Текст книги "Крылья Паргорона (СИ)"

Автор книги: Александр Рудазов

Соавторы: Ксения Рудазова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 66 страниц)

– Кис-кис-кис… – рискнула Лахджа, удлиняя руку и осторожно поднося ее к морде костяного кота.

Снежок научил ее, что надо сначала показать коту то, чем собираешься его гладить. Дать осмотреть и понюхать. Если он решит, что это достаточно гигиенично, то даст дозволение. А если нет, то просто отвернется и увеличит дистанцию между вами.

– Ки-и-ис… – медленно тянула демоница, пока рука становилась все длиннее.

Костяной кот замер. Напрягся. Но даже не шевельнулся, покорно позволяя гладить себя там, где расходились щитки, открывая голую кожу.

И не укусил, хотя смотрел так, словно ему стиснули челюсти незримой рукой.

Гладь быстрее, это все-таки демон, я не смогу долго его держать.

Обернувшись, Лахджа в изумлении поняла, что Майно вошел в унисон со Снежком и контролирует костяного кота. Не так хорошо и полно, как обычных смертных кошачьих, но зверодемон не нападал.

И ей сразу стало неинтересно. Он все испортил.

Я забочусь о тебе!

Да ладно, что бы он мне сделал? В худшем случае откусил бы руку.

Из зарослей тем временем появился фархеррим с бронзовой кожей и орлиным носом. При виде покорившегося костяного кота его лицо исказилось гневом, золотистые глаза сверкнули, и Майно пошатнулся, словно его ударили.

Но костяного кота он не отпустил. Тот тоже дернулся, будто рванули за невидимый поводок, и издал какой-то гневный, протестующий мяв. Он кричал не то на волшебника, не то на демона, не то на обоих сразу.

– Техника мощная, но грубоватая, – медленно сказал Майно, меряясь с Ветционом взглядами. – Это твой?

– Да, – ответил тот, косясь на Лахджу. – Ты колдун Отшельницы? Отпусти Тень.

– Да… извини. Я думал, она дикая.

Волшебник сконфуженно потер лоб. Если бы он взял так под контроль чужого фамиллиара, это было бы верхом неучтивости. Но встретить что-то подобное тут не ожидал, полагая, что апостол Пастырь просто приказывает зверодемонам, подавляя их волю. Не приручает, не привязывает к себе.

Похоже, ему и правда стоит поспать.

Ветцион принял извинения. Кажется. Ничего не говоря, он повел рукой, приглашая войти.

Внутри дом Пастыря оказался уютным. Без излишков и роскоши, но добротным. Он не походил на выращенные дома-деревья Мауры, и мебель тоже казалась сделанной своими руками, а не сотворенной или притащенной из-за Кромки. Похоже, Ветцион в свободное время еще и столярничал.

Впрочем, вещиц из-за Кромки тут хватало. На простых деревянных полках лежали целые груды безделушек и сувениров самого разного типа. Здесь пахло уже Ильтирой, ее мужу такие сорочьи повадки вряд ли присущи.

– Ой, какая прелесть, – сказала Лахджа, беря миниатюрную Эйфелеву башню. – А что это?

– Ловушка для призраков, – не моргнув глазом, ответила Ильтира. – Нравится? Дарю. Она все равно не работает.

Лахджа рассыпалась в благодарностях, ничем не выдав охватившего ее веселья. А Майно тем временем зацепился языками с Ветционом. Обычно не слишком многословный, сейчас Пастырь вдруг оживился и оказалось, что поболтать он таки любит, но только если речь о чем-то, ему интересном. Например, о животных, о их дрессировке и приручении, об уходе и лечении… и в лице Майно Дегатти он нашел идеального собеседника.

– … А это как вообще? – с живым интересом спрашивал Ветцион. – Ты просто берешь и дрессируешь зверя, а потом… околдовываешь?

– Тут гораздо глубже, – покачал головой Майно. – Фамиллиар – это не просто контроль. Я делюсь с ними частицей собственной души. Это очень плотная и неразрывная связь.

– Но взять можно любого зверя?

– Любого… если хочешь кого попало. Это долгая тема, у нас целый курс посвящен тому, как сделать правильный выбор. Часто выбирает не волшебник, а зверь… и потом все равно приходится долго притираться друг к другу.

