теперь я это вижу.

– Ты должен был почувствовать это, став демолордом, – согласилась Мазекресс.

– И ты знала, что я все пойму.

– Конечно, знала. Это все было неизбежно. Но куда важнее было помочь тебе пройти этот путь.

– Ты не боялась, что я стану твоим врагом, поняв, что все это время был твоей марионеткой?

– Это не очень характерно для тебя, – сказала Мазекресс. – Подобного рода злопамятность. Ты даже Кардашу до последнего давал шансы.

– Именно потому, что ты внесла в меня… это, – постучал по виску Дзимвел. – В противном случае я бы поступил в соответствии со здравым смыслом. Убил бы его давным-давно. Нашел бы способ обойти клятву. Ты отговаривала меня, когда я сомневался. Теперь мертвы Яной и Ильтира. Это ты убила их.

– Ты печалишься по Яною? Но он желал твоей смерти.

– Он был крайне полезен, у него были лучшие побуждения, и неважно, чего он желал, пока я контролировал ситуацию. Ты выбила у меня почву из-под ног, породив Кардаша – и теперь Яной мертв. Как и Ильтира. Я обещал, что она станет демолордом – теперь она на Кровавом Пляже.

– Жизнь – сложная штука, сын. Есть много вещей, о которых ты не знаешь, и о которых я не могу тебе рассказать. Я не могла отказаться от создания Кардаша, но постаралась сковать его тем же, что и всех.

– Всех, – повторил Дзимвел. – Все-таки всех. Теперь ты это признаешь.

– Это было необходимо. Иначе вы не стали бы Народом. Вы стали бы типичными демонами. Разобщенными, циничными, эгоистичными. Думающими только о себе. И вы проиграли бы так же, как все ваши предшественники. Паргорон растворил бы вас поодиночке. Как всех прочих.

– Ты должна была понимать, что рано или поздно мы обо всем узнаем.

– Я все понимала. Но я решила, что лучше уж пусть мои дети ненавидят меня – но будут жить. Я и прежде пыталась вкладывать различные директивы, но… неудачно. Сколько раз я скорбела, в очередной раз потеряв своих детей. Ты вменяешь мне утрату брата и сестры – а я просто посчитала это потерями, с которыми могу смириться, если вы достигнете успеха. Ведь их было столько, что ни одно сердце бы не выдержало. Даже сердце бога.

– Почему ты никогда не вступалась за своих детей? – тихо спросил Дзимвел.

– Ты сам знаешь причины. Много тысяч лет назад я поклялась, что не стану защищать их от других демонов. Иначе от меня бы избавились давным-давно. Демолорды страшатся меня и того, что я могу исторгнуть. У всех порожденных мною демонов есть связь со мной, и прежде всего они преданы мне. Поэтому мне позволяют порождать только низших – ведь с ними куда как проще справиться в случае чего. Но раньше… раньше я все же вступалась за своих детей. Я помогала им… защищала… и из-за этого их убивали еще быстрее. А помогая им, я сильнее к ним привязывалась – и моя боль становилась нестерпимой. Поэтому со временем я стала… отчуждаться. Все сильнее и сильнее. Вы были моей последней попыткой. Я вложила в вас гораздо больше, чем во всех предыдущих, но если бы неудачу потерпели и вы… я бы сдалась.

Дзимвел молчал. Вот как. Мазекресс порождала их в отчаянии, уже погрузившись в тоску. Вот почему она так много потратила на апостолов – да и на прочих немало.

Они – ее Великий Труд. Она пошла ва-банк, воплотив в них свои мечты. Но осторожно – так, чтобы их достоинства не стали очевидны с порога. Чтобы они не напугали Паргорон, едва появившись на свет.

– Подобно драконам, вы будете совершенствоваться с возрастом, – сказала Мазекресс. – Вы получили все лучшее от предыдущих моих детей… от меня самой… и от вашего отца.

– Оргротора, – кивнул Дзимвел.

– Ты знаешь. Это хорошо. Услышал от Янгфанхофена?.. Хотя не говори, если так.

– Не от него. Но я никому не рассказывал и не расскажу – это твой секрет, а не мой.

