Текст книги ""Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Александр Насибов

Соавторы: Виталий Мелентьев,Георгий Марков,Александр Лукин,Виктор Михайлов,Владимир Максаков,Борис Краевский,Хаджи-Мурат Мугуев,Му Линь,Лев Линьков,Андрей Кучкин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 84 (всего у книги 206 страниц)

Чернявый красноармеец крикнул:

– Не отдадим! Сами их судить будем!

– Не выпустим гадов из лазарету! – поддержали его.

– Знаем, они вам мясцо, а вы их на все четыре стороны! – выкрикнул рыжий казачок, только что разговаривавший с Алексеем.

– Что-о? – Воронько повернулся к нему. – Что ты сказал?

Лапая задний карман брюк, где лежал револьвер, он шагнул к раненому.

– Они нам мясцо? Значит, нас купить можно, так, что ли?

Отпрянув назад, парень прижался спиной к товарищам.

Стало тихо. И эта внезапная тишина была пронизана таким недобрым, настороженным ожиданием, что Алексей вдруг почувствовал: Воронько делает ошибку. Столкновение с раненым в этой накаленной обстановке могло вызвать новый взрыв возмущения.

Он предостерегающе сказал:

– Товарищ Воронько!..

Но Воронько, по-видимому, и сам уже все понял. Дернув плечами, он отвернулся от рыжего и решительно поправил на боку офицерскую полевую сумку.

– Добро, пусть по-вашему! Устроим комиссию – на месте разберемся!

– Это другой разговор! – одобрительно зашумели кругом.

– С самого начала бы так!

– Грамотные есть? – спросил Воронько. – Пусть выйдут.

Он был уже спокоен, улыбался, и только усы его возбужденно топорщились.

Вперед протиснулось несколько человек. Воронько отобрал четверых, присоединил к ним чернявого красноармейца, который говорил речь, потом нашел глазами своего рыжего обидчика:

– Эй, гнедой, иди тоже в комиссию заседать!

– А на черта мне та комиссия! – отмахнулся рыжий, держась, на всякий случай, поодаль.

– Иди сам разбирайся, ежели другим не веришь.

– Мне это ни к чему. И так все известно.

– Может, еще чего узнаешь… про чекистов.

– Вы ему пожрать пообещайте, сам побежит, – посоветовал кто-то. – Он брюхом до всего доходит.

Раненые засмеялись. От недавней напряженности не осталось и следа. Рыжего стали подталкивать к Воронько.

– Да ведь малограмотный я, – отнекивался тот.

– Уразумеешь как-нибудь. Заурчит в пузе, – значит, непорядок.

Его в конце концов уговорили.

Трубным своим басом Воронько точно обрубил шум:

– Тихо! Знаете этих людей? – спросил он, указывая на «комиссию». – Доверяете им?

– Знаем!

– Люди известные!

– В таком разе кончайте базар: комиссия будет работать, остальным не соваться! Ведите на кухню!

И толпа, возглавляемая «комиссией», повалила к одноэтажному, стоявшему особнячком кухонному флигельку. У его дверей двое раненых с винтовками охраняли нерозданный обед. «Комиссия» вошла на кухню, раненые столпились в дверях, облепили распахнутые окна.

На длинном разделочном столе влажной остывшей грудой лежало сваренное мясо.

– Седайте, громодяне, – сказал Воронько членам «комиссии», – будем работать.

Алексею показалось, что матроса начинает забавлять происходящее. Воронько сел на табурет посреди кухни, положил на колени полевую сумку и уперся руками в бедра, хитро оглядывая присутствующих из-под насупленных бровей. Алексей встал у двери, помогая часовым сдерживать любопытных. «Комиссия» расселась на лавке вдоль стены.

Начался разбор дела.

Прежде всего допросили тех двух раненых, которые «накрыли» повара с поличным. Это были молоденький чубатый красноармеец с забинтованным глазом и дюжий хромой матрос в полосатом тельнике и желтых затрепанных кальсонах. Молоденький бойко рассказал, что подозрение у него вызвала солидная комплекция повара: с чего бы он был такой толстый, когда у всего трудового народа животы подводит! Не иначе – обжирается за счет раненых! С того все и началось…

– Повар-то спервоначалу нагличал, – рассказывал свидетель, – отказался мясо вешать, оттого, мол, что с обедом не поспеет. Но мы его взяли за жиры – взвесил… А как прояснилось, что не хватает, говорит—уварка. Это двадцать-то фунтов! Тут и малому дитю было бы понятно, что и как… Ты не гляди, что у меня временно один глаз остался: я и вслепую контрреволюцию разберу!