– Я еще спросить хотел. А как ты их… ну… улучшаешь? У тебя вот пес огнем дышит – он же раньше обычный пес был? Как ты сделал, чтобы огнем дышал?

– М-м-м… магия, – создал над головой радугу Майно. – Но если серьезно, я такое на пальцах не объясню. У нас этому учат годами.

– Хм, – только и ответил Ветцион.

В целом Пастырь и Ассасин Лахдже понравились. Если забыть о том, что это демоны, которые без зазрения совести похищают чужие души, – очень приятная пара. И они так мило сплетали хвосты, оказываясь рядом, что Лахджа даже пожалела, что у Майно хвоста нет.

И вообще, такое впечатление, что живя отдельно, она упустила формирование целого языка жестов. Что-то было с самого начала, инстинктивно, при определенных эмоциях у них с Астрид хвост движется одинаково. Но Лахджа не умеет маскировать выдаваемые хвостом чувства или жестикулировать им со знанием того, что делает. Не хватило ей жизни в обществе себе подобных.

– Ну вот и хорошо, пожалуй, что мы здесь, – сказал Майно, когда они остались одни в гостевой спальне. – Наладишь отношения с родней, будешь чувствовать себя целостнее… может быть.

– Тебе это как собаку выгулять, да? – прищурилась Лахджа. – Я, кстати, не вполне понимаю, почему ты так быстро согласился. То был обеими руками против, а то вдруг побежал, придерживая портки.

– Если бы я знал, что речь о Грибатике, я бы, наверное, отказался, – задумчиво произнес Майно. – Я думал о другом… не могу сказать, о чем. И мне кажется, я все-таки прав, просто Дзимвел пока не раскрывает все карты.

Лахджа провела рукой по резному наличнику с фигурками паргоронских животных. Пальцы немного задерживались на выемках. Рядом с голым окном в корзине лежали шторы – веселенькой расцветки, с цветами и поющими птицами.

Гостевая спальня смахивала на детскую, но детей у Ветциона с Ильтирой нет.

– Я на боковую, – сказал Майно, снимая шляпу. – Твой рогатый братишка сказал, что кампания начнется со дня на день. Надо как следует выспаться.

– Можно успеть свалить, – предложила Лахджа, стягивая платье. – Хотя это будет некрасиво. И я не боюсь… грибов. Думаю, дело плевое.

– Ты же изучала Грибатику, я правильно помню? – спросил Майно, накрываясь одеялом.

– Ага, от скуки. Но недолго. Она пыталась меня заразить, и я немного научилась у нее всей этой теме кордицепсов. Она была моим сэнсеем.

– А, вот где ты это подцепила… А ты не слишком рисковала?

– Мой метаморфизм она не осилила, хотя хотела. Так что я Грибатики не боюсь. Даже если вы все перезаражаетесь и наступит грибопокалипсис, я останусь в порядке. Буду ходить среди вас и плакать. С корзиной и ножиком. Буду приговаривать: вот этот гриб был моим мужем. Он почти и не изменился. Даже шляпка та же, только теперь с пластинками. И пахнет приятнее.

– А ну-ка иди сюда! – отшвырнул одеяло волшебник.

– Нет, не пойду, ты меня обидишь! – швырнула подушку демоница. – Ты теперь гриб, я тебя боюсь!

Из гостевой спальни еще некоторое время доносились вопли, смех и прочие озорные звуки, а потом все стихло. Дом на окраине урочища погрузился в сон.

Проснулись Лахджа и Майно одновременно. За окном светало… если так можно сказать о Туманном Днище. Нижний Свет понемногу становился ярче, полыхая темно-красным. Наступал багрянодень, четвертый в паргоронской девятидневной неделе.

Ни Лахджа, ни Майно не двигались. Головы неподвижно лежали на подушках, они не поднимались и не поворачивались друг к другу. Оба мрачно молчали.

Лахдже приснился очень неприятный сон. Не кошмар… но уж лучше бы кошмар. Ее снилось, что они с мужем разругались, что он назвал ее паргоронским отродьем и проклял тот день, когда взял ее в свой дом, да еще со вдовьей котомкой, прижитым от гхьетшедария ублюдышем. Сказал, что никогда ее не любил, а спасал только потому, что хотел заполучить в фамиллиары высшего демона. Что это с самого начала было ложью, потому что обмануть демона не зазорно, а даже похвально.