– Это больше не секрет, – раздался другой голос. – Мы наконец-то достигли успеха. Древнейший, как я устал…

Дзимвел повернул голову. Из хобота Мазекресс медленно выплывал… сначала ему показалось, что это гхьетшедарий. Юноша удивительной красоты… или девица… сложно сказать с уверенностью. Он напоминал Гиздора… и Отшельницу… и от него исходила аура первоначального Органа.

Дзимвела охватил невольный пиетет, но он тут же его подавил. Он теперь такой же демолорд, как и… а это существо вообще демолорд?.. У него ведь, кажется, нет счета в Банке Душ, пусть он и частичка Древнейшего.

– Мальчишка в чем-то прав, – произнес Оргротор. – Постоянно сама себе палки в колеса вставляешь. Не держи обид на мать, Дзимвел. Мы уже очень-очень стары. Это накладывает отпечаток на то, как мы мыслим. Иногда – до обидного чуждо. Это не значит, что вы не имели значения – просто мы слишком привыкли к потерям и работали уже на финальный результат.

– Тем более, что в этот раз все было по-особенному, – тихо сказала Мазекресс, воплощаясь рядом Ярлыком.

Дзимвел понял, о чем она. Но о сути Древнейшего не заговорил и в этот раз. Это тоже не его секрет. И это слишком опасное знание.

– По-особенному? – тем не менее спросил он, поскольку задать этот вопрос было логичным.

– Да, – ответил Оргротор. – В этот раз мы сделали вас из смертных. Это было хорошим решением. Древнейший был человеком. И я подумал – почему бы не взять немного того, что сродни ему, но не он? Мы пытались делать так с Жертвенными – и почти достигли успеха, но… перегрузили их директивами. Они стали чересчур… самоотверженными.

– Директивами, – бесцветным голосом повторил Дзимвел.

– Вы не лишены свободы воли, не волнуйся, – сказала Мазекресс. – Мы внесли лишь несколько сильных инстинктов… их можно даже свести к одному.

– Очень простому, – усмехнулся Оргротор. – Зову крови.

– Мы просто не хотели, чтобы с вами вышло, как с гхьетшедариями, – мягко улыбнулась Мазекресс.

– Да, на заре времен я пытался создать идеальных существ, но переусердствовал и даже ошибся кое в чем, – печально усмехнулся Оргротор. – Видишь ли, первое поколение желательно делать разумным – и уже с каким-то жизненным опытом. С ними я хотел добиться этого искусственно – но в итоге омрачил бедному народу материнство.

– Младенцы, которые с рождения обретают всезнание, – вздохнула Мазекресс. – Лишенные детства, узники слабых и беспомощных тел, которые сразу преисполняются злобы на мир. Неспособные учиться и ценить новые дары жизни, как это положено тем, кто растет естественным образом.

– Ай, – брюзгливо произнес Оргротор. – Хва-тит. Все равно вышло хорошо. А эти их подправят. Да?..

Дзимвел понял, что этот спор длился тысячелетиями.

А еще он понял, что хальты неспроста так мало отличаются от фархерримов. Вот оно что.

А еще он понял, что теперь может избавиться от внушенной ему директивы любить Матерь и сородичей. Достаточно пожелать – и навязанные чувства исчезнут.

Но он не стал этого делать. Прежде он никогда ничего подобного не испытывал – даже в смертной жизни. Отец, принесший в жертву часть души сына, лишил его не только здоровья, но и способности любить. Потому Дзимвел сосредоточился на удовлетворении своих амбиций. На жажде власти. Контроля. Приятном чувстве превосходства.

Он и сейчас таков. На какое-то время его амбиции удовлетворены, но они подобны вечно голодным мастам. Очень скоро им снова станет мало.

Но оказалось приятно иметь что-то и кроме них. Все обрело больше смысла. Мотивации стали сильнее, цели – глубже, мышление – шире.

Значит, так это чувствуют… может, не демоны, но обычные люди.

Что, если он откажется, и мир снова сузится до Дзимвела и лестницы, по которой он идет вверх, неизвестно куда? Он будет на ней один – и сверху тоже не будет никого. Ни родных, ни друзей.

Он перестанут иметь значение.