Раненые сочувственно засмеялись.

– Сколько было мяса вначале? – спросил Воронько хмурясь.

– Свежего-то? Чуть поболе семидесяти четырех фунтов, – с уверенностью ответил красноармеец. – А как сварилось, в аккурат – пятьдесят. Двадцать четыре фунта как не бывало.

Воронько почесал голову, сдвинув на сторону фуражку, и обратился к «комиссии»:

– Теперь надо другую сторону послушать… Пускай повара приведут. Только смотрите, без глупостей! Если кто тронет его хоть пальцем, с тем я отдельно поговорю! Михалев, сходи с ними, последи за порядком!

Привели повара. Неповоротливый, болезненно тучный, он мелко семенил ногами и, как улитка, втягивал голову в плечи при каждом окрике.

Его поставили перед Воронько.

– Рассказывай, кок, воровал мясо или не воровал? – приказал тот.

Повар заплакал. Дрожа обвислыми щеками, он стал клясться, что за тридцать лет работы не взял казенного ни на полушку, что мясо уварилось, что у него жена – старуха, а дочка на сносях от красного командира…

– Не заставьте безвинно пострадать, голубчики! – задыхаясь, выговаривал он. – Честно работал, видит бог!

– Знаем вашу честность! – крикнул рыжий.

Но его никто не поддержал. Раненые уже успокоились, и вид жалкого, плачущего старика подействовал на всех угнетающе.

– Отвечай, кок, – сказал Воронько, дергая себя за ус, – сколько бывает уварка?

– По-разному, голубчик, – всхлипнул повар. – Какое мясо… Другой раз и треть от всего может уйти.

Кругом зашумели.

– Ша, громодяне! – повысил голос Воронько. – Надо проверить, брешет он или нет. Свежее мясо есть еще, кок?

– В подвале, к ужину осталось.

– Давайте его сюда!

Когда мясо вытащили наверх, Воронько сказал повару:

– Режь ровно три фунта. Но, смотри, тютелька в тютельку.

Все придирчиво следили, как повар взвешивал отрубленный от тушки сочный кусок филея.

– Ставь чугунок на огонь! – распорядился Воронько. – Сейчас, товарищи, сварим этот кусок и посмотрим, сколько останется, а там решим – виноват старик или нет.

Кто-то недовольно протянул:

– До-олгая история!

Человека расстрелять, известно, быстрей, – нахмурился Воронько. – Ничего, подождешь!

– Правильно! – заговорили раненые. – Это он дельно придумал!

…Мясо варилось больше часу, и все это время члены «комиссии» и раненые, не отрываясь, следили за кипящим чугунком. По кухне растекался пар. Запахло жирным мясным бульоном. И послышались голоса:

– Ох, и жрать охота! Без обеда ведь сидим!

– Кабы не затевали бузу, давно были бы сыты!

Сварившееся мясо взвесили. В нем не хватало одного фунта и трех золотников!

Арифметикой занимались все. Имевшиеся у Воронько и Алексея карандаши разломали на шесть огрызков, каждому члену «комиссии» Воронько выдал по листу бумаги из тетради.

Когда все подсчитали, оказалось, что на общее количество мяса, предназначенного на обед уварка в двадцать четыре фунта была еще невелика, могло увариться больше.

– Ну? – спросил Воронько. – Что вы скажете, товарищи громодяне?

Члены «комиссии» переглядывались, чесали затылки.

– Кого же теперь будем судить? – продолжал Воронько. – Или, может быть, все-таки расстреляем старика? Что нам стоит?

– Ты не шуткуй! – сконфуженно пробурчал чернявый красноармеец, разглядывая исчирканную неуклюжими расчетами бумажку. – Всякое могло быть…

– Оно и видно, что всякое! – издевался Воронько. – Если черепушка не срабатывает, всего дождешься! Перебили бы людей, а после ищи виновных! А где он, главный-то свидетель? Поди-ка, поди сюда!.. Расскажи еще раз, как ты контрреволюцию разглядел?

– Братцы! – испуганно забормотал тот. – Ошибочка вышла!