И теперь он может больше не прикидываться. Все это время он втайне трудился над особым фамиллиарным ошейником, невидимой плеткой, которая даст ему абсолютный контроль над Лахджой. Отныне она будет тем, кем и должна быть – его рабыней, покорной прислужницей, не имеющей права голоса. Их брак расторгнут, да он никогда и не был полноценным, ведь она демон. А от Астрид он избавится, ему больше не нужно прикидываться, что он любит эту дрянную девчонку.

И он женится на другой. На Виранелле Менделли, мастер-экономе Валестры. Они с ней всегда друг друга любили, и это она помогла ему все провернуть.

Это был очень яркий и детальный сон. Лахджа видела, как Майно ломает ее волю, обрушивает на четвереньки, превращает в безвольный биоробот. Как прямо у нее на глазах милуется с чертовой дворничихой. Как уходит из дома с рваным узелком плачущая Астрид.

И когда она проснулась, то долго еще лежала с открытыми глазами, смотрела в темноту и помимо воли ненавидела Майно, хотя и понимала, что это был всего лишь сон.

И рядом лежал черный как туча Майно, которому тоже приснилось нечто похожее. Ему снилось, что Лахджа нашла другого. Что именно здесь, в урочище, она встретила прекрасного фархеррима, настоящего крылатого принца, в которого влюбилась с первого же взгляда, и теперь ничего не может быть как прежде.

После знакомства с этим красавцем Майно в ее глазах просто… потускнел. Исчез как мужчина, стал помехой на пути к настоящей любви, настоящему счастью. Настоящей жизни, где она личность, которая может раскрыть свой потенциал полностью, а не быть чьим-то… плюс один. Жалким фамиллиаром, которого жалкие смертные колдунцы воспринимают как приложение к такому же смертному колдунцу.

Ему снилось, что Лахджа с помощью этого крылатого незнакомца (лицо у него оставалось каким-то неясным, имя во сне тоже не прозвучало) освобождается от колдовских оков, фамиллиарной связи, и уходит, даже не обернувшись. Оставляет на произвол судьбы детей, которые все равно рождены не в любви, а от мерзкого гхьетшедария и жалкого смертного, и навсегда бросает ничтожество, с которым против своей воли прожила десять лет.

А потом он очень отчетливо видел, как она счастлива без него. Как занимается тем, что ей по-настоящему нравится, и наконец-то рожает настоящих, полноценных детей-фархерримов. Сыновей, между прочим. И секс у нее не в пример ярче и насыщенней, потому что так уж устроила Мазекресс – с представителями своего вида ощущения полнее.

– Мне приснился отвратительный сон, – холодно произнесла Лахджа.

– Мне тоже, – процедил Майно. – Я пойду и убью Такила.

– Иди. И захвати мне личинку Хлаа. Сто лет не ела.

Волшебник вышел, хлопнув дверью, и снаружи раздался рык высунувшегося из кошеля Тифона. Хлопнули фантомные крылья, и Майно Дегатти взмыл в воздух.

А Лахджа перевернулась на другой бок, с ожесточением думая о том, что некоторых придурков жизнь ничему не учит. Такил всего три дня назад чудом остался жив.

И вот, пожалуйста – он снова сует руку в пасть тому же самому тигру.

– Все, больше не буду его защищать, – сказала она, глядя в окно. – Что будет, то и будет…

Лахджа осеклась. В окне появилось чье-то лицо. Не человеческое. Не фархерримское. Усеянное множеством глаз и с огромной клыкастой пастью, ощеренной в подобии улыбки.

Из нее капала слюна.

– Хисаданних, – изумленно поняла Лахджа, поднявшись на постели.

Да, это точно она. Лахджа вышла из дома, обошла его, но Хисаданних там уже не было. Лахджа принюхалась, превратив нос в чувствительное рыло звездоноса, и вокруг расцвело буйство ароматов. Влажные, полные запахов джунгли наполнились незримыми красками, бесчисленными химическими сигналами. Мир стал рассказывать ей о себе в деталях и подробностях, она услышала беззвучные голоса и увидела тех, кого нет рядом.

В том числе и Хисаданних. Та не ушла далеко… вон она, прячется в кроне штабората, под которым стоит дом Ветциона. Прижалась к толстой ветви, таращится всеми глазами одновременно жадно и с опаской.

– Привет, Хисаданних, – негромко сказала Лахджа.