– Ты стал понимать, сын, да? – участливо спросила Мазекресс. – Это не кандалы. Просто это все, что я могла для вас сделать, чтобы немного приблизить к Древнейшему. Оставить вам то немногое, в чем смертные нас превосходят.

Дзимвел задумался, что теперь будет делать Оргротор. Он вышел, но мир так изменился с тех пор, как он… исчез. Он не демолорд, он не был участником великого раздела. Может, остальные скинутся в его пользу? Или Мазекресс разделит с ним счет? Или он останется единственным первородным Органом без демолордской доли?

– Теперь многое изменится, – сказал Дзимвел.

Агип закончил работу и взглянул на дело рук своих. Меч Низвергатель Жадных сиял прежним светом. Закаленный в демоническом пламени и очищенный в священном, он снова лежал в деснице Агипа.

Но теперь это уже другой меч. Никакая сила не соединила бы вновь то, что рассек адамант. Агип расплавил обломки и выковал из них новый клинок. Иной. Перерожденный.

– Теперь ты будешь зваться Катарсис, – произнес Агип.

Эхо разнеслось по громадному пустому залу. Меч отозвался на новое имя, вспыхнув тем же светом, которым сиял сейчас сам Агип. Клинок признал хозяина.

Агип трудился на четыреста первом этаже, который прежде занимал аз-Забания, пламенный ангел Джанны. После гибели Тьянгерии тот освободился от оков, и Дзимвел выпустил его, принеся извинения от лица Паргорона. Но сам этаж по-прежнему аж светился от благодати, и остальным демонам было трудно на него даже зайти.

Но не Агипу. Именно этот этаж он объявил своим и собирался создать здесь школу особого рода. Кассакиджа прорубила тут огромные панорамные окна, и весь этаж залил свет Центрального Огня. Агип словно смотрел прямо на Мистлето.

Ревнитель сомкнул очи. Опустился на колени, положив на них все еще раскаленный Катарсис, и устремил взор внутрь себя.

Там многое изменилось. Разница с прежним Агипом значительна, если не сказать – фундаментальна. У него наконец появилось время разобраться в себе, и он осознал, что стал совсем другим.

В первую очередь эта рука, конечно. Сгоревшая в его собственном священном пламени – и возродившаяся, как феникс из пепла. Она не изменилась внешне, но стала совсем другой.

В тот самый миг он чувствовал, как она сгорела – та, старая рука. Рассыпалась пеплом, как брошенная в камин сухая змеиная кожа.

И в то же время рука осталась на своем месте. Другая. Даже цвет шкуры стал немного другим. Чуть иного оттенка. Она словно… сияла изнутри и переливалась снаружи, но видно это было лишь на мгновение. Когда взгляд на ней еще не задержался.

И она была чиста. Ни следа скверны. Она перестала быть рукой демона.

И это могло в любой момент захватить его всего. Распространиться по всему телу.

Агип осознал, что может перестать быть демоном – стоит только пожелать. Достаточно отдаться священному огню и сбросить грязь этого мира. Сжечь скверну в самом себе, очиститься и вознестись.

Легкое усилие – и он Светоносный.

– Па-а-ап, ты там?.. – донесся голос Риноры. – Я не могу войти на этаж, он жжется! Друней с тобой?

– Нет, – ответил Агип.

Снова разнеслось эхо по громадному пустому залу. Агип разомкнул очи и велел этажу смягчить дух благодати. Заключил ту в стены, «очистив» воздух.

– Входи, – сказал он.

Дочь влетела не сразу – сначала попробовала рукой, словно слишком холодную воду. Потом несмело вошла, жмурясь и вжимая голову в плечи. Агип редко видел Ринору такой робкой и невольно улыбнулся.

– Ты… теперь уйдешь? – спросила она, глядя на его руку.

– Возможно, – ответил Агип. – Я не решил.

– Угу, – покривилась Ринора. – Так сложно выбрать, да? Мы или любимая Солара. Будешь там в красивых сияющих доспехах…

– Я и тут в красивых сияющих доспехах, – снова невольно улыбнулся Агип.

– Будешь нас карать… за плохое поведение… больше никаких подзатыльников, да? Сразу голову долой? У тебя теперь и меч есть… бошки нам рубить.