Воронько сгреб его за рубаху.

– Я б за такие ошибки стрелял на месте! – свирепо раздувая усы, прогудел он.

– Почем же я знал! – оправдывался красноармеец. – Да я в жисть столько мяса не варил! Кто ж его, чертяку, ведал, что оно такое уваристое!

– А что, – обратился Воронько к раненым, – может, научим его кухарить, чтоб в другой раз не ошибался? Запихнем в чугунок и посмотрим, сколько от него останется?

Грянул хохот:

– Ото, сказал!

– Ай да чекист!

– Отпусти его: он костлявый—навару не будет! Смеялись все – и члены «комиссии», и раненые, и чекисты, – смеялись весело, от души, охваченные одним чувством радостного облегчения. Повара хлопали по круглым плечам, и он тоже улыбался, вытирая фартуком дряблое лицо, к которому вернулся его естественный багровый оттенок.

Вспомнили о других арестованных. Толпа повалила к подвалу. Врачей торжественно извлекли на свет и, – растерянных, ничего не понимающих, – обступив со всех сторон, повели через двор в здание госпиталя…

– Пошли, Михалев, – сказал Воронько, взглянув на карманные часы, – сколько времени потратили!

Возле ворот их догнал рыжий казачок:

– Эй, постойте!

– Чего тебе?

Рыжий подошел и, виновато заглядывая в глаза, попросил:

– Ты прости, брат, сбрехнул тогда не подумавши…

– Иди уж, голова! – сказал Воронько благодушно. – За глупость только и прощаю… Я ведь сразу сообразил, что повар не виноват, – говорил он, когда вышли за ворота. – Сам когда-то в подручных состоял у корабельного кока, разбираюсь.

Алексей улыбался. На душе у него было празднично, а отчего, он и сам не мог бы объяснить. Никого они не изобличили, никого не арестовали, не раскрыли никакого заговора… Но все-таки то, что они сделали, было настоящим чекистским делом, и человек, шагавший рядом с ним, был хорошим, настоящим человеком…

ИСТОРИЯ С ПРИКАЗОМ

Днем одиннадцатого июля Брокман укатил на автомобиле в Николаев в губчека. На следующее утро он вернулся, вызвал к себе всех сотрудников отдела по военным делам и шпионажу и приказал доложить обстановку.

Докладывал Величко.

За сутки, что Брокман отсутствовал, произошло одно чрезвычайное событие, в котором снова был замешан начальник авиационного отряда Филиппов.

Летчики получили приказ разведать и засечь огневые точки противника, так как, по имевшимся сведениям, белые получили подкрепление. Выполнить приказ по ряду причин можно было только во время артиллерийской перестрелки.

Весь день самолеты авиаотряда стояли наготове. Наша артиллерия настойчиво долбила левый берег, пытаясь вызвать ответный огонь, однако противник не отозвался ни одним выстрелом. К вечеру, когда смерклось, Филиппов решил, что на сегодня обойдется без полетов. Летчиков он распустил по квартирам, а сам с какими-то дружками напился до потери сознания. Именно в это самое время белые открыли такой огонь, какого не было ни разу с тех пор, как врангелевский фронт придвинулся к Херсону. При этом они вели точный, прицельный огонь по новым позициям нашей артиллерии, которая только за день до того была передислоцирована.

В результате им удалось накрыть нашу плавучую батарею, стоявшую на реке Кошевой, и она затонула со всеми своими 130-миллиметровыми орудиями.

Когда Филиппов, отоспавшись, узнал, что произошло, он, ни с кем не согласовывая своих действий, поднял весь отряд в воздух и долго, яростно бомбил скопления лодок, приготовленных врангелевцами для переправы.

– Филиппов арестован? – спросил Брокман.

– Нет.

Брокман сказал Курлину:

– Поезжай на авто, доставь его сюда немедленно. Когда Курлин вышел, Величко продолжал доклад.

– Прошедшей ночью на берегу снова была замечена световая сигнализация. Впервые ее увидели с неделю назад в районе Забалки. С тех пор сигнализация несколько раз повторялась. Засады и облавы пока не дали результата.

– Где вчера сигналили? – спросил Брокман, подходя к висевшей на стене карте Херсона.

Величко показал. Брокман отметил это место кружком с цифрой 5 в середине. Четыре таких же кружка с номерами уже стояли вдоль днепровского берега.