Пять лет прошло, как это ее случайное порождение было отправлено в Паргорон. Лахджа знала, что сначала ее воспитывала Дересса по прозвищу Наставница, а когда Хисаданних подросла, ее отправили стеречь границы.

Вот, видимо, стережет.

– Мама… – произнесло существо, спускаясь прямо по стволу, цепляясь за кору всеми десятью руками.

Лахджа вздрогнула. Она старалась не думать о Хисаданних в таком ключе и как дочь ее никогда не воспринимала.

Но та, кажется, по-прежнему воспринимает ее как мать. И она правда выросла. Не уступает в размерах самой Лахдже, а лицом довольно похожа, если не считать кучи глаз и огромной пасти.

И волосы… волосы, конечно, в точности такие же – длинные и шелковистые, платинового оттенка. Настоящая грива, окутывающая гибкое тело и десять когтистых рук.

А вот ног у нее больше нет. Были прежде – когда она жила в усадьбе Дегатти и напоминала маленькую жуткую девочку, – но сейчас отсутствуют. Видимо, тоже с возрастом трансформировались в руки. Наверное, поглощенные части Лахджи слишком сильно на нее повлияли.

Но по-своему это гармоничное и изящное существо, отметила Лахджа. И у него аура полноценного низшего демона. Хисаданних появилась на свет случайно, но вышла на удивление ладной.

Мазекресс была бы довольна.

– Ты очень выросла, – подобрала наконец слова Лахджа. – И выглядишь здоровой. Я рада, что у тебя все хорошо.

– Все хорошо?.. – склонила голову набок Хисаданних.

– А разве нет?

– Наверное… – неуверенно сказала Хисаданних. – Почему ты… бросила меня, а других детей нет? Даже полудемоны… с тобой… А я… как ты…

– Ты… я не рожала тебя, понимаешь, – промедлив, ответила Лахджа. – Ты родилась из фрагмента моей плоти. Случайно. Я хотела отделить от себя клон, как Дзимвел, но у меня не получалось. И я случайно создала… демоникала, который сумел развиться и обрести сознание.

– Как это вышло?

Лахджа вспомнила комок волос в сливе, который убежал и охотился потом на мышей. Пожалуй, не стоит рассказывать все в точности.

– Ты родилась из моих волос, – сказала она. – Ты… не мое дитя, но ты была частью меня. Я… я не уверена, как мне тебя воспринимать.

– Мне тоже странно, что я просто отделившийся клок волос, – тихо сказала Хисаданних.

– Ну сейчас уже нет. И для Паргорона это скорее норма, нет причин комплексовать. Все мы развиваемся из одной клетки, которая еще меньше волос. К тому же потом я поделилась с тобой другими частями тела, потому что волос недостаточно, чтобы стать демоном. В них слишком мало духа. Ты, возможно, не помнишь, но я отдала тебе зуб, глаз и руку.

– Это еще более странно.

– Это было нужно, чтобы ты стала полноценным демоном.

Хисаданних посмотрела на свои многочисленные ладони, на покрывающие все тело глаза. Потрогала острые зубы. Она выпрямилась, опираясь на четыре самые нижние руки, и стало видно, насколько ей сложно передвигаться вот так, вертикально.

– Вот как, – произнесла она. – Поэтому мне так хочется есть… вас.

Лахджа помрачнела. Вот как. Хисаданних алчет плоти ее родни. В общем-то, это было основной причиной того, что она отправила Хисаданних в Паргорон. По мере того, как та взрослела, было все страшнее оставлять ее рядом с детьми, а держать в клетке не хотелось.

Правда, в итоге она все равно росла рядом с чьими-то детьми, но у Дерессы, похоже, все было под контролем. И, вероятно, Хисаданних меньше тянуло на плоть тех, кто не связан с Лахджой генетически.

Хотя она, кажется, все равно алчет плоти фархерримов. Стоит сказать об этом тому же Ветциону… но когда Хисаданних не будет рядом. Она может еще вырасти – и стать опасной.

Убить ее лучше бы самой Лахдже… но тяжело отнять жизнь той, кто считает тебя матерью. Стоит такое тяжелое решение оставить не себе, а кому-то другому.

Кому-то, кто не почувствует его тяжести. Все-таки Хисаданних ей не чужая – пусть и не дочь, а что-то вроде клона.