С этими словами Ринора вскинула подбородок и сжала кулаки, словно ожидая, что отец на нее нападет.

В этот момент она стала особенно похожа на него.

– Ринора, зачем ты так? – спросил Агип. – Ты знаешь, что я вас люблю.

– Угу… а если я сделаю что-то не то?

Агип не ответил. Вопрос и правда был серьезный. Что со всем этим делать?

Он был так молод и непримирим, когда родилась Ринора. Когда он впервые взял ее в руки, то увидел не столько свою дочь, сколько нового монстра, которого сам нечаянно и породил. И одновременно вызов.

В нем тогда загорелось желание выжечь из нее эту скверну. Исправить ее. Переделать и дисциплинировать. Очистить и возвысить.

Только он упустил из виду то, каким чудовищем стал сам – и что это значило для маленькой Риноры. Он не стеснялся в средствах, полагая, что только экстремальные меры могут исправить существо, родившееся демоном.

Она ведь правда не была похожа на человеческого ребенка. Вела себя как маленький звереныш, проявляла беспричинную жестокость… и Агип делал только хуже, отвечая еще большей жестокостью.

Ну а теперь на человека она похожа еще меньше – и в этом вина отца. Со временем он попытался все исправить, но Ринора уже не приняла этих попыток.

Друней был другим. Ему повезло родиться вторым, и Агип не наделал столько ошибок. А потом он увидел ту девочку и… обрел надежду.

Быть может, он все же найдет способ помочь и Риноре?..

– Ну и пожалуйста, – сказала Ринора, не дождавшись ответа. – Ну и уходи. Как-нибудь проживем. Мы с мамой точно.

И она вылетела с этажа пулей, унеслась так, что подняла ветер распахнувшимися крыльями.

– Подростки, – раздался голос от окна. – Я в ее возрасте тоже была невыносима.

Агип повернул голову. На подоконнике стояла дева в золотых доспехах, и над головой ее светился ослепительный диск.

– Вершительница Кийталана, – произнес Ревнитель. – Рад видеть тебя.

– Я тоже рада видеть тебя в добром здравии… почти, – сказала она, бросив взгляд на его ногу. – Так редко бывает, чтобы внутри бывало свежее, чем снаружи. Аз-Забания прокалил этот этаж на века.

Агип чуть склонил голову. С вершительницей Кийталаной он был знаком и даже дружен уже больше десяти лет. Будучи сальванским консулом в Паргороне, та поддерживала отношения со всеми демонами, в которых видела потенциал для возвышения.

Агип был среди них. Он сам пришел – полный гнева, горечи и вопросов. И Кийталана сразу же предложила ему отправиться в сальванский центр реабилитации, но Агип отказался. К тому времени он уже обзавелся семьей, а другие фархерримы стали его собратьями.

Он не хотел оставлять их без своей помощи.

Конечно, тут свою роль сыграл и Дзимвел. Хитрый рогатый демон словно почувствовал, что Агип может их покинуть… или даже проследил. И он при каждом удобном случае упоминал, как здорово, что среди них есть Агип, который не дает им окончательно растерять остатки человечности.

Агип не возражал против этой манипуляции, поскольку это совпадало с его собственным настроем.

– А теперь ты вознесся сам, – сказала Кийталана. – Тебе выпали большие страдания и испытания. Ты преодолел демонические искусы и соблазны. Даже среди соларионов немногие сумели бы пройти такой путь, не пав во Тьму. Теперь ты можешь подняться в Сальван, занять место среди Светоносных. Солара ждет тебя, Агип Ревнитель.

Агип задумался. Он ведь хотел этого. Он почти двадцать лет к этому стремился…

К этому ли?..

Он сделал было шаг к вершительнице… но остановился. Оставить здесь Друнея?..

Быть может, он сможет последовать за отцом…

Наверняка сумеет, он уже вступил на этот путь…

А другие ученики? Диона, Энеон, остальные?..

И самое главное – Хамава и Ринора. Отказаться от попыток спасти их? Смириться, что однажды жена и дочь погибнут навсегда, и быть может, от его же собственной руки? Смириться, что их души станут мусором, который осядет пеной на Кровавом Пляже? Что они проживут жизнь, полную скорби, и сами будут разносить только скорбь и ненависть?