– В котором часу?

– Как и раньше, между двенадцатью и часом.

– А что передают, выяснили?

– Данные о расположении нашей артиллерии, – сухо покашливая после каждой фразы, ответил худющий большеглазый Табачников. – Белые всегда прекрасно осведомлены обо всех изменениях в наших позициях… Объективно преимущество в артиллерии на нашей стороне, а пользы мы имеем от нее гораздо меньше, чем они, ввиду особенности позиций… Их батареи укрыты в плавнях, а наши стоят почти на городских улицах. Мы стреляем в сущности наугад, а они засылают сюда одного шпиона – и город перед ними как на ладони…

– Одного шпиона, – повторил Брокман.

– Совершенно очевидно… От него они и получают ориентиры для стрельбы.

– Я говорю: все ли делает один шпион? Боюсь, что их тут целая шайка. Вот что я хотел сказать вам. – Брокман подошел к столу и достал из ящика исписанный на машинке лист. – Несколько дней назад Филиппов получил приказ из Николаева со всем отрядом вылететь в тыл на новую базу. Я этот приказ отменил, как не соответствующий генеральному плану военных действий, отменил самовольно и ждал: гроза будет. Проходит день, второй, неделя, а грозы нет. И вообще в документах из Николаева о том приказе ни слова. Непонятно… В Николаев я поехал специально, чтобы выяснить, в чем дело. И выяснил… – Брокман переложил с места на место промокательный пресс, с силой задвинул приоткрытый ящик стола. – Никакого приказа Филиппову не было! Да, да, совсем не было! Приказ фиктивный, подписи подделаны, и только печать настоящая. Вот он.

Бумага пошла по рукам. «Приказ» был оформлен на совесть: исходящий номер, две подписи – начальника штаба и секретаря, даже какая-то неясная, но убедительная на вид пометка красным карандашом в верхнем углу, наискосок.

– Теперь дальше… Всю обратную дорогу думал: зачем они это затеяли? Допустим, что Филиппов не показал бы мне тот приказ и улетел в Николаев… А там, кстати, сказано прибыть четвертого июля к шести часам ноль-ноль минут, то есть на рассвете… Через час, самое большее через два часа, подделку обнаружили бы, и отряд вернули бы в Херсон. Все это они, конечно, понимали. Значит, им надо было удалить отряд из Херсона на три – четыре часа. Зачем? Потом вспомнил: как раз четвертого на рассвете белые делали попытку перейти Днепр, помните?

– Верно, четвертого.

– Вот и ответ: хотели избавиться от нашей авиации на время переправы. Это—первая причина. Но возможна и вторая: я думаю, что самому Филиппову с его летчиками на новом месте готовилась теплая встреча. Могли бы не вернуться назад.

– А Филиппова вы не подозреваете? – спросил Табачников.

Брокман ответил не сразу:

– Я лично думаю, что Филиппов не предатель. Посудите сами. Во-первых, он мог не показывать мне приказа или, показав, все-таки улететь. Во-вторых, в бою он орел – ничего не окажешь. А в-третьих, предатель сел бы на свою машину, махнул хвостом, и лови его в облаках!.. С другой стороны, конечно, есть основания для недоверия: много стал пить. Зазнался. Чувствует, что заменить некем. Ну ладно, все это мы проверим. Какой вывод можно сделать сейчас? В Херсоне действует шпионская группа, у которой есть агентура в штабе тыла. Губчека в Николаеве уже занялась ею. Теперь здесь… Времени у нас в обрез, скоро начнется наступление, так что надо спешить. Вот вам след: сигнальщик. Позор! Под самым носом шпион выдает нас противнику! Найти его во что бы то ни стало! Ясно тебе, Величко? Кому поручишь исполнение?

Величко, по-видимому, уже думал об этом.

– Воронько и Михалеву, – ответил он. – Остальные сейчас все заняты. Табачников с саботажем в упродкоме не развязался, а Курлин завтра-послезавтра будет брать шайку анархиста Тиунова. Их снимать нельзя.

– Хорошо, – сказал Брокман, повернувшись к сидевшим рядом Воронько и Алексею. – Не подведете? Это, пожалуй, сейчас самое важное для нас.

– Сделаем, – пробасил Воронько. Алексей наклонил голову.