Видимо, в глазах Лахджи что-то отразилось. Хисаданних сверкнула бесчисленными глазами и попятилась, уронив на землю немного едкой слюны.

– Я… я не стану, – пробормотала она. – Я хорошая. Пастырь хвалит меня.

– Ты умница, – похвалила и Лахджа. – Я горжусь твоими… успехами.

Хисаданних что-то невразумительно заворчала. Лахджа разобрала только «мама» и «хорошая» и отвела взгляд. Общаться с этим странным гомункулом было ужасно неловко, но она не могла просто сказать «ладно, пока», так что неуклюже пробормотала:

– Ну так что, как ты тут поживаешь? Завела каких-нибудь друзей?

– У меня все хорошо, наверное, – моргнула половиной глаз Хисаданних. – Я много охочусь. Пастырь добрый. Я дружу с Шепотом и Тенью.

– А кто такие Шепот и Тень?

Хисаданних издала странное фырчанье, и прямо из воздуха появилась кошачья морда, покрытая пластинами. Лахджа вздрогнула, поняв, что костяной кот все это время был совсем рядом, а она его даже не замечала. Вот что с ней делает жизнь в мире смертных – даже зверодемона не может разглядеть.

– Это Шепот, – сказала Хисаданних. – А Тень не тут.

– Привет, Шепот, – помахала Лахджа.

Кажется, это не тот кот, которого она гладила вчера. Форма морды немного другая. Лахджа, в которой после вчерашнего осталась какая-то неудовлетворенность, снова удлинила руку.

– Кис-кис-кис, – сказала она, медленно касаясь зверодемона.

Тот подался вперед, подставляя ухо. Раздалось утробное мурчание.

– Хороший котик… – приговаривала Лахджа. – Хороший… Ай. Ну зачем ты так?

Кошак с вызовом воздел янтарны очи на возомнившую о себе гостью. Его клыки обагрились кровью, и Лахджа задумчиво посмотрела на свою руку.

Палец откусил.

– Перкеле, – цокнула языком она. – Вот ты засранец.

Палец тут же вырос, конечно. Выскочил новый, точно такой же… но на траву плеснула кровь.

Хисаданних задрожала. Ее лицо исказилось в гримасе, а бесчисленные глаза запылали безумной жаждой. Прежде чем Лахджа что-то поняла, аргус метнулся вперед и принялся исступленно лизать траву.

Лахджа отступила на пару шагов и мрачно уставилась на чавкающее создание. Через несколько секунд Хисаданних подняла голову и издала вопль, полный ужаса и ярости. Какое-то мгновение она будто еще колебалась, не броситься ли на саму Лахджу, но потом резко развернулась и умчалась в джунгли.

Лахджа встретилась взглядом с костяным котом. Тот смотрел так, словно тоже опешил.

– Как же она должна тебе завидовать, – произнесла Лахджа, вытирая руку платком. – Тебе достался целый палец.

Через пару минут из леса появился Ветцион в сопровождении другого костяного кота и паргоронского пса. Апостол холодно воззрился на Лахджу, гладящую костяного кота с уже окровавленной мордой. Кот то ли решил, что плата достаточна, то ли смирился с судьбой.

– Они не любят фамильярностей, – сказал Ветцион.

– Теперь любят, – заверила Лахджа. – Пока я тут. К слову… надо поговорить.

Ветцион выжидающе уставился на нее. Ни ответа, ничего. Костяные коты и паргоронский пес тоже смотрели и ждали – прямо как хозяин.

Чем-то он в этот момент напомнил ей мужа.

– Хисаданних жаждет нашей плоти, – просто сказала Лахджа. – Возможно, с вами она держит себя в руках, но со мной она сегодня немного вышла из роли. Ты ее хозяин – решай сам.

– Я ей не хозяин, – разомкнул наконец уста Ветцион. – Она сама по себе.

– Тогда я могу убить ее сама, – миролюбиво сказала Лахджа.

Ветциону это не понравилось. Он нахмурился, а паргоронский пес глухо зарычал. Во мгле среди ветвей и трав загорелись бесчисленные глаза. Одно дерево покачнулось, и оттуда донеслось упреждающее шипение.

– Поняла тебя, – вскинула руки Лахджа. – Но ты должен знать – если она на меня нападет, я буду в своем праве. Мне не хочется жить в мире, где есть кто-то, кто одержим идеей меня сожрать.