Разве можно их оставить в мире, полном боли? Без всякой надежды.

И не только их. Другие?.. Бывшие люди и их дети. Собратья-апостолы. Даже демолорд Дзимвел.

Да, они прирожденные охотники, пожиратели душ. Убийцы и жнецы. Но в их сердцах все равно есть любовь, и может, есть возможность дать ей победить? Взять за руку и отвести от зла?

Как стояла насмерть Дересса, грудью закрывая деревню. Как годами безропотно принимала в себя чужие муки, боль и раны Кюрдига. Как самоотверженно предложил себя в жертву Такил, лишь бы спасти своих братьев и сестер. Как отвергший демонизм Рокил остался в Легационите, чтобы помогать другим. Как согласен был умереть Ветцион, чтобы вернуть к жизни жену. Как схватилась за адамантовое лезвие Отшельница, хотя Агипа терпеть не могла. Как предпочел искалечить свое Ме Дзимвел, лишь бы не подвергать гибельному риску других апостолов. Да и остальные не раз проявляли качества, которые не позволяют просто сказать: вы слуги Зла, вам ничем не помочь. Мир без вас станет лучше.

Да и кроме фархерримов… в Паргороне есть те, кому просто не повезло родиться демоном.

Даже среди демолордов такие есть.

Быть может, они не заслуживают спасения – но в глазах ли Агипа?

– Нет, – разомкнул уста Агип. – Я останусь в Паргороне. Останусь… таким. До тех пор, пока…

– Пока?.. – приподняла брови Кийталана.

– Пока не спасутся все. Пока не вознесется каждый из моих собратьев. Я знаю, как это звучит… я просто не могу уйти. И дело больше не в Соларе. Дело во всех нас.

– Ты избираешь очень трудный путь, – тихо сказала Кийталана. – Едва ли когда ты его завершишь.

– Я знаю. Прости.

Больше Агип ничего не сказал. Он повернулся и пошел к выходу – догонять Ринору. Светоносная посмотрела ему в спину, а потом медленно склонила голову.

– Для меня честь знать тебя, бодхисатва, – произнесла она.

Над Валестрой сгустились сумерки. Мэтр Зукта, один из величайших волшебников Мистерии и не знающий себе равных торговец Ме, уже собирался закрываться, когда звякнул дверной колокольчик и в двери задул промозглый, совсем не летний ветер. Зукту пробрала дрожь, но ощущение быстро прошло.

А когда он моргнул – в кресле перед столом уже сидел посетитель.

Он выглядел обычным человеком. Лет пятидесяти, невысоким, сутулым, ничем не примечательным. В обычных тунике, штанах и сандалиях, в легком дорожном плаще. С тростью.

Только глаза его, синие и внимательные, не были человеческими.

– В моей лавке бывали демоны, – медленно произнес волшебник. – Очень могущественные демоны. Но демолорда я принимаю впервые. Чему обязан, мессир…

Он запнулся. Гость не распознавался. Он не скрывал ауру, просто Зукта не знал его. Он безусловно из Паргорона, и безусловно демолорд, но Зукта, как и любой уважающий себя чародей, наперечет знал всю Темную Севигу.

Гость к ней не принадлежал.

– В нашем пантеоне небольшие изменения, – произнес он. – Скоро о них узнают и здесь, полагаю.

– О… – натянуто улыбнулся толстый ямсток. – Ваших прибавилось?..

– Напротив, нас стало меньше. Я известен как Пресвитер. Вы хорошо знакомы с моими сестрами, Лахджой и Ао.

– А-а-а!.. – облегченно произнес Зукта. – Конечно-конечно, я о вас слышал. Полагаю, вступив в должность, вы пожелали отметить это приобретением новых Ме? К сожалению, сейчас у меня скудный ассортимент. Ваша сестра, боюсь, слишком увлеклась – мне даже пришлось приостановить продажи, чтобы было из чего конструировать новые Ме.

– Нет, я не собираюсь покупать, – сказал Дзимвел. – Меня интересует обмен.

– О, это всегда пожалуйста, – сказал Зукта. – Только… минутку.