Брокман заговорил об анархисте Тиунове, и пока Величко разъяснял ему какие-то подробности, Алексей, не слушая, смотрел на карту Херсона и думал о предстоящем деле.

Председатель был прав: начинать следовало с поимки сигнальщика. Связь с белыми, передача им военных сведений были завершающим звеном шпионской работы. Пресечь эту связь – значило сделать бессмысленными все усилия шпионов. Но как это сделать? По кружкам на карте было видно, что шпион никогда не являлся дважды на одно место. Где его ловить? Какую точку на длинной линии днепровского прихерсонского берега он изберет сегодня?

Вернулся Курлин.

– Привез, – коротко сказал он и положил на председательский стол летный планшет и маузер Филиппова.

ДОПРОС ФИЛИППОВА

Летчик вошел, сопровождаемый двумя оперативниками. Оглядев сидевших в комнате чекистов, он проговорил, насмешливо растягивая губы:

– Здравия желаю!

Никто не ответил на его приветствие. Брокман сказал:

– На этом и закончим, товарищи, можно разойтись. Все, кроме Величко, Алексея и Воронько, ушли.

Брокман указал Филиппову на табурет:

– Сядь.

Тот сел, закинул ногу на ногу и аккуратно натянул на колено свой кожаный шлем. Видно было, что предстоящий разговор нисколько его не тревожит.

– Несколько вопросов к тебе, Филиппов, – сказал Брокман. – Ты помнишь, какого числа получил приказ о вылете в Николаев?

– Тот, что ты отменил? Помню. Третьего… Ан, нет, второго июля вечером.

– Где ты получил этот приказ?

– Как это – где? В штабе, конечно.

– В штабе? Припомни-ка лучше: ты сам его получал или тебе доставили?

– Постой, постой!.. Действительно, принесли на квартиру…

– Кто – ординарец, курьер?

– Убей меня бог, не помню. Да на что тебе?

– Вопросы будешь задавать после! Сейчас я спрашиваю! – Голос председателя ЧК прозвучал резко, как металлический лязг.

Насмешливое, подчеркнуто беззаботное выражение растаяло на лице Филиппова.

Он ожидал, что Брокман будет распекать его за вчерашнее пьянство, из-за которого не состоялись полеты. Подобные разносы нередко устраивались ему и в штабе херсонской группы и в Особом отделе 6-й армии. Ему не привыкать было к домашним арестам, к тому, что у него отнимали оружие, крыли непечатными словами и даже грозили расстрелом. Опытный пилот, сильный и по-настоящему бесстрашный человек, Филиппов был незаменим как командир авиационного отряда и знал это. С ним носились, его восхваляли, о подвигах его летчиков рассказывали легенды. И Филиппов занесся. С начальством он вел себя вызывающе. В штабе фронта скопилась уже изрядная пачка рaпортов о его поведении, о самовольном изменении, а то и просто невыполнении приказов. Но это Филиппова не беспокоило.

Скандалы обычно заканчивались так: возникала неотложная потребность в авиационной разведке, его вызывали в штаб, строго-настрого предупреждали, что прощают в самый что ни на есть последний раз, возвращали оружие, и инцидент считался исчерпанным до следующего случая.

На этот раз было иначе. Брокман не распекал его: он допрашивал. И по голосу председателя ЧК летчик понял, что дело не шуточное.

– Постарайся вспомнить, при каких обстоятельствах ты получил приказ.

Филиппов потер лоб:

– Сейчас припомню… Второго вечером я был в Маркасовском… Точно! Вспомнил. Был я в тот вечер у одной своей… ну, как тебе сказать… знакомой. Туда мне и принесли пакет.

– Прямо к этой знакомой?

– Ну да. Не впервой. В штабе всегда знают, где меня искать.

– Вот как? Значит, ты с нею давно знаком?

– Давно не давно, а недели две есть.

– Как ее звать?

– Дунаева Надежда.

– Где живет?

– Да на кой тебе, скажи на милость? – развел руками Филиппов. – Или отбить хочешь? Не выйдет!

– Я спрашиваю: где она живет? – повторил Брокман. – Мне с тобой шутки шутить некогда!

– Тьфу ты! Ну, в Маркасовском переулке, дом пять.

Алексей и Воронько записали. Филиппов сидел к ним спиной и ничего не видел.