– Ты отдала ее нам, – сказал Ветцион. – Теперь она – не твоя забота.

– Не спорю. Смотри не пожалей. Промой ей мозги, что ли, я не знаю.

– Я разберусь с этим, – ледяным голосом сказал Ветцион. – Убийство – последняя мера, если ты сможешь понять мои слова… Изувер.

Лахджа вскинула брови. С одной стороны, теперь она почему-то плохая. С другой… а этот парень точно демон? Она бы не удивилась, услышав такое от какого-нибудь эльфа.

Наверное, он очень любит животных. Прямо очень. И Хисаданних он знает уже несколько лет… черт, он знает ее лучше, чем родная мать, если так можно сказать про Лахджу. Поди думает, что она из прихоти создала кровожадного монстра, а потом равнодушно подбросила своей родне… и в каком-то смысле это так и есть.

Мать твою. Я что, действительно такой кусок дерьма? Майно?.. Майно?..

Не отвечает. Что-то не так.

– Не подскажешь, где живет Сомнамбула? – спросила Ветциона Лахджа.

Глава 36
Угадай, что у меня в кармашке

Майно Дегатти гнался за рыжим фархерримом. Тот порхал, как бабочка, издавал всякие дурацкие звуки и делал насмешливые жесты. При этом он еще и отхлебывал кофе из чашечки, громко хлюпал и закатывал глаза.

Каким-то образом он всегда оказывался чуть-чуть впереди. Всего на несколько шагов, Дегатти мчался кометой, летел так, как никогда еще в жизни, но храков Такил всегда оставался в недосягаемости.

Это было невыносимо. Волшебник скрипел зубами от ярости, ладонь сжимала рукоять меча, но… а где меч-то? Почему вместо него батон колбасы?..

Дегатти тупо уставился на то, что достал из-за пояса… а Такил вдруг оказался совсем рядом. Он взмахнул когтями – и батон рассыпался на две дюжины ломтиков, которые аккуратно упали на две дюжины кусков хлеба. Такил поймал это все огромным блюдом и улегся рядом прямо на воздухе, хватая один из бутербродов и запивая его кофе.

– Перекусим, а потом я тебя буду догонять, – дружелюбно сказал он.

Дегатти моргнул. Он не заметил, в какой момент Такил вырос до великанских размеров… или это он сам стал крошечным?

Фантомные крылья рассыпались. Дегатти полетел вниз, шлепнулся оземь, а небо почернело, и в нем загрохотал смех Такила.

Волшебник побежал. Против собственной воли, охваченный каким-то животным ужасом, который бывает только во снах, когда ты бежишь от страшного Фобози, а убежать не можешь…

Погодите. Это сон.

– Да, это сон! – хлопнул в ладоши Такил. – Теперь ты осознаешь его, но что с того? Я тебя сейчас раздавлю!

Проснуться. Надо проснуться. Сомнамбула поймал его в ловушку, заманил туда, где он всемогущ.

– Думал убить меня, пока я сплю? – рассмеялся Такил, швыряя с небес бутерброды. – Это я убью тебя, пока ты спишь!

Один бутерброд упал совсем рядом. Размером с корову, он едва не расплющил Дегатти. Второй и третий врезались в землю. Спотыкаясь и падая, волшебник бежал со всех ног, потеряв всю свою магию.

– Ой, уронил! – раздался грохочущий голос. – Какой я неловкий! Надо поднять!

Когтистая ручища сцапала волшебника, который каким-то образом оказался меж двух кусков хлеба. Он понял, что уже не человек, что теперь он ломтик колбасы, который сейчас исчезнет в пасти чудовища…

– А, какой ты вкусненький… – услышал Дегатти… и проснулся.

Он лежал на траве. Рядом валялся меч, а в десятке локтей сидел на корточках Такил.

Он жевал бутерброд с колбасой.

– А ты хотел меня убить, – весело сказал он. – Ну и зря. Каждый раз, когда ты принимаешь это решение, у тебя проблемы. Задумайся над этим.

Дегатти посмотрел на меч. Теперь он вспомнил. Когда он подошел к дому Такила, его свалил тяжелый, необоримый сон. Он целый час бродил в кошмарах, пока Сомнамбула не проснулся сам и не разбудил его.