Он хлопнул в ладоши, и окна затянуло серым туманом, и на них задернулись занавеси. Дверь щелкнула, и в ней сам собой повернулся засов. Волшебник поднял руку, почти светящуюся от золотых колец и браслетов, осклабился белоснежными зубами и произнес:

– Что вы предлагаете, мессир?

– Мое единственное… почти единственное Ме, – произнес Дзимвел. – Оно называется Темный Легион. Я хочу его обменять.

Он раскрылся, и Зукта увидел его Ме. Никто в Мистерии не умел это делать так же, как он. Он знал о Ме все, что может знать смертный. И сейчас он сразу понял, что настолько мощных в его лавке не было еще никогда.

Однако…

– Это очень дорогое Ме, – осторожно сказал Зукта. – Оно стоит немыслимых денег. Однако не могу не заметить…

– Оно искалечено адамантом, – мотнул головой Дзимвел. – Ты не исправишь этого.

Зукта немного посидел, сложив на животе усыпанные перстнями пальцы. Сначала он заподозрил, что демон хочет его провести, обманом всучить попорченный товар, но он, кажется, честен, и о ущербности говорит прямо.

– Сколько осталось? – спросил он.

– Всего семь, – произнес Дзимвел.

– Это все равно не так уж мало и дает огромные преимущества. Демолорд в семи лицах – это… сильно. Вы уверены, мессир? Я обязан спросить. Не хочу потом конфликтов.

– Я все обдумал. Я взращу новое великое Ме.

– Это займет у вас много времени. Величайшие Ме создаются долго и тяжело. Сразу оговорюсь, что я такие создавать не могу.

– Зато можешь переделывать, насколько я знаю. Переделай мое. Сделай из него поменьше и попроще. Пусть копий будет всего семь.

– Боюсь, что так не получится. Ме искалеченное, его можно только… разобрать на запчасти. Нельзя просто взять и обрезать, так это не делается. Это же не пирог с мятым краем.

– В таком случае лучше его отдать, – сказал Дзимвел. – Смертному оно будет полезно и в таком виде – вы все равно редко способны носить больше одного. А для меня оно стало… бременем. Мне не нужно Ме, которое я не смогу восстановить или развить, но при этом оно занимает все возможные лакуны. Но я готов взять у тебя Ме поменьше, зато целое и имеющее потенциал. Я доплачу.

– … Я согласен обменяться на одно из моих великих, – поколебавшись, сказал Зукта. – Семь истинных копий – это все равно очень серьезно. Какое вы хотите?

– Верный Путь, – не раздумывая, произнес Дзимвел.

– Именно его?.. – коснулся булавки в волосах Зукта.

– Да. Он очень пригодится… для моих целей.

Зукта поколебался. Посомневался. На любое из других своих сокровищ он согласился бы сразу, но это ценил особенно сильно. Он хотел было уже отказать, сослаться на слишком серьезные повреждения Темного Легиона, но взглянул в спокойные синие глаза и понял, насколько большую ошибку может совершить.

– Верный Путь подсказывает мне, что лучше согласиться на эту сделку… – наконец сказал он, вынимая из волос булавку. – Жаль, это было лучшее из моих. Ты не пожалеешь.

– Ты тоже, – произнес Дзимвел, пожимая пухлую руку. – Не огорчайся, мастер. Я не забываю добрых услуг и возвращаю кратно. И одно предложение у меня к тебе есть уже сейчас. Я прослышал, что ты заинтересован в продлении жизни…

– Заинтересован, – кивнул волшебник. – Ты можешь в этом помочь, мессир?

– Да. Как насчет того, чтобы обзавестись такими же крыльями, как у меня?

Зукта не произнес ни слова, но его взгляд на секунду переменился. Дзимвел спокойно продолжил:

– Я гарантирую успешное перерождение. А с твоей коллекцией великих Ме ты автоматически получишь титул апостола. Нам бы очень пригодился чародей с твоими способностями. Они редки даже среди бессмертных.

– Это… очень щедрое предложение, – осторожно произнес Зукта. – Но мне нужно подумать.

– Я не тороплю. Если надумаешь… просто позови меня. Мы будем рады видеть тебя в своих рядах… Дароносец.

Выйдя из лавки Зукты, Дзимвел первым делом ощупал грудь… жаль. Шрам проявился, хотя у этой копии его не было.