– Объясни мне такую вещь, – сказал Брокман. – Связные из штаба знают тебя хорошо. Они даже секретные пакеты носят на квартиру к твоей знакомой. Как же случилось, что ты их в лицо не запомнил?

– Что ты от меня хочешь, товарищ председатель? – запальчиво сказал летчик. – Что ты меня ловишь, не пойму! Да я всех связных знаю наперечет! Говорю тебе: не помню, кто в тот вечер приходил, потому что был не в себе…

– Пьян, что ли?

– Ну, пьян!

– Ах, вон что! А может быть, твоя знакомая… эта… запомнила?

– Почем я знаю! Спросите у нее… Только не думаю. – Филиппов натянуто усмехнулся. – Я ведь тогда не один пил, сам понимаешь…

– По-онимаю! – протянул Брокман. – Теперь понимаю.

Он достал свою глиняную трубку, набил ее и закурил. Все молчали. Филиппов дробно стучал носком сапога по паркету. Он заговорил первый:

– Может быть, ты все-таки объяснишь, что случилось?

– Придет срок, объясню. Сначала расскажи мне, уважаемый командир авиаотряда, как ты вчера помог белякам потопить нашу артиллерию?

Лицо и шея летчика медленно налились кровью. Он криво улыбнулся. Начиналось то, чего он ожидал с самого начала: нахлобучка за вчерашнее пьянство. И хотя Филиппов чувствовал себя виноватым, это все-таки было лучше, чем непонятный допрос.

– Ты слова-то выбирай, – сказал он. – До сих пор белякам моя помощь боком выходила…

– И еще расскажи, – продолжал Брокман, точно не слыша его, – как. ты, летчик и командир Красной Армии, хлестал самогонку, когда твое место было в бою? Это как называется, трусость или осторожность?

– В трусости меня упрекаешь?

– Я не упрекаю. Пусть тебя знакомая упрекает. Я интересуюсь: если не трусость, значит, просто предательство? Или как? Приказ ты не выполнил, артиллерию белых не засек, подавить их огонь не пытался, бомбы раскидал по пустым лодчонкам! Как это называется?

Филиппов хотел что-то сказать, но Брокман не дал:

– Ты посмотри на себя, Филиппов, каков ты есть со стороны! Большевик, питерский! А сейчас на кого ты похож? Зазнался? Революцию в самогонке топишь? Да знаешь ли ты, что под тот самогон враги из тебя петрушку сделали!

– Но, но, Брокман, ты полегче!

– Не веришь? Думаешь, для красного словца сказал? Вспомни, сколько раз ты из-за пьянки не выполнял приказа?

– Что пил – моя вина, – проговорил Филиппов, – а петрушкой я ни для кого не был…

– Я с тебя вины не снимаю, – отчеканивая каждое слово, сказал Брокман, – за нее ты еще ответишь. А что тобой враги вертят как хотят – это уже факт. Ты знаешь, что приказ, который я отменил, был предательский?

– Слышал уже!

– Не то ты слышал! В штабе и не думали переводить твой отряд в тыл!

– Как так?

– А вот так-то!

И Брокман в нескольких словах рассказал о своей поездке в Николаев и о том, что он там выяснил.

Филиппов слушал, уронив на колени тяжелые руки. Он был поражен.

– Забыл, в какое время живем? – говорил Брокман. – Кругом враги, за каждым шагом следят, только и ждут, что кто-нибудь оступится. Им наша авиация, как кость в горле: руками ее не достанешь, пулей не собьешь, ан, нашли средство: самогонка! Когда они затевали эту штуку с приказом, у них расчет был верный. Во-первых, Филиппов пьяница. С пьяных глаз не разберет, откуда ветер дует. Во-вторых, зазнался, начальство ни в грош не ставит. Находка, а не человек! Живешь ты разнузданно, шляешься по бабам. Иного на твоем месте, возможно, они и убить попытались бы, а тебя – нет. Зачем тебя убивать? Ведь тогда другого назначат, покрепче. А ты им в самый раз. Вроде и есть у красных авиация и нет ее: в нужный момент командир пьян в доску. И подсунуть ему можно что угодно…

– Хватит! – глухо проговорил Филиппов. Загорелое его лицо приобрело землистый оттенок. – Хватит, Брокман!