– Я тебя убью, – пообещал волшебник, не двигаясь однако с места. – Ты мне надоел. Ты преследуешь мою жену и меня. Навеваешь нам всякие гадости. Пытаешься нас рассорить.

Такил задумчиво кивал в такт словам Дегатти, а потом встрепенулся и сказал:

– Да, все так, все так… о, извини, ты что, мне жалуешься?

– Нет, я просто объясняю, почему я тебя убью.

– А. Да я и так понимаю. Но ты уж не убивай меня, а то твоя жена расстроится. Она меня любит, знаешь ли. И это взаимно!

– Я гляжу, у себя дома ты совсем потерял страх, – нащупал рукоять меча волшебник. Из другого рукава высунулась змея.

– Но ведь фитуафия и пвавда фатовая, – откусил еще кусок Такил. – Ефли я увью февя, оа меа воввенавивит. Ефли ты уфвеф меня…

– Прожуй, я ничего не понимаю.

Такил проглотил почти полбутерброда разом.

– Извини, что не предложил, – почти дружелюбно сказал он. – Так вот, получается, мне стоит подождать твоей естественной смерти, но ты что-то не торопишься стареть, дряхлеть и залезать в могилу.

– Какая жалость, правда?.. – поднялся на ноги Дегатти, опираясь на меч.

– Эй-эй, лежи на месте, чтоб я видел, – достал из-за пояса маленький жахатель Такил. – Думаю, нам стоит заключить контракт. Давай я от тебя отстану, а ты не будешь затягивать со своей смертью? Я согласен подождать еще лет двадцать, может, тридцать… но потом скончайся, пожалуйста? Вы, смертные, хорошо это умеете.

– Да пошел ты, – шагнул прямо на жахатель Дегатти.

Такил растерянно уставился на свое оружие. Кажется, он не продумал, что делать дальше. Вряд ли ему хоть раз приходилось стрелять в людей не во сне, а наяву.

– Это мне стрелять в тебя надо?.. – моргнул он.

– Попробуй, – сумрачно разрешил волшебник, входя в унисон со Снежком.

– Никто ни в кого стрелять не будет, – раздался усталый голос. – Такил, ты разочаровал меня. Ты обещал.

– Но не клялся же! – вытянул пятерни Такил. – Без клятвы не… ой, я уронил.

Дегатти едва не рассмеялся, глядя на упавший жахатель. Что за идиот. Как он мог на него всерьез злиться?

И все же… он очень опасный идиот.

– Дзимвел, – повернулся Дегатти к рогатому фархерриму. – Я хочу, чтобы этот демон поклялся, что оставит мою семью в покое. Это мое требование, я озвучил его еще на Парифате. И он поклялся!..

– Во-первых, не поклялся, а обещал! – замахал пальцем Такил. – Обещание – не клятва. Во-вторых, я не являлся лично, а только навевал сны, так что не считается! А в-третьих, я обещал не доставлять неприятностей, а во сне все понарошку, так что это не неприятность, если не взаправду!

– Это неприятно – значит, это неприятность, – резко ответил волшебник. – Кошмары относятся к неприятностям. Неприятность – это то, что я считаю неприятностью.

– Нет, так нечестно! – возмутился Такил. – А если ты посчитаешь неприятностью то, что я ем бутерброд, а с тобой не делюсь – это тоже официально будет неприятность?

– Такил, принеси клятву, – тяжко вздохнул Дзимвел. – Нормальную, полноценную, ненарушимую клятву. Я ее засвидетельствую. Если ты этого не сделаешь…

– … То мы с женой разворачиваемся и уходим, – сложил руки на груди Дегатти. – Никаких больше дел ни с кем из вас. Я прямо сейчас призову Вератора, и мы улетучимся.

– Такил, – положил руку на плечо рыжему демону Дзимвел. – Если это повторится, я не стану тебя защищать, и никто не станет. Я позволю мэтру Дегатти сделать с тобой что угодно.

– Хорошо, я клянусь, – пробурчал Сомнамбула. – Теперь серьезно. Никаких больше неприятностей. Не буду причинять беспокойства.

Дзимвел хотел что-то сказать, но Дегатти странно хмыкнул и произнес:

– Хорошо. Он дважды спас нам жизнь, так что я еще раз соглашусь принять его клятву. Еще один последний раз.

Волшебник решил все-таки не губить из-за одного дурака отношения с родней жены. Особенно теперь, когда ее родители умерли и у нее осталась только паргоронская родня.