– Да суть Древнейшего, – невольно выругался он. – Я надеялся, что он, наоборот, исчезнет.

Что ж, по крайней мере, он не калека, как Клюзерштатен. Шрам даже можно считать эффектным – все-таки он получил его в бою с демолордом.

И других копий у него теперь нет.

Это ощущалось… странно. Даже в Башне Боли, отрезанный от остальных, он все равно осознавал, что не одинок. Что где-то там есть другие Дзимвелы.

А сейчас… ничего. Никого. Только этот Дзимвел, один-единственный.

Как песчинка в океане Метавселенной.

Покинув Мистерию и шагая по Лимбо, Дзимвел принял истинный облик. Он остановился и закрыл глаза. Сосредоточился. Сделал глубокий вдох.

Он ведь помнил, как это делается. Темный Легион был с ним почти двадцать лет. И сейчас он демолорд, так что…

…Рядом появился другой Дзимвел. Тоже со шрамом через всю грудь. Совершенно одинаковые, они уставились друг на друга.

– В конце концов, я амбидекстр, – сказал один.

– Со временем Темный Легион вернется, – сказал второй.

Они синхронно улыбнулись друг другу.

Кассакиджа шла сквозь Чашу. Прокладывала новый тоннель, новую, короткую Призрачную Тропу. Пространство бурлило, измерения извивались, закручиваясь в ее руках узлами. Фархерримка в черном неслась живым клубом дыма, меняла местами длину и высоту, ширину и глубину.

Она ходила этим маршрутом уже трижды. С внешней стороны на внутреннюю, из обители Мазекресс в Башню Боли. Провела туда и обратно братьев и сестер, а потом и весь Народ. Но теперь она укрепляла эту дорогу, делала червоточину стабильной. Сооружала мощный «глаз», который позволит фархерримам свободно переходить между старым и новым домом.

Дзимвел собирается распродать девяносто процентов гхьета Тьянгерии. У них останется только один баронский гхьет – тот, что окружает Башню Боли, лежит на границе Пекельной Чаши и Каменистых Земель. Размером с небольшую страну – но только один.

Но еще у них останется обитель Мазекресс – и на сей раз вся, целиком. Не только Урочище Теней.

Матерь Демонов фактически отдала ее Дзимвелу, свою территорию. А она тоже размером с небольшую страну. Если добавить еще и саму Башню Боли, места будет вдоволь, даже если Народ умножится в сотню раз.

А он умножится. Кассакиджа невольно коснулась живота и помрачнела.

Как это вышло? Почему? Она не собиралась снова заводить детей… не в ближайшее время… не в ближайшие годы. Но это произошло помимо ее воли, по случайности… и она уже слышит сердцебиение своего ребенка…

Кассакиджа почувствовала, как муки стыда и отвращения скрутили внутри каждый нерв, каждую жилу.

А она еще презирала когда-то Отшельницу. Теперь сама носит под сердцем самого что ни на есть чистокровного ребенка – но от такого семени… на какой же позор она обречена теперь.

Не избавиться ли от него, пока это лишь несформировавшийся комочек?

Это просто здравый смысл. Ничего такого. Как она сможет вырастить ребенка, который хоть чем-то будет напоминать его? Будет живым напоминанием о совершенной ошибке?

Глупости матери.

Пространство разверзлось, вокруг разлилось серое мерцание Нижнего Света. Кассакиджа вышла неподалеку от алого купола Мазекресс, хотя и не вплотную. Дзимвел велел не беспокоить без нужды их общую матерь… и их отца.

Он сидел на упавшем штаборате, играя на свирели. Оргротор, Отец Чудовищ. Чарующая, волшебная музыка плыла среди пышной растительности, и везде из земли лезли новые кусты – огромные, усыпанные крупными фиолетовыми ягодами.

– Когда я закончу, тут будет очень красиво, – сказал древний демон, отрывая свирель от губ. – А ты уже закончила, дочка?

– Почти, – сказала Кассакиджа. – Надо стабилизировать и отрезать выходы в Червоточины. Но это дело пары дней…

Кассакиджа немного робко села рядом. От Отца Чудовищ исходила такая теплая, добрая энергия, будто он вовсе и не демон. Даже тяжесть на сердце улетучилась.