– Нет, не хватит, уважаемый! Придется тебе все выслушать! Долго с тобой цацкались: орел, видишь ли! Птица, а не человек, ему больше позволено… Птица, да не та. Петух, а не орел! Ну, что мне с тобой делать? Под революционный трибунал подвести, что ли?

Филиппов только передернул плечами.

– Что молчишь? Нечем крыть?

– Что тебе сказать, председатель… – сквозь зубы произнес летчик. – Хочешь – отдавай под трибунал. Заслужил… На этот раз заслужил, сам знаю… Но только я ни сном ни духом… Правда! Что ты так смотришь на меня?! – вдруг крикнул он. – Не веришь?

– Не ори, – тихо сказал Брокман, – от крика убедительней не будет. С кем ты пьянствовал последнее время?

Филиппов назвал несколько фамилий. Это были в основном известные чекистам штабные работники.

– А случайных собутыльников не было?

– Нет.

– Врешь?

– Правда не было…

– Так… Еще вопрос, – сказал Брокман. – Ты расписывался в получении приказа?

Филиппов несколько секунд напряженно смотрел в одну точку, шевелил губами, потом безнадежно покачал головой:

– Нет, не помню…

– А Дунаева не могла подсунуть тебе, пьяному, тот приказ?

– Куда ей! – отмахнулся Филиппов. – Она баба добрая и глупая.

– А может быть, все-таки?

– Нет, нет, не думаю.

– Кто тебя с нею познакомил?

И этого Филиппов припомнить не мог. Устраивали как-то выпивку по-домашнему, пригласили знакомых женщин, пришла и Дунаева, с кем? – не до того было…

– Ну ладно, хватит. – Жмуря от дыма один глаз, Брокман, точно прицеливаясь, некоторое время смотрел на летчика. – Выйди-ка в коридор, посиди, вызовем, когда понадобишься…

Мнения разошлись. Воронько шумел:

– Судить сукиного сына! Совсем распоясался, думает, управы на него нет!

Величко считал, что Филиппов – человек хотя и распущенный, но честный и что его следует не судить, а проработать по партийной линии.

Алексей был согласен с Величко. Наказывать военного человека за дисциплинарные проступки – дело командования, а не ЧК.

– Я о другом думаю, – задумчиво проговорил Брокман. – «Приказ» Филиппов получил второго вечером. Расписывался за него или нет – не помнит. Наверно, нет, а человека, принесшего пакет, он, скорее всего, вообще не видел. Пакет, видимо, приняла хозяйка. Надо бы ее допросить, авось хоть приметы опишет.

– Допросить не долго, – заметил Воронько. Величко, задумавшись, смотрел в окно на зеленую ветку акации, которая терлась о подоконник. Алексей, насупившись, чувствуя себя неловко под пытливым, изучающим взглядом председателя, сказал:

– Я бы эту женщину пока не трогал.

– Почему?

– За ней надо незаметно понаблюдать. В тот вечер она была наедине с Филипповым… Я думаю: не нарочно ли она его спаивала? Вот и у вас, товарищ Брокман, было сомнение, что это она подсунула пакет…

– Пока будем следить, много времени уйдет, – возразил Воронько. – А кабы знать приметы, так я того типа за день, за два изловил.

– Что – приметы! – сказал Алексей, ободренный молчаливым вниманием Брокмана и Величко. – Приметы можно изменить, а если Дунаева шпионка, она все равно правды не скажет.

– Михалев прав, – заговорил Брокман, – в этом деле зацепок мало: сигнализация на берегу да история с Филипповым, и относиться к ним надо осторожно. Если Дунаева ни при чем, цена ее показаниям не велика: что она запомнила спьяну! Если же она не так проста, как кажется Филиппову, тогда ее допрос насторожит всю шайку, и с нею прекратят связь. Я придерживаюсь такого мнения: Филиппова мы сейчас отпустим. Его арест тоже может вызвать подозрение. Я позвоню в штаб, скажу, что политической подкладки в его действиях нет, и пусть они поступают с ним, как найдут нужным. А ты, Величко, предупреди его, чтобы не болтал о нашем разговоре. Будут спрашивать – пусть говорит, что песочили за пьянство, такое уже бывало… Впрочем, я сам поговорю с ним. Теперь насчет Дунаевой, – Он посмотрел на Алексея. – Раз надумал, сам и займись. Только помни: ей и присниться ничего не должно.

– Понятно.

– Но все это дело второе. Вы мне сигнальщика изловите!