Он ведь слышал ее мысли, эмоции. Он не мог не замечать, что она все чаще сожалеет о том, насколько быстро покинула своих братьев и сестер. Смерть родителей оставила в ее душе пустоту, и она теперь ищет, чем ее заполнить.

И видя, как дружны ее собратья-апостолы, она стала… есть себя за то, что «все пропустила».

Кто знает, может, этот визит развеет ее сплин? Внешне-то она держится неплохо, но что творится в ее душе, знает только она сама… и тот, кто эту душу с ней делит.

С другой стороны, некоторые из ее братьев… слишком сильно ей рады.

– В деревне тихо, – сказал Дегатти, когда дом Такила и он сам остались за спиной. – Выступление еще не сегодня?

– Через пять дней, – чуть промедлив, ответил Дзимвел. – Рыцарь Паргорона и Величайший Господин заканчивают стратегическое развертывание.

– Фурундарок тоже? – удивился Дегатти.

– Он принял роль главнокомандующего. Тактикой займется Гаштардарон, но стратегию взял на себя Фурундарок.

– Я не понял… гохерримы уступили ему место главнокомандующего?..

– Он очень настаивал. Возможно, не до конца им доверяет. Хочет лично руководить кампанией, чтобы быть уверенным, что Грибатика не вернется.

– По-своему разумно. Кто знает, вдруг гохерримы решат оставить пару кусочков… на вырост. Как развлечение на будущее.

– Это они могут, – усмехнулся Дзимвел. – Мы очень благодарны, что вы отозвались.

– Но дело же не только в Грибатике, да? – пристально посмотрел на него волшебник.

– Конечно. Мы давно хотели воссоединиться с нашей сестрой.

– И все?

– Мэтр Дегатти, вы очень проницательны, но излишне прямолинейны, – ответил Дзимвел. – Вы все узнаете, когда придет время.

– Я просто хочу знать, на что подписываюсь. Такил ничего прямо так и не сказал.

– Потому что я запретил. И… простите Такила. Он очень, очень важен для всех нас, потому приходится мириться с его… чудачествами.

Они неспешно шагали по тому, что могло считаться в деревне фархерримов главной улицей. На волшебника с интересом поглядывали со всех сторон, сам же он размышлял, что у Дзимвела наверняка есть более важные дела, чем проводить для него экскурсию, но этими важными делами наверняка занимаются другие Дзимвелы.

– Наверняка у вас есть более важные дела, чем таскаться со мной, Пресвитер, – произнес волшебник, которому хотелось погулять без сопровождения.

– Чувствуйте себя как дома, мэтр Дегатти, – сказал Дзимвел, откланиваясь. – Все здесь знают, кто вы, так что вам ничто не грозит. Если вам что-то понадобится, просто обратитесь ко мне. К любому мне.

И он исчез. Просто рассыпался в пыль, словно его никогда и не было. Но остались другие – вон один в воздухе, другой сидит на скамье. И еще один – разговаривает с Ао… Чародейка при виде Дегатти весело помахала.

Непосвященному могло показаться, что фархерримы делятся на две расы – рогатых и безрогих. Причем рогатые все мужского пола и удивительно друг на друга похожи. Но все это был один и тот же демон.

Впрочем, у них действительно несколько… рас, видимо. Дегатти уже отметил, что всего разновидностей восемь – золотые, серебряные, платиновые, медные, бронзовые, оловянные, стальные, чугунные… а, и еще Кардаш. Его расе сложно подобрать название.

Забавно. Лахджа ведь тоже из другого мира, но она из серебряных – самой распространенной расы. Ильтира тоже серебряная, и еще Загак.

Впрочем, бронзовых и медных ненамного меньше. Стальные и чугунные встречаются реже, оловянные еще реже, золотые совсем редки… даже удивительно, что среди апостолов их двое.

А из платиновых Дегатти пока встречал только Такила… ну и Рокила, конечно, но они же близнецы.

Деревня изменилась с того раза, когда они с Лахджой были тут… не совсем по своей воле. Стало заметно больше построек, прибавилось детей… да и взрослых тоже.

Все-таки минуло почти девятнадцать лет с тех пор, как фархерримы вышли из чрева Мазекресс. Самым старшим их детям скоро будет восемнадцать. По законам Мистерии они год как совершеннолетние.