– Решено, попробую очистить ваше Урочище, – сказал Оргротор. – Тряхну стариной. Когда-то у меня неплохо получались такие вещи.

– Что ты делал, когда дети рождались… не такими, как хотелось бы?.. – пробормотала Кассакиджа.

– Что я делал… – задумался Оргротор. – Я уже не помню, это было так давно… мои последние дети – вы. А вами я очень доволен.

– Всеми?..

– Я понимаю, о чем ты, – сказал Оргротор, метнув взгляд на ее живот. – В семье не без урода. Однако… Дочь. У меня было очень много детей. Очень-очень много. И ни один из них не был копией меня. А их дети, в свою очередь, не повторяли их. Все они были очень разными, и у всех были разные судьбы. Неизменным было только одно.

– Что?

– Моя любовь к ним. Так было, так есть, и так будет всегда.

Кассакиджа коснулась живота. Ей вспомнился вдруг младенец в темной комнате. Она как будто снова услышала тот тихий всхлип. Тогда у нее не поднялась рука, хотя это было так легко, а теряла она так много…

Но жалеет ли она о том, что не сделала того, что следовало?

Нет.

Сакрамуш сидел на скамье, устало прикрыв глаза. Под куполом пахло цветами и клубникой. Снаружи завывала пурга – но то была самая обычная пурга, в которой не было ничего, кроме снега и холодного ветра.

Серая Плесень сгинула навсегда.

Сакрамуш слабо улыбнулся. Он потерял все и всех. Не сберег сына… зато выжила проклятая собака. Лучше бы их поменять местами… ладно, это плохие мысли. Крутохвост не виноват, что ему повезло, а Кариону – нет.

Прошло больше месяца с тех пор, как по просторам Тороса перестала распространяться грибная зараза. Сюда нахлынула орда демонов – но они чисто сделали работу, а потом ушли и больше не возвращались. Они выполнили договор честь по чести, и от Серой Плесени ничего не осталось.

В небе снова появилось солнце.

– Ты все-таки пришел, – сказал волшебник, подставляя лицо его лучам. – Я ждал тебя раньше.

– Дел много навалилось, – сказал Дзимвел, усаживаясь рядом. – Но я со всем разобрался и теперь есть время взыскать старые долги. Ты готов?

– Да, – тихо ответил Сакрамуш. – Я оставил достаточно чар, чтобы мой сад жил дальше сам. Собаку я отдал другу…

– Да не стоило, – хмыкнул Дзимвел. – Уж годик мы бы за ней присмотрели.

– Годик?.. Не понимаю. Вы же меня заберете… нет?..

– Заберем. Полностью и целиком. Только не так, как ты думаешь. Моей породе пригодится волшебник – особенно если он совершенно, ни капли, ничуть не вероломный.

Сакрамуш впервые посмотрел прямо на Дзимвела. Тот улыбался, веселясь шутке, понятной только ему самому.

И… и он изменился. Не внешне, нет, но Сакрамуш видел очень глубоко, он пронизывал взглядом тела и души… и он содрогнулся, ощутив, насколько могущественнее стал тот, с кем он заключил сделку.

– Пойдем, заберем твою собаку, – сказал Дзимвел, подавая Сакрамушу руку. – Добро пожаловать в наши ряды… Вертоградарь.

Гришу колдобило. Колбасило. Плющило. Он сотрясался в каких-то пароксизмах экзальтации. Жирный, похожий на слизняка демон, прислужник и любимец Хальтрекарока, с упоением отдался новому проекту.

– Сериал, – произнес он низким, булькающим голосом. – Мы сделаем на этом материале сериал.

– Хм-м?.. – вскинул брови парящий в воздухе демолорд. – Я думал о реалити-шоу… ах он выродок!.. я так и знал!..

Гриша опасливо замер, боясь прогневить господина. Хальтрекарок просматривал особенно интересующие его сцены, и сейчас как раз дошел до… этой. Гриша знал, что она его разозлит.

– Ублюдок… – приговаривал Хальтрекарок, продолжая смотреть. – Мразь… что он сделал⁈ Я так и знал. Он ее испортил. Она изуродована. Изуродована…