НОЧНЫЕ СИГНАЛЫ

План поимки сигнальщика был простой и, по сути дела, единственно возможный. Для лучшего не хватало людей. Воронько и так с большим трудом удалось собрать только семь человек: Никиту Боденко, Федю Фомина и пятерых ребят из ЧОНа,[18]18
  ЧОН—части особого назначения.


[Закрыть] боевых, но малоопытных. Чоновцев еще днем посадили в засаду поблизости от тех мест, где раньше были замечены сигналы. Остальные должны были с наступлением темноты патрулировать вдоль берега. Разделились попарно: Воронько с Боденко, Фомин с Алексеем.

Кружки на председательской карте, отмечавшие места сигнализации, тянулись вдоль берега неровным прерывистым рядком. Гуще всего они стояли вблизи вадоневских верфей. Пустовато было в окраинном районе берега – в Военном Фортштадте – всего два кружка. Здесь, в наибольшем промежутке между кружками, наметили первый участок патрулирования. Его поручили Алексею и Фомину.

Воронько и Боденко взяли на себя большой участок, включавший верфи, Воронцовский спуск к порту и самый порт, а также базарный пустырь на берегу реки Кошевой, которая широким рукавом отходит от Днепра. Эти места шпион еще ни разу не использовал, как, впрочем, еще и многие другие, но здесь, особенно на базаре, имелись развалины, которые, по мнению Воронько, как нельзя лучше подходили шпиону для сигнализации…

Три ночи подряд чекисты упрямо ходили по темному, изрытому снарядными воронками берегу, а по утрам, возвратившись в ЧК, избегали встречаться с Брокманом. За это время на председательской карте появилось еще два кружка с номерами 6 и 7.

– Может быть, переменить место? – предлагал Алексей.

– И не думай! – урезонивал его Воронько. – Потерпим еще. Рано или поздно, а он наколется!

Четвертая ночь выдалась беззвездная и тихая. Алексей с Федей Фоминым три часа бродили вдоль Днепра. Место было пустынное, не охранявшееся войсками.

Артиллерия постреляла перед вечером и умолкла. Попискивали шальные пули, залетавшие из-за реки.

Прибрежный поселок был сильно разрушен артиллерией, и жители давно покинули его, перебравшись в более спокойные районы, ближе к городскому центру. Ветерок, настораживая, шелестел чем-то на широких, заваленных обломками пустырях. Пахло гарью. За пустырями грудились городские дома, темные, будто затканные плотной непроницаемой тканью. Малейший огонек на их фоне был виден издалека.

Чекисты шли медленно, часто останавливались и подолгу стояли неподвижно, сдерживая дыхание, точно желая раствориться в ночи, в ее черноте и безмолвии. На исходе третьего часа оба уже не верили в то, что шпион обнаружит себя сегодня: его излюбленное время, по расчетам Алексея, давно миновало. И все-таки, когда под ногами зазевавшегося Феди Фомина громко заскрипела галька, Алексей так напомнил ему о серьезности момента, что тот потом долго потирал ушибленный бок. И оказалось, что это была не лишняя предосторожность.

На одном из пустырей стоял низкий, крытый соломой бревенчатый амбар, непонятно каким чудом уцелевший среди общего разрушения. Он стоял на взгорке, обратив к Днепру пустой треугольный провал чердака. Здесь, на чердаке, прикрытый по сторонам соломенными скатами крыши, и устроился шпион.

Первым его присутствие обнаружил Федя Фомин, который шел чуть впереди Алексея. Он ахнул от неожиданности, и Алексей, еще не поняв в чем дело, сердито зашипел:

– Тише, ты, ходить не умеешь!

И вдруг откуда-то сбоку его точно ударила по глазам короткая световая вспышка.

Алексей схватил Фомина за плечо и пригнул к земле.

Прошло несколько мгновений, и снова вспыхнуло раз, другой, третий… Потом, после небольшой паузы, вспышки – то короче, то длиннее – замигали непрерывно. Теперь можно было разглядеть, что их источник находится совсем близко – до него не было и полутораста метров – и что это фонарь, обыкновенный железнодорожный фонарь, с четырехугольным стеклом и коптящим в середине свечным огарком. Его, видимо, прикрывали чем-то. Темнота плавно смыкалась и размыкалась, пропуская аккуратно отмеренные порции неяркого